Читать онлайн "Последний из Монсальвата"

Инспектор Леониду сразу не понравился. Он был суетлив, постоянно чтото переспрашивал, вставлял по ходу разговора какието многозначительные намеки, подмигивал – мол, дорогой мой директор колледжа, мыто с тобой два тертых калача, нам ли не знать, что вся эта беседа гроша ломаного не стоит, и яйца выеденного не стоит, и игра свеч не стоила. Все потому, что ты, дорогой мой директор колледжа, и персонал твой, все эти мальчики и девочки недавно из педагогических институтов, работой в школе пока не попорченные, обязательными программами министерства образования не придавленные, честные, наивные, желающие не просто денег заработать, а всерьез верящие в какуюто миссию, видящие в работе с детьми благородную цель, и вообще с шильями в задницах, и сами детишки в вашем колледже – вы все уже проиграли.

Леониду инспектора было немного жаль. Всетаки тот просто выполнял свою работу и искренне верил в то, что приносит пользу обществу.

И еще не знал, что ничего у него не выйдет.

– Знаете, – инспектор чуть подался вперед, положил ладони на край стола и проникновенно взглянул Леониду в глаза, – жалобы всякие поступают на ваш колледж.

– Правда? – вежливо удивился Леонид.

– Сомневаетесь? А вы не сомневайтесь, господин директор, не сомневайтесь, жалобы получены, жалобы зарегистрированы, а это значит, что жалобы должны быть рассмотрены. – Инспектор пару раз кивнул, словно стараясь придать значимости своим словам, и легонько улыбнулся. – Но вы не бойтесь, господин директор, вы же понимаете, работа у нас такая. Сказали – проверить, значит, будем проверять. Если у вас все в порядке, а сигналы, так сказать, не подтвердятся – так и запишем. Правильно ведь?

Он подмигнул Леониду и снова улыбнулся.

Врешь, подумал Леонид. У вас уже все подготовлено. Есть проект приказа о закрытии школы. Приказ еще не подписан, но вы вотвот подсунете его Гонтмахеру. Гонтмахер – неплохой мужик, но в его годы не кидаются грудью на амбразуру. В его годы мечтается о пенсии, счастливой старости, укрытых шотландским пледом коленях и ораве внучат. Конечно, Гонтмахер поломается для виду – а потом, плюнув на все, поставит размашистый росчерк.

Вернее, поставил бы, если бы не некоторые обстоятельства, о которых не знают ни Гонтмахер, ни назойливый инспектор, ни те, кто его прислал, ни родители учащихся в колледже детей, строчащие дурацкие жалобы.

Леонид подмигнул инспектору. Тот расплылся в довольной улыбке.

– Мы же понимаем друг друга, господин директор? Вот и чудненько. Значит, проверка начнется с понедельника. Понедельник, конечно, день тяжелый, но ничего не поделаешь. Дура лекс сед лекс, так ведь?

– Так, – подтвердил Леонид, думая про себя: «Пора бы тебе и честь знать».

Он встал и протянул инспектору руку:

– Значит, в понедельник?

– Так точно, господин директор.

Инспектор тоже поднялся, шутливо козырнул и вновь подмигнул Леониду.

Его улыбочки и подмигивания начинали раздражать. Леонид мужественно терпел.

Ладно, подумал он. Ладно. До понедельника еще уйма времени. Вечер пятницы, суббота – целые сутки, да воскресенье – еще одни сутки. Но на самом деле все решится гораздо раньше. Бедняга инспектор, как же он удивится, когда в понедельник с утра ему будет предъявлена бумага от Гонтмахера, в которой общечеловеческим по белому сказано будет: проверку отложить до последующего распоряжения. А к тому моменту, как появится последующее распоряжение, либо падишах умрет, либо ишак издохнет. Либо еще чтонибудь случится.

Будем уповать на будущее, да и сами плошать не станем.

Инспектор терпеливо ждал.

– Вы меня не проводите, господин директор?

– Да, конечно, – рассеянно ответил Леонид.

Он открыл дверь, пропустил инспектора в приемную. Там сидела Машенька, юная чернокудрая богиня, которую господин директор колледжа для особо одаренных детей «Надежда» Леонид Гриневский не без оснований почитал главным человеком в колледже. Он ни секунды не сомневался, что, случись ему умереть, умница Машенька вполне сможет взвалить на свои изящные плечики груз управления колледжем. И нести его столь долго, сколько будет нужно.

При условии, что всякие дуры не будут писать жалоб, а подмигивающие суетливые инспекторы не станут приходить с проверками. Здесь Машенька уже не справится. Именно поэтому Леонид был директором, а она – лишь секретаршей.

– Вы уже уходите? – поинтересовалась она.

– Нет, Мария, – при посторонних он никогда не называл ее Машенькой, – немного еще поработаю. Сейчас провожу вот господина инспектора – и обратно, корпеть над бумагами. А вы что не идете домой? Рабочий день заканчивается.

– Мне тут тоже… – смутилась Машенька. – Немного доделать… И пойду. Ничего, что я задержусь?

Леонид прекрасно знал, что Машенька в него до одури влюблена. И безумно обижена, хотя и пытается виду не подавать. Она искренне недоумевала, почему господин директор старательно не обращает на нее внимания.

Потому что права не имею, напомнил себе Леонид. Потому что лучше тебе, Машенька, не знать обо мне ничего лишнего. Найди себе мужчину, умного, богатого, который накинет на твои божественные плечики песцовую шубку, на шейку наденет бриллиантовое колье и сделает все, чтобы ты забыла о необходимости самой зарабатывать на жизнь.

Я не для тебя.

Извини.

Тем, кто слышал колокол Монсальвата, не стоит связываться с женщинами надолго и всерьез. А поиному с тобой – это уже будет нечестно.

– Ничего, Мария, – разрешил он. – Идемте, идемте, господин инспектор.

Инспектор подмигнул Машеньке. Та сделала вид, что ничего не заметила.

– До встречи, сударыня, – улыбнулся он. – Я к вам в понедельник с проверочкой, знаете ли. Будьте готовы.

– Хорошо, – спокойно ответила богиня и секретарша. – Приходите. У нас все в порядке, сами увидите.

Леонид слегка подтолкнул инспектора к выходу.

Ничего, Машенька. Не будет никакой проверки. Потому что я так решил. И сделаю все, что от меня зависит, чтобы так оно и было.

Если только…

Если только у Люцифера нет в рукаве какогото козыря, о котором я еще не знаю.

Меч его звался Нагуаль. Дочерна выгоревший под жарким солнцем Астурии испанец дон Хуан выковал этот клинок из полосы лунного света. Дон Хуан ковал меч для себя, но случилось так, что ему пришлось покинуть Монсальват. Он не предполагал, что меч понадобится, и оставил его в замке, но в далекой заморской стране дону Хуану было суждено сойтись в поединке с Каменным Командором. Причиной раздора была женщина, и, хотя она уступала красотой Елене Троянской и войн изза нее не случалось, все же пролилась кровь. Дон Хуан пал у порога ее опочивальни, а Каменный Командор переступил через его тело, чтобы вступить во владение тем, что выиграл.

Оставшийся без хозяина меч выбрал себе нового владельца.

У ворот Эдемского сада царила осень.

Люцифер явился раньше и в ожидании Леонида неторопливо прохаживался туда сюда, заложив руки за спину. Под ногами шуршало огненнорыжее золото листьев.

На Люцифере был длинный черный плащ с высоко поднятым воротником и шляпа. Он сунул руки в карманы, чуть сгорбился и был похож на американского гангстера времен сухого закона.

– Тебе опять чтото нужно, – вздохнул Люцифер.

– Мне всегда чтото нужно.

– Хорошо. Когда?

– В любой момент. Когда вам, – Леонид сделал ударение на слове «вам», – будет удобно. Рабочая неделя закончилась, можно заняться другими делами.

– Понимаю, понимаю, – сочувственно покачал головой Люцифер. – Достали глупые, ненужные проверки. Достало начальство, которое пытается усидеть на двух стульях сразу, угодить и вашим, и нашим. И родители достали, которые с какогото перепугу решили, что лучше знают, как воспитывать своих детей. Один ты – чист и невинен.

– Не ерничай. Ты прекрасно знаешь, о чем речь.

Люцифер остановился.

– Знаю, – негромко сказал он. – Лучше всех знаю. Лучше всех прочих знают друг друга только враги. Как тебе оксюморон?

– Я не ценитель, – помотал головой Леонид. – Плохо разбираюсь в искусстве во всех его проявлениях.

Люцифер коротко хохотнул.

– Что, и опера тебе не понравилась?

– Какая опера? – не понял Леонид.

– Ну, та самая. Которая про тебя. Забыл уже? Не так ведь много лет прошло. Ну, по нашим меркам, конечно.

– А, вот ты о чем. Да, почти забыл. Не понравилось. Мало правды, много лишней романтики. Ты же в курсе, что на самом деле было гораздо больше крови и гораздо меньше любви. Она меня не очень то любила, вышла замуж только потому, что так полагалось. Нужен был кто-то, кто даст герцогине шанс, кто поможет ей занять трон и удержать его. А потом… – он пожал плечами. – Потом она могла справиться сама. Неглупая, между прочим, была женщина. И что я мог ей сказать, когда она поинтересовалась бы, почему я не старею?

– Рассказал бы ей правду. Нет ничего лучше правды.

Леонид внимательно посмотрел в глаза собеседника.

– Сдается мне, ты пытаешься меня искушать?

– Пытаюсь, – кивнул Люцифер. – У меня работа такая. Не забыл? Без выходных и отпусков.

– На меня твои фокусы не действуют. Об этом ты не забыл? – в тон ему ответил Леонид.

– А я без фокусов. Сказал же, что лучшее оружие – это правда. Ты ведь ничего тогда не сказал герцогине, так что откуда тебе знать, повредило бы ей это знание или нет? Может быть, повредило бы. А может быть, и нет. В итоге ты постоянно бегаешь от женщин, боясь, что тебя неправильно поймут. Только именно этого ты и добиваешься: понимают тебя в итоге всегда неправильно. Вот и твоя секретарша, как там ее… Мария, да?

– Да, – сухо подтвердил Леонид.

– История повторяется. Насколько я помню, не первый раз. Она любит тебя, ты боишься сделать ей больно, уходишь в сторону, старательно делаешь вид, что не понимаешь, не замечаешь ничего, – а в итоге делаешь ей еще больнее.

Чего он добивается, подумал Леонид. Любое слово рыцаря Агарты, любой поступок рыцаря Агарты всегда чтонибудь значит. Тем более слова и поступки Люцифера, первого среди них. Не останься Леонид последним, глядишь, ему никто и не оказал бы такой чести, как общение с главой рыцарей Агарты. Забавно. Первый снисходит до последнего, оказывая ему своего рода честь. И, наверное, ожидая, когда последнего не станет.

Одно радует: Леонид уже несколько столетий путает его планы, отказывается оправдывать его ожидания. А если будет позволено, то эта игра продлится еще долго. И тогда, может быть…

– Что задумался? – усмехнулся Люцифер. – Я прав? Конечно, прав. Просто тебе страшно в этом признаться. Страшно признаться в том, что я, искуситель, коварный злодей, воплощение Зла, знаю, как все на самом деле. И ты, герой, защитник, спаситель и все такое прочее, не можешь с этим ничего поделать. Или…

Люцифер замолчал. Перевел взгляд на ворота Эдема. Ажурная решетка взметнулась высоковысоко, под самые небеса, щекоча их остриями тонких пик, из которых была собрана. Осень заканчивалась перед решеткой, и сквозь нее было видно лето. Недоступное людям. Недоступное Леониду. Недоступное Люциферу. Доступное только Богу.

Ангел с пламенеющим мечом стоял чуть в стороне от ворот. Сколько Леонид ни приходил сюда, столько ему казалось, что ангел – просто искусно выполненная статуя. Лишь присмотревшись, удавалось разглядеть, что ветер легонько ворошит кончики перьев на крыльях. Удавалось разглядеть, что ангел дышит – едваедва. Как то раз Люцифер обмолвился, что видел, как ангел моргнул.

Врал, наверно.

– Ты ведь можешь попросить. Ты ведь уже просил. Он, – Люцифер подчеркнул это слово, – всегда тебе отвечает. А плата не так уж велика, скорее всего.

– Что ты знаешь про плату? – спросил Леонид.

– Многое. Ангел, назначенный делать грязную работу, не может не знать про плату.

Леонида поразило, с какой болью это сказано.

Эта боль была правдой? Или очередным оружием в умелых руках того, кто тысячи лет служил искусителем? Кто участвовал в вечной борьбе между Монсальватом и Агартой в те времена, когда не родился Леонид, и отец Леонида, и отец отца Леонида, и много-много других людей…

Колокол Монсальвата звонил не умолкая. Помнится, когда отец впервые рассказал Леониду про колокол, мальчик удивился: неужели на свете действительно творится столько зла, столько беззаконий, неужели каждая молитва, каждая просьба, каждый призыв к небесам откликаются здесь?

Настало время – и он убедился в этом сам.

Когдато залы Монсальвата были полны людей. Кто – о из них был старше Леонида, кто-то – младше, кто-то был его ровесником. Он до сих пор помнил их всех – Титуреля, Парсифаля, Кардейса, Ланселота и многих других.

Но шли годы, и людей становилось меньше. Годы не властны над рыцарями Монсальвата, но любого из них можно убить. И не только вечное соперничество с воинами Агарты было тому виной. Рыцари Горы Спасения призваны были защищать тех, изза кого волшебный колокол постоянно наполнял замок гулким звоном. Случалось так, что они побеждали. Случалось так, что они проигрывали.

Колокол продолжал звонить.

И пришел день, когда Леонид остался один.

Колокол звонил не умолкая.

Последний рыцарь Монсальвата подумал, что ему суждено сойти с ума. Даже тогда, когда он покидал замок, он слышал колокольный звон. Бум м… бум м м… бум м м м… Днем и ночью, без остановки, люди звали его на помощь. Но и в те времена, когда их было много, рыцари Горы Спасения не могли заставить колокол замолчать. У последнего оставшегося в живых не было ни единого шанса. Он должен был помогать человечеству, но не было никого, кто взялся бы помочь ему.

Леонид пытался найти учеников. Но он не умел учить. Его попытки были подетски неуклюжими и наивными. Ему не верили. Над ним смеялись. Его использовали.

Ему повезло, что он вообще остался жив в своих метаниях по миру, стараясь успеть одновременно в несколько мест.

Агарта торжествовала. На одну победу последнего рыцаря Монсальвата они отвечали тысячей своих побед.

И тогда он пришел к воротам Эдема, встал на колени и попросил.

Он знал, что у него есть такое право – попросить.

Он попросил, и его молитву услышали.

– Ты тогда попросил, чтобы колокол Монсальвата больше не звучал в твоей голове, – продолжал тем временем Люцифер. – А сейчас я хочу сделать тебе одно предложение.

– Предложение? – удивился Леонид.

– Именно. Совершенно серьезно предлагаю тебе: попроси его опять. Реши свою новую проблему этим путем. Тебе не нужен поединок с рыцарем Агарты. На этот раз ты проиграешь.

Леонид рассмеялся.

– Я уже несколько сотен лет бью каждого, кого ты выставляешь против меня. С чего бы мне теперь проиграть? Или ты наконец то сам решишься взять в руки меч и выйти против меня?

– Я не могу рассказать тебе всего… – задумчиво протянул предводитель рыцарей Агарты. – Нет, мы с тобой биться не будем. По крайней мере, сейчас. Но всетаки прислушайся к моим словам. Тебе будет лучше, если ты откажешься от поединка и просто попросишь Господа.

Предложение было неожиданным. Люцифер на самом деле не хотел завтрашнего поединка? Или в этом была какаято хитрость?

Ну конечно, внезапно понял Леонид. Все просто. Он знает, что, если я попрошу, мне не будет отказано. Но ценой будет отмена предыдущей просьбы. Я решу вставшую перед нами проблему, добьюсь того, чтобы колледж продолжал работу. Наверное, смогу даже упросить Господа, чтобы и в будущем колледжу не чинили никаких препятствий, чтобы он работал дальше, и мы увидели первый выпуск – тех, на кого я сделал ставку. Детей, которых учили не тому, чему учили раньше, и не так, как раньше. Добрых. Умных. Сильных. Непохожих на своих сверстников, но не отвергающих их. Стоит мне попросить – и я увижу, как из моего колледжа прорастает цветок нового Монсальвата.

Я не умею учить сам, но я смог собрать тех, кто знает, как это делается. Тех, кому я доверяю. На первый взгляд, все просто замечательно.

Но Люцифер знает, что, если я попрошу об этом, колокол Монсальвата вновь зазвучит у меня в голове. С утра до вечера, с вечера до утра, не умолкая ни на секунду, призывая бороться, защищать, помогать. И либо я вновь брошусь в бой, как раньше, и неминуемо погибну, потому что никто не может быть победителем вечно, либо…

Либо всетаки сойду с ума.

Агарта тогда будет торжествовать победу.

Потому что некому будет привести выпускников колледжа в Монсальват. Его залы навек останутся безлюдны, а звон колокола не услышит больше никто и никогда.

Нет, этого не будет.

Мне осталось продержаться не так уж долго. Какихто несколько лет. А там поглядим, вышло ли чтонибудь из моей затеи. Должен же хоть ктонибудь из тех чудесных ребят, что учатся в колледже, взять в руки меч рыцаря Монсальвата. Они так похожи на нас в юности, что когда я гляжу на них, то вспоминаю тех, чьи имена сохранились лишь в рыцарских романах.

А пока что я должен дать им время. В будущем они будут драться за все человечество, но сейчас мне придется драться за них.

Как обычно.

– Я не принимаю твоего предложения, – твердо сказал Леонид. – Все будет как всегда. Завтра вечером. В девять.

– Что ж, – с печалью в голосе сказал Люцифер, – ты сам отказался. Мне очень жаль, правда. Значит, до завтра, последний рыцарь Монсальвата.

– До завтра, – откликнулся Леонид. – До завтра, первый рыцарь Агарты.

Леониду никогда не нравились дверные молотки. Когда человечество изобрело электрический звонок, он и его тут же невзлюбил. Директора колледжа вообще раздражали любые громкие звуки – они напоминали о колоколе Монсальвата.

Поэтому среди людей, захаживавших к нему в гости, он славился одной причудой. В его доме не было ни звонка, ни молотка у двери, ни чеголибо еще. Просто у входа всегда дежурил какойнибудь дедушка пенсионер, за прибавку к пенсии готовый читать газету или разгадывать кроссворды лишь для того, чтобы при появлении гостей сообщать об этом Леониду.

Вот и сейчас в комнату почти неслышно вошел привратник, негромко сообщил, что к хозяину пришла гостья. Настоящая красавица – так он ее отрекомендовал.

Леонид удивился – он никого не ждал, – но велел впустить ее.

И удивился еще больше, когда нежданной гостьей оказалась юная чернокудрая богиня Машенька.

– Здравствуйте, Леонид Павлович.

– Привет, Машенька. Проходи, садись. Чем обязан?

Девушка прошла в комнату, села в кресло напротив Леонида и достала кожаную папку.

– Вот, доделала инструкции по безопасности… Проверка, мало ли к чему придерутся. Говорят, что секретарям нужно повнимательнее с чайниками. Ожоги бывают. Нам рассказывали на семинаре, я забыла, а сегодня вспомнила. – Она протянула стопку бумаг.

Из папки выпал пожелтевший трамвайный билет и, кружась, упал на пол. Девушка смутилась, подобрала его и бережно положила обратно.

Леонид расписался, не читая, и вопросительно взглянул на собеседницу.

– И еще новый вариант правил, я здесь дату поменяла и два первых абзаца. Вот что было, а это на подпись.

Два последних листа, как два камня разрушенной крепости. Что же она еще сделает?

Маша долго и нервно перебирала бумаги, шепча чтото под нос, потом застегнула папку – так рыцарь опускает забрало шлема.

– Я люблю вас, – просто сказала она. – Вот. Извините, что я так нагло, напрямую. Но если вы любите другую – я не стану навязываться, только скажите: нет. Ведь нет же? Мне самой стыдно, честное слово. Но я уже так устала, что больше не могу.

Она смотрела на него с отчаянной надеждой. Леонид знал, что однажды это случится и он ничего не сможет сделать. Только отказать.

Не говоря ни слова, он покачал головой. Нет, Машенька. Рыцари Монсальвата обречены на одиночество.

– Почему? У вас есть жена? Но я же не требую… Не прошу. Можно, я только буду знать, что я вам хоть чутьчуть нравлюсь?

Видно было, что она готова заплакать, но изо всех сил сдерживается. Молодец, чернокудрая богиня. Если бы ты знала, как мне жаль, что нам с тобой не быть вместе.

Леонид молча встал, прошелся вдоль стены, остановился у картины. На картине была изображена Агарта – такая, как ее представлял себе художник. Люди мало знали об Агарте, как, впрочем, и о Монсальвате. Так, скудные крохи знания, которые случайно просочились из подземных глубин.

Рыцари Монсальвата были призваны помогать людям, защищать их тогда, когда сами люди ничего уже не могли сделать. Они были последней надеждой, и если бы их было больше, они чаще успевали бы вовремя. Беда в том, что колокол звонил постоянно, и ответить на все мольбы страдающих, беззащитных, нуждающихся в помощи и утешении было просто невозможно.

В Агарте не было колокола. В Агарте считали, что их цель – править миром. В Агарте думали, что люди – это стадо, которое необходимо железной рукой привести к холодному бездушному порядку. В Агарте были уверены, что цель оправдывает средства.

Между Агартой и Монсальватом шла бесконечная война.

Леонид принадлежал к тем, кто взял на себя миссию хранить, спасать, защищать, помогать. Но сейчас он не мог ничем помочь влюбившейся в него девушке.

Сотни лет назад случилась история, после которой он окончательно понял, что удел рыцаря Монсальвата – одиночество. Он тогда был другим – молодым и наивным. И даже звали его подругому.

Правды в этой истории – самая чуточка, крохотная горсточка. Все прочее – позднейшие вымыслы. Так работает гример: немного добавим здесь, чутьчуть подмажем вот тут, изменим цвет глаз, перекрасим волосы. Суть остается та же, а внешность – совсем, совсем иная.

Действительно, была юная девушка Эльза, которой не посчастливилось рано осиротеть. Был вассал ее отца, Фридрих, тянувший лапы к трону. То, что трон можно было получить, лишь женившись на герцогине, его не смущало. Скорее, юная Эльза казалась ему дополнительной приманкой. Так сказать, на сладкое после основных блюд.

И была молитва, отозвавшаяся в Монсальвате колокольным звоном. Молитву услышали, и помощь пришла.

Дальше под восторженные аплодисменты зрителей история раскланялась и покинула сцену, уступив место сказке.

Не было никакой ладьи, и тем более не было влекущего ее лебедя. Леонид просто приехал в замок, так, как это делали все рыцари, верхом на лошади.

Не было честного поединка. Были узкие коридоры и красноватые отсветы факелов, плясавшие на вычерненных временем гобеленах. Были наемники, грязные крысы, остервенелое зверье, отребье, привыкшее нападать втроем на одного. Леонид шел по замку, и изза каждого угла на него с воплями и руганью бросались люди, едва похожие на людей.

Был лязг клинков, проклятья, стоны и предсмертные хрипы.

Было много крови и трупов.

Когда он ввалился в покои Эльзы, она не смогла подавить испуганный вскрик – так он был страшен.

Да, был еще бой с Фридрихом, который, оставшись без своей своры, тоже пришел в покои к герцогине. Он рубился как безумный, матерый волк, справлявшийся и не с такими, как этот наглый мальчишка. Он грязно бранился, сыпал богохульствами, его меч то плясал с изяществом великолепного танцора, то рушился прямыми мощными ударами, и в какой – о момент было похоже, что все кончено.

Потом Леонид его всетаки как то убил.

Тело Фридриха упало на кровать Эльзы, кровь перепачкала покрывала и простыни. Придя в себя, герцогиня велела служанкам собрать их и сжечь.

Затем действительно была свадьба, потому что за Фридрихом могла выстроиться очередь желающих заполучить руку Эльзы и герцогский трон в придачу. Надо было дать ей время научиться править, стать герцогиней на деле, а не на словах. Жениться на ней казалось самым простым выходом. Тем более что он ее потом полюбил.

Вот она его…

Леонид порой думал, что герцогиня до последнего не верила, что ее молитва была услышана. Что явившийся рыцарь – и впрямь посланник Монсальвата, призванный защитить ее, но ни в коем случае не собирающийся занять ее трон. Поначалу она не видела большой разницы между победителем и побежденным – просто два зверя, схватившиеся изза самки и ее наследства.

Эльза поверила ему лишь тогда, когда он ушел.

Только было уже поздно.

Маша все еще ждала ответа на свой вопрос.

– Извини, – сказал Леонид. – Этого я тоже сказать не могу.

– Ну почему?! Почему столько тайн? Я что, недостойна? Почему вы не хотите поговорить со мной? Если у вас проблемы какието или еще чтото – мы ведь можем попробовать решить их вместе!

Маша никак не могла понять, что «нет» Леонида значит «нет». Без вариантов. А ведь, работая у него секретаршей, должна была бы знать: если он чтото говорит, то так и будет. Девушка, наверное, думает, что у него на самом деле есть жена. Или что он серьезно болен. Или что он, например, скрывается от мафии. Или вообще является секретным агентом – хотя, если верить фильмам, комукому, а уж им точно можно крутить романы направо и налево.

Если бы все было так просто.

Судя по следующему вопросу, Маша угадала его мысли:

– Леонид Павлович, кто вы?

– Чтото не понял я твоего вопроса, Машенька. В каком смысле? Ты же знаешь, я директор колледжа…

– Извините, конечно, – перебила девушка, – но это же только часть правды? Так ведь?

– Почему? – Леонид вполне натурально изобразил удивление. Еще одна вещь, которой учишься, когда тебе много сотен лет, – притворство. – У меня есть деньги. Мне хотелось вложить их в проект, который будет приносить обществу пользу. Вот я и решил создать колледж, колледж необычный, чтобы необычные люди учили там необычных детей.

– И чтобы в нем был необычный директор? – попыталась улыбнуться девушка.

– Чтото в этом роде. Я же не умею учить. Я администратор.

Было время, когда он пытался учить. Ничего не вышло. Правда, он быстро понял, что рыцарей Монсальвата лучше начинать воспитывать в детстве. Можно успеть научить детей быть честнее и добрее, понять, что мир вокруг – не единственный из возможных. Они способны поверить в то, что жить подругому – вполне реально.

И у них тоже есть чему научиться.

Но у детей есть родители. Многие из них неустанно трудятся только лишь для того, чтобы сделать из своего ребенка собственную копию. Они считают свой взгляд на мир единственно верным и не дают детям ни малейшего шанса свернуть в сторону с предуготовленной им дороги. Вырваться из проложенной колеи. Шаг влево, шаг вправо – уже попытка побега.

Они уверены, что поступают правильно, и это самое страшное.

Об одной истории Леонид не мог вспоминать без стыда. Дело было в городке под названием Гаммельн, когда он, дурак эдакий, решил попробовать просто оторвать детей от родителей. К счастью, из этого ничего не вышло.

Потом он долго ждал. Смотрел, как меняется мир. Иногда вмешивался – когда не оставалось другого выбора. Колокол Монсальвата больше не звонил у него в голове, но и без колокола было видно, как много зла вокруг. Однако Леонид, понимая, что ему не победить в одиночку, терпеливо продолжал ждать. И дождался.

У него были деньги, а это позволяет решить многие проблемы. Он собрал вокруг себя тех, кто жаждал учить. Тех, кто действительно умел это делать. Тех, с кем детям было интересно. Тех, кому было интересно с детьми. Дальнейшее напоминало танец на краю пропасти, потому что детям нередко было настолько интересно в колледже, что они забывали о родителях. Особенно тогда, когда родители, на словах желавшие собственному чаду всевозможных благ, мигом пугались и превращались в разгневанных куриц, стоило ребенку молвить им хотя бы слово поперек. Они хотели, чтобы их дети имели собственное мнение – и зверели на глазах, стоило им столкнуться с несогласием со стороны ребенка. Они на словах мечтали, чтобы их дитятко было не таким, как все, – и тут же паниковали, когда замечали, что их сын или дочь на самом деле отличаются от сверстников.

Дело учителей было – учить. Леонид стоял стеной, чтобы прикрыть их, дать им возможность делать свое дело. Меньше всего на свете он теперь хотел, чтобы дети забыли о родителях. Может быть, им действительно стоило пройти через разрыв с матерями и отцами – чтобы, став взрослее, мудрее, опытнее, пожалеть их, понять и снова к ним вернуться. Только как это объяснить самим родителям?

И тогда начались те самые жалобы, о которых говорил инспектор.

– Вы не хотите мне все рассказать, – печально сказала Маша. – Жаль. Извините еще раз, Леонид Павлович. Я больше вас не потревожу. Простите. Ради бога. Нет так нет. Я пойду, ладно?

– Конечно, Маша. Тебя проводить?

– Нет, спасибо.

Она встала и быстро вышла из комнаты, оставив Леонида одного.

То, что Леониду нельзя было раскрывать свое происхождение, – тоже неправда. На самом деле он поступил именно так, как советовал ему вчера Люцифер. Рассказал Эльзе все как есть. Рассказал и посмотрел ей в глаза.

То, что он прочитал там, стало концом их брака.

Она не хотела стареть с каждым годом и при этом видеть, как ее муж остается молодым. И уйти с ним не могла. Не вышло бы из нее рыцаря Монсальвата.

Тогда ушел он.

В этот раз у ворот Эдема царила зима. Леонид уже привык к тому, что погода здесь меняется, как ей вздумается. По ту сторону решетки – лето, а по эту всякий раз свое, произвольный танец зимы, весны, лета и осени.

Хотя противники еще не явились, ктото уже утоптал площадку, на которой ему придется биться. К этому последний рыцарь Монсальвата тоже привык. В конце концов, он о многом, что происходит в мире, не может сказать, почему получается так, а не иначе. Так что какая разница, зима здесь сегодня или весна? И совершенно неважно, кто готовит площадку для боя. Важен только сам бой.

Он снял пальто, оставшись в удобных джинсах и свитере. В рукава пальто аккуратно сунул шапку и шарф. Протянул руку – в ней тут же возник Нагуаль. Леонид пару раз рассек клинком морозный воздух, а затем усилием мысли убрал меч и принялся ждать.

Леонид всегда приходил на место поединка один. Рыцарей Агарты всегда было несколько. Может быть, они тем самым напоминали ему, что он – последний. Некому даже составить ему компанию.

В любом случае это его не очень то волновало.

Люцифер никогда не участвовал в бою. Леонид както раз бросил ему вызов. Вызов был отклонен с холодной вежливостью. Первый рыцарь Агарты выставлял вместо себя других бойцов. Бывало так, что победа давалась Леониду легко. Случалось, что за победу приходилось бороться.

В этот раз рыцарей Агарты было четверо. Впереди, как обычно, шел Люцифер. По случаю зимы он надел дубленку и смушковую шапку. Двое мужчин в одинаковых черных кожаных куртках держались чуть позади и были до такой степени похожи на телохранителей, что Леонид не удержался от улыбки. От кого беречь Люцифера вблизи ворот Эдема? Четвертого он пока что рассмотреть не мог – тот шел последним, держась в тени, натянув простую черную шапочку до самых бровей.

– Мои приветствия, последний рыцарь Монсальвата, – голос Люцифера был холоден под стать погоде.

Леонид просто кивнул. Он не любил долгих церемоний.

Поединок между бойцами Монсальвата и Агарты был древнейшей традицией, которая была древней уже во времена молодости Леонида. Любой воин замка Спасения мог бросить вызов любому из рыцарей Подземной страны. И наоборот. На кон ставилась проблема, решение которой зависело от исхода поединка.

Раньше от поединка всегда можно было отказаться. Даже когда скрещивались клинки, даже когда один из мечей уже успел попробовать крови, можно было прекратить бой. В мире все оставалось как прежде, ничего не менялось. Вызвавший и тот, кто ответил на вызов, возвращались обратно, чтобы, быть может, сойтись в бою когданибудь в другой раз.

Когда Леонид обратился к Господу и попросил его сделать так, чтобы в его голове не звучал больше колокол, звонивший по всем горестям мира, в качестве цены за свою молитву он согласился на то, что никогда не сможет отказаться от боя.

Именно поэтому он старался бросать вызов Агарте лишь тогда, когда считал, что иного выхода нет. Как это было, например, 25 октября 1962 года, когда он не видел другого способа остановить надвигающуюся ядерную войну.

Первое время рыцари Агарты пытались взять Леонида измором, посылая ему вызов за вызовом. Но не зря его учителями были лучшие мастера меча, а его клинок был настоящим чудом. Вскоре Люцифер понял, что Леонид вывел из строя столько темных бойцов, что он рискует надолго остаться в Подземной стране в одиночестве, уподобившись своему противнику.

После этого постоянные вызовы на бой прекратились. Люцифер теперь просто терпеливо ждал, когда Леонид ошибется.

Люцифер умел ждать.

Но Леонид старался сделать все, чтобы его ожидание длилось вечно.

– Ты готов? – спросил Люцифер.

Леонид не ответил, просто вызвал свой меч. Нагуаль стал продолжением его руки, практически невесомый, но все же невероятно прочный и острый.

Рыцарь Агарты шагнул к нему. Сбросил на снег куртку. Стянул с головы шапку и отправил туда же. Черные кудри свободно рассыпались по плечам. В руке рыцаря появился черный клинок, по которому бесшумно пробегали алые сполохи.

– Почему? – спросил Леонид.

– Потому что ты меня обидел, – просто сказала Маша. Здесь она легко и непринужденно перешла на «ты». – Ты за сотни лет должен был узнать, что от любви до ненависти – один шаг.

Она была одета в серебристый комбинезон. Она была гибкой и ловкой. Она держала меч так, что Леонид сразу понял: перед ним достойный противник.

– Я же говорил тебе, – напомнил Люцифер. – Я же тебя предупреждал.

Маша сделала еще шаг, сокращая дистанцию. Леонид даже не поднял меча.

– Бейся, – выдохнула она и ударила, резко, сильно, без какихлибо изысков.

Нагуаль сам дернул руку Леонида. Мечи лязгнули, встретившись. Можно было ударить в ответ, но Леонид предпочел уйти назад.

– Ты не сможешь делать так бесконечно, – безжалостно сказала Маша.

Она была прекрасна.

Леонид смотрел на девушку, понимая, что не может и не хочет драться с ней. Ловушка Люцифера действительно была неплоха.

В этом бою никто не умирал понастоящему. Даже если здесь, неподалеку от ворот Эдема, проливалась кровь, отлетала отсеченная голова или меч пронзал сердце, проигравший на самом деле оставался жив. Только вот дальнейшей его жизни вряд ли можно было позавидовать. Она попросту не складывалась. Даже самый выдающийся человек, выйдя на поединок и проиграв его, постепенно становился посредственностью. Одним из многих.

Леонида, если бы он проиграл, ждало бы то же самое. Проиграй он – и нет больше никакого бессмертного рыцаря Монсальвата. Конечно, все оставшиеся годы он продолжал бы помнить о том, кем был раньше. Но ему навеки был бы заказан путь в Монсальват, и он никогда уже не увидел бы лето сквозь решетчатые ворота Эдема.

Леонид мог выиграть. За его плечами не только тренировки у отменных бойцов, имена которых давно уже забыты, но и многие сотни лет опыта. Но…

Победи он здесь чернокудрую богиню, секретаршу, вдруг обернувшуюся разъяренной фурией, оскорбленную женщину, мечтающую о мести – и на его глазах она будет медленно угасать.

Удачный удар меча – и одним хорошим человеком в мире меньше.

Удачный удар меча – и одним ничтожеством в мире больше.

Удачный удар меча – и колледж спасен, хотя бы на время, и нет больше сотен лет, растраченных впустую, есть надежда на будущее. На то, что в Монсальвате вновь зазвучат голоса и многие десятки новых рыцарей разделят между собой бесконечный звон колокола. И, может быть, однажды придет тот день, когда неумолчный гул стихнет. Пусть всего на миг.

Главное – начать.

– Защищаясь, не добьешься победы, – сказала Маша, быстро сокращая дистанцию.

– Чего ты хочешь? – спросил Леонид.

– Определенности. Победи меня – и я сама о тебе забуду. Неплохой способ избавиться от обузы, как ты думаешь?

Она ударила, не в полную силу, так просто, чтобы напомнить: у них в руках оружие, они сюда не поговорить пришли. Леонид отразил удар, снова сделал шаг назад.

– А если я тебя одолею – тоже неплохо. Ты станешь смертным. А у меня появится шанс. Ты ведь расстался с той женщиной – как ее звали, кстати, я забыла…

– Эльза, – автоматически ответил он.

– Ты расстался с Эльзой, потому что был бессмертен, а она была смертной. Но если мы с тобой будем на равных – может быть, чтото из этого выйдет?

– Машенька… – он сам не знал, что хотел сказать, обращаясь к ней.

Она прервала его:

– Хватит, рыцарь. Ты пришел сюда драться? Так дерись.

Они сошлись, молниеносными ударами прощупывая оборону противника. Их гротескно увеличенные, изломанные тени метались по снегу, повторяя в мельчайших подробностях танец двух бойцов.

Она не просто прекрасна, подумал Леонид, резко разрывая дистанцию. Она отличный боец. Не знаю, кто там в Агарте тренирует рыцарей – хоть сам Люцифер, – но он знает свое дело.

Маша опять сократила дистанцию, напала, нанося быстрые, сильные удары то справа, то слева, меняя темп, чередуя рубящие удары с колющими. Леонид пока что защищался. Он знал, что может победить. Но ему не нравилась цена.

Они снова разошлись.

– А еще, – сказала Маша, – знаешь, за что я тебя ненавижу?

Она раскраснелась и стала еще очаровательнее. Дыхание оставалось ровным, хотя после такого обмена ударами с Леонидом многие соперники начинали тяжело дышать.

– Скажи.

– Потому что ты все стараешься сделать один. Последний рыцарь Монсальвата, – издевательски протянула она. – Ты защищаешь людей, сражаешься за них, мчишься на помощь, но сам то им не доверяешь. Тебе трудно было все рассказать мне? Трудно, да?

Шаг. Быстрый удар. Клинок пляшет гдето у глаз, затем неожиданно обрушивается сбоку.

Уход назад.

Защита. Лязг встретившихся мечей.

– Ты, боец добра, защитник справедливости, воин света, боишься рассказать комунибудь о своей ноше? Презираешь? Брезгуешь? Или просто не хочешь, чтобы над тобой смеялись?

Еще одна атака, довольно хитрая – Леонид знает толк в таких вещах. Отразить ее было трудно, но он справился. Маша на мгновение открылась, и рыцарь Монсальвата мог бы ответить, попытаться ее достать, зацепить хотя бы кончиком клинка.

Но не стал.

– Ты дурак, наверное, – безжалостно продолжала чернокудрая богиня. – Что молчишь? Дурак, да? Даже в этом признаться не можешь? Да что стесняться то, скажи просто – да. Да, дурак. Здесь то тебе кого стыдиться?

Она нанесла несколько ударов, на первый взгляд – совершенно хаотичных, но Леонид почувствовал, что они складываются в какойто смутный узор.

Точно.

Маша ударила резко и неожиданно, из неудобной позиции – зато и Леониду трудно было защищаться. Он чудом увернулся. Черный клинок рассек свитер на левом плече, едва не задев тело.

Хороша. Самый опасный противник за много лет.

– В следующий раз я тебя достану, – пообещала Маша.

– Это вряд ли, – откликнулся Леонид, ожидая новой атаки.

– Ты ведь даже от собственного имени отказался. Не только от других прячешься? От себя – тоже?

Это был сильный удар. Сильнее, пожалуй, удара мечом. Обычно Леонид сам себе объяснял решение сменить имя тем, что не стоит сильно отличаться от жителей страны, в которой живешь. Но и Маша в чемто была права – в его прошлом было много такого, о чем он не хотел бы лишний раз вспоминать. Сменив имя, было легче забыть то, что стоило забыть.

– Я напомню тебе твое имя, Лоэнгрин.

Краем глаза Леонид увидел довольное лицо Люцифера. Торжествуешь, скотина? Нравится тебе, когда ты выигрываешь при любых раскладах? Только сегодня ты опять проиграешь.

Леонид, не отвечая на Машины слова, наконец атаковал. Девушка легко отразила его первый, еще только пробный натиск. Похоже, ей все это нравилось. Она упивалась боем, вдохновенно отражая удары и выпады Леонида и нанося собственные.

Только лязг клинков.

Только скрип снега под ногами.

Прямой выпад в плечо. Уйти, косо закрыться от неминуемого рубящего сверху. Когда клинок Маши чуть скользнет вниз по подставленному Нагуалю – рубануть под мышку… Не вышло? Придумаем чтонибудь еще.

Люцифер и впрямь рано торжествовал. Того, кто сможет победить Леонида, им стоило готовить гораздо дольше. Сотни лет. Взять ту же Машу и веками натаскивать ее в Агарте. Да только за это время ненависть в девушке и перегореть может. Так что пришлось Люциферу, как говорится, ковать железо, пока горячо.

И снова не вышло. Леонид скользнул под направленным ему в шею мечом, ударил сам, снова выпрямился, отразил еще один удар, рывком ушел назад. Замер в защитной стойке, пристально глядя, как на бедре Маши расплывается пятно крови.

Она ахнула.

– Значит, ты меня, – спокойно сказала Маша. – Ну что ж. Обидно, если честно, до жути. Я столько времени на эти тренировки убила – не поверишь. С работы – и на тренировку. Меч в руки – и вперед. Работать и работать. – Она попыталась улыбнуться.

– Не ной! – отрывисто бросил Люцифер. – Ты еще жива. Значит, есть шанс. Вперед!

– Какой шанс? – огрызнулась Маша. – Если я с ним здоровая не справилась, то раненной мне и вовсе ничего не светит! – Она бросила меч в снег. – Иди сюда, – сказала она Леониду. – Закончи это. Ну, хоть одну мою просьбу исполни! Пожалуйста. Трудно, что ли? Сам же знаешь, что я не умру. Иди и бей.

Леонид пошел к ней. Каждый шаг давался с трудом. Он уже понял, что будет делать.

Люцифер улыбался. Леониду больше всего на свете хотелось сейчас пройти мимо Маши и врезать от души Нагуалем по этой улыбающейся физиономии. Но он не стал. Подошел к девушке. Чернокудрая богиня смотрела на него, и в ее глазах он увидел страх. Вроде знала ведь, что удар меча – это не смерть. Но и то, что ее ждало, тоже пугало.

Леонид воткнул меч в снег, там, где белизну снега перечеркивала черная полоса брошенного Машей клинка.

– Ты что делаешь? – спросила девушка.

– Ты уйдешь со мной в Монсальват? – вопросом на вопрос ответил он.

– Что?

– Отвечай! – потребовал Леонид. – Ты хотела быть со мной, ты говорила о том, что тебе нужен шанс. Считай, что ты меня убедила. Мы можем попробовать. На равных. Но имей в виду: в придачу ко мне и к бессмертию ты получишь немало обременительных обязанностей. Поверь мне, ты просто не знаешь, что это такое – всю жизнь слышать колокол Монсальвата.

На лице Маши теперь ясно читалась радость. На самом деле просто довольная девчонка, подумал Леонид. Зачем мечом взялась махать? Сидела бы и дальше на своем рабочем месте, радовалась бы жизни.

Ну да. И никогда не увидела бы Эдем. Пусть даже сквозь решетку ворот.

– Это не по правилам! – взвился Люцифер.

– Да, не по правилам, – буркнул ктото из сопровождавших его.

– Не по правилам, – подтвердил Леонид. – Не по старым правилам. Мы установим новые. – Он встал на колени. Снизу вверх посмотрел на Машу. – Больно?

– Что? – не поняла она. – А, ты про рану? Да, болит.

– Ты сядь, не стой. Садись вон на свою куртку. Рану зажми рукой. Здесь этого вполне хватит.

– А ты? Ты что собираешься делать.

– Узнаешь. Ну что, ты согласна?

– Да, – выдохнула Маша, осторожно усаживаясь на брошенную в снег куртку и, как сказал ей Леонид, кладя ладонь на рану. – Согласна.

– Вот и хорошо, – пробормотал Леонид и начал молиться.

Он знал, что его молитва будет услышана. Иначе и быть не могло. Он знал, что, когда Господь выполнит его просьбу, колокол Монсальвата вновь начнет преследовать его. Он знал также, что стоит Маше войти в замок и коснуться колокола – он начнет звучать и для нее. Он помнил, что когдато колокол Монсальвата чуть не свел его с ума.

Оставалось лишь надеяться, что вдвоем жить с этим будет хотя бы чуточку проще.

Ведь если от любви до ненависти всего один шаг, то и от ненависти до любви – ровно столько же.

Они сидели за столиком в небольшом кафе. Пили кофе: Леонид – черный, Маша – со сливками.

– Лоэнгрин, – сказала Машенька.

– Что?

– Ничего. Просто учусь произносить твое имя. Оно такое необычное. Лоэнгрин… Лоэнгрин… Кстати, а какой он, Монсальват?

– Красивый, – улыбнулся Лоэнгрин. – Очень красивый. Сама увидишь.

– Надеюсь, – она улыбнулась в ответ. – Просто… Я с трудом представляю себя в роли рыцаря добра.

– А в роли рыцаря зла? – ехидно поинтересовался Лоэнгрин.

Девушка смутилась.

– Не напоминай.

– Ладно, не буду. И вообще, добро – зло, свет – тьма, хаос – порядок, – все это както затасканно звучит. Сами слова какието мертвые, выцвели и поблекли.

– А как тогда лучше говорить? – Машенька с интересом посмотрела на Лоэнгрина.

В чашках остывал забытый кофе.

– Мне всегда казалось, что есть действительно две силы, которые управляют нашим миром. Одна из них – это искушение.

– Понятно, – кивнула Машенька. – А другая?

– Другая сила – это надежда. Вера в будущее. Знание того, что в конечном счете все будет хорошо.

– Ты уверен? – осторожно спросила она. – Точно все будет хорошо? А как же колледж? Ведь поединок не состоялся. В понедельник явится этот зануда со своей, – Маша передразнила инспектора, – проверочкой. А если колледж закроют…

– Могут и закрыть, – подумав, сказал Лоэнгрин. – Но могут и не закрыть. Давай надеяться на лучшее. В конце концов, люди то никуда не денутся. Закроют колледж – откроем новый. Начнем сначала. Главное, что теперь нас двое.

Они шли вдвоем по улице, держась за руки, и прохожие, видя их, радостно улыбались.

В его голове вновь звенел колокол Монсальвата, напоминая о том, что мир остался прежним. Что надежда еще есть, но сможет восторжествовать лишь в будущем. Что бой еще не закончен.

Но Лоэнгрин, несмотря ни на что, был счастлив.

Он больше не был последним.

Дорога в небо

Эпиктет, который не прошел мимо

Там, где цветут бессмертники

Хозяин мира

Всадники скачут от Нок-на-Рей

Ты должен стать котом

Сказка о мертвой царевне

Знаете ли вы, чей это дом

Долг тысячелетий

Убрать — Полукровка, Выйти замуж за принца. Возможно, убрать — Выходной, Дракон поперек дороги, Дверь, Девочка и мапутер

Там, где цветут бессмертники

Нирвана встретила меня так, будто я ее никогда не покидал. Проще сказать, она меня никак не встретила. Стерильно вежливый робот сверкнул запрограммированной улыбкой и полюбопытствовал, не требуется ли его помощь. Я отказался, и робот тут же потерял ко мне всякий интерес.

Все было как всегда. Это на других заселенных людьми планетах может что-то меняться, и только на Нирване время застыло. В этом – один из секретов ее притягательности. На Нирване трудно умереть, зато легко возродиться к новой жизни. Не зря символом планеты стал цветок бессмертника. Старая Земля погибла в результате космического катаклизма, а люди рассеялись по десяткам других планет, но правители Нирваны не пожалели безумных денег, чтобы вывезти с гибнущей родины человечества семена бессмертника и сделать все возможное, чтобы они прижились здесь, в этом искусственном мире. Теперь любой, кому посчастливится достичь Нирваны, может видеть то, чего никогда не видел ни один житель Земли: бессмертники, цветущие вечно. Бесконечные моря цветов колышутся в такт ласковому ветерку, согласно кивают мириадами разноцветных головок. Те, кто занимался разведением бессмертников на планете вечной жизни, провернули еще один фокус: сделали так, что те виды, которые на земле никогда не росли бок о бок, цветут здесь одновременно. Желтый тяньшанский бессмертник, росший на каменистых равнинах Джунгарии и в песках Кашгара, соседствует с бессмертником кровавым, который можно было увидеть в землях Палестины. Евреи звали его «кровью Маккавеев» и считали, что он растет там, где пали воины, сражавшиеся против греков. А дальше – бессмертник коралловидный, и бессмертник шлемовидный, и бессмертник итальянский, и бессмертник шилолистный…

Кстати, сказать, тех, кто может вспомнить, чем Тянь Шань отличается от Палестины, осталось не так уж много. И уж совсем единицы могут похвастаться, что видели все это своими глазами. Я-то видел, только хвастаться этим не стану. Сотни лет прошли с тех пор, как Земли больше нет, а мне все еще жаль. Говорят, что время лечит, но для того, чтобы затянулась эта рана, должны пройти, наверное, тысячелетия.

Отказавшись от услуг робота, я неторопливо зашагал к зданию космовокзала. Багажа у меня с собой не было. Вот уж воистину, все свое ношу с собой. Все немногое, что пережило бездну времени, что мне по-настоящему дорого, находится в моем доме на Нирване, но путешествовать я предпочитаю налегке. Когда живешь уже не первую сотню лет, привыкаешь к тому, что нет ни малейшего смысла привязываться к вещам. Прав был старина Платон, считавший вещи всего лишь бледными копиями вечных идей, а мир – полным тлена.

Главный вход космовокзала был перекрыт огромной толпой. Там бритоголовые монахи в оранжевых рясах шумно радовались возвращению Далай Ламы, проводившего инспекцию монастырей на дальних планетах. Открытие бессмертия вдохнуло новую жизнь в эту религию. Теперь реинкарнация стала абсолютной реальностью. Правда, стоит это немалых денег. Или, на худой конец, нужно убедить директоров Нирваны, что ты достоин жить дальше. Редко-редко, но такое случается. Совершенно бесплатно на Нирване возрождают спортсменов, писателей, музыкантов, общественных деятелей – особенно тогда, когда нужно запустить очередную пиар-компанию по продаже права на вечную жизнь.

Нынешний Далай Лама, кстати, утверждает, что он тоже помнит старую Землю. Как-никак, сам бодхисаттва Авалокитешвара, воплотившийся впервые в XIV столетии, т. е. старше меня приблизительно на 600 лет. Вот он как раз вышел навстречу своим почитателям, улыбнулся мягкой и мудрой улыбкой, которую тысячи лет принято запечатлевать на всех изображениях Будды, что-то говорит, а встречающие почтительно слушают его.

Между прочим, в мою честь названа одна из звезд Полярной Медведицы, еще в то время, когда старая Земля существовала. Далай Лама такой чести не удостоился. И все же мне не нравятся восторженные толпы. Сейчас не нравятся. Раньше бывало всякое, но, похоже, я по самое горло насытился вниманием поклонников, и вот уже которую сотню лет наслаждаюсь покоем. Таким покоем, достичь которого можно только на Нирване. Будь моя воля, устраивай меня в моей жизни абсолютно все, остался бы здесь. Любовался бы бессмертниками да делал бы изредка свою работу. Ту, благодаря которой, получил бессмертие, не заплатив за него ни грошика, за которую, кстати, и назвали в мою честь одну из семи звезд – а с теми, по имени которых назвали оставшиеся шесть, мне не раз приходилось встречаться. И, если позволит всемогущее время, я встречусь с ними еще раз через несколько часов.

Работа увела меня прочь с Нирваны. И она же привела обратно. Можно было отослать файл по надежно защищенному каналу связи, но я предпочел запечатлеть его в своей памяти и лично привезти господину Марку Потоцкому, одному из директоров Нирваны. В этот раз мне просто необходимо взглянуть ему в глаза и перемолвиться словечком-другим.

Что ж, толпа у главного входа рассосется не раньше, чем через полчаса. Воспользуюсь-ка я одним из боковых.

С этой мыслью я повернул направо, обходя Далай Ламу и его восторженных бритоголовых.

В этот момент меня убили.

Первое, что бросилось мне в глаза, когда я возродился – небольшой букетик бессмертника песчаного. Он торчал из узкой прозрачной вазочки, стоявшей в центре небольшого низкого столика.

В наши дни возрождаться после смерти – одно удовольствие. Те, кто обрел бессмертие в последние две-три сотни лет, и знать не знают, каково было нам раньше. Наука шагает вперед семимильными шагами и творит чудеса с такой легкостью, что они приедаются и кажутся порой шарлатанскими фокусами. Я же до сих пор иногда просыпаюсь с криком, когда вспоминаю во сне, как горел в атмосфере Посейдона пассажирский лайнер, взорванный через пару минут после взлета фанатиками из «Джихада Небесного Пути». Мне тогда казалось, что я одновременно умираю в огне и рождаюсь в чудодейственном возродителе на Нирване. Мало кому из людей, наверное, удалось сразу испытать муки смерти и рождения, разнесенные в пространстве, но единые во времени. Мой психолог не раз предлагал убрать эти воспоминания, но я не позволил. Это моя память, и я дорожу ей, как бы страшна она не была.

Я с удовольствием встал с кушетки и потянулся. Тело слушалось меня великолепно, и если бы я не был на сто процентов уверен, что всего мгновение назад мне прожгли лучом лазера третий глаз в центре лба, то можно было бы подумать, что смерть мне лишь приснилась.

Этот выстрел – часть контракта между Семерыми Бессмертными, как некоторые нас называют, и Центром Возрождения на Нирване. Публика любит, когда со знаменитостями что-то случается, поэтому на нас порой устраивают покушения. Всегда – неожиданно. Нет никакой очередности, никакого плана, мол, в этом году стрелять будут в меня, а в следующем – взорвут бомбой яхту Лиз Бедфорд. В том-то и интерес, что перед смертью мы ничего не должны подозревать. Все должно выглядеть естественно. Это своеобразная русская рулетка, которая способна дотянуться до любого из нас даже в самых далеких уголках населенного космоса. Ну а пресса каждый раз вопит во всю глотку: очередной Герострат попытался поднять свою грязную руку на общественное достояние, однако ничего у него не вышло, ибо возможности Нирваны бесконечны, и всякий избранный возродится вновь.

Что ж, значит, нынче была моя очередь. Надеюсь, это не сильно задержит меня по пути к Потоцкому. Я сверился с имплантированными часами: да, операция возрождения заняла считанные мгновения, и на самом деле я даже выиграл во времени, потому что одним махом преодолел путь, на который потратил бы не меньше сорока минут. Итак, одеться, позвонить Марку, сказать, что все в порядке – и можно двигаться дальше.

Бесшумно открылась дверь, и в комнату заглянула миловидная девица в безукоризненно белом костюме.

- Все в порядке, мистер Тальбот?

Задавая вопрос, она, почему-то, старательно смотрела куда-то в сторону, а ее щеки стремительно становились пунцовыми.

Я сообразил, что до сих пор стою голый, так и не надев лежащий в изножье кушетки халат. Что ж, когда проживешь несколько сотен лет, перестаешь обращать внимание на условности.

- Вы, дорогуша, как будто первый раз голого мужчину видите, - усмехнулся я, накинув халат и завязывая пояс. – Скажите-ка мне, есть у вас здесь связь по защищенному каналу? Не может же не быть, да?

Девица немного растерялась. Похоже, предоставление услуг связи, по ее мнению, в стандартное обслуживание человека сразу после возрождения не входило.

- Вам, наверное, нужно поговорить с господином Крымовым, куратором нашего крыла, - задумчиво протянула она. - Но я не знаю…

- Да не беспокойтесь. Вы же, наверняка, в курсе, по какому классу происходило мое возрождение?

Девица неуверенно кивнула.

- Наверно, вы догадываетесь, дорогуша, что с моим классом возрождения я имею права попросить связи по защищенному каналу. Так что ведите меня к своему Крымову, а там разберемся.

Светлый коридор быстро привел нас в кабинет куратора. Как я и предполагал, никаких проблем с тем, чтобы добраться до связи, у меня не возникло. Я намекнул Крымову, что было бы неплохо, если б он пока побродил по своему крылу, оставив кабинет в мое распоряжение, и он тут же исчез.

Потоцкий ответил на вызов едва ли не мгновенно.

- Джон?

- Марк, рад тебя слышать. У меня все в порядке, скоро буду. Ваш киллер…

- Это был не наш киллер, - торопливо перебил меня Потоцкий. – Так что, Джон, далеко не все в порядке. Оставайся там, где ты есть, я пришлю за тобой охрану.

- То есть, - глупо переспросил я – как это – не ваш киллер? А чей же тогда?

- Не знаю. Более того, Джон. Покушение было совершено на всех Семерых. Вернее, семь покушений, и каждое было удачным. Так что вы сейчас все в Центре, если не произошло чего-то, о чем я не знаю.

Час от часу не легче. То есть, все Семеро Бессмертных были одновременно отправлены на тот свет и тут же вернулись к жизни в Центре Возрождения. Наверное, каждый уже связался с Потоцким или собирается это сделать. И каждый сейчас в полном недоумении.

- Марк, ты меня слушаешь?

- Да, Джон. Люди за вами уже выехали.

- Я надеюсь, своего-то киллера вы отозвали?

Пауза. Только слышно дыхание директора Потоцкого.

- Марк?

- Тут, Джон, понимаешь, какая штука… У нас нет прямой связи с теми, кто выполняет это задание. Сам же понимаешь, все должно быть максимально естественно. Мы и сами не всегда в курсе, когда произойдет следующее покушение. Может, наш киллер вообще не планирует трогать вас в ближайшие полгода-год.

- Ну спасибо, Марк. Утешил, называется.

- Джон, да, в конце концов, что такого-то? – директор Потоцкий был сама любезность, сладок, как мед. – Что бессмертному смерть?

В общем-то, он был прав. Но нам так хотелось появиться у него всемером, и будет обидно, если киллер отправит одного из нас в Центр Возрождения, в то время, как все прочие соберутся у Марка. Семеро Бессмертных запланировали преподнести директору Потоцкому один сюрприз, и, видят боги, было бы гораздо лучше, если бы он получил наш подарок от всей семерки. По некоторым причинам, это было бы проще.

Что ж, будем продолжать игру с теми картами, которые имеются на руках. Надеюсь, когда люди Потоцкого приедут за нами и соберут всех семерых вместе, киллер додумается, что трогать нас не надо.

- Кстати, Джон, - поинтересовался Потоцкий, - ты же везешь мне то, что я думаю?

- Конечно, Марк. Нынче мы все с подарками.

- Это просто замечательно, - Потоцкий был сама радость, лучащийся, словно солнце.

Эх, дорогой Марк, ты еще не знаешь, что за подарок мы тебе приготовили. Будешь ли ты рад, когда получишь его, вот в чем вопрос.

- Ладно, тогда я никуда не еду, остаюсь здесь и жду охрану, как ты и сказал. Может, мы пока все вместе соберемся?

- Давайте. До встречи, Джон.

- До встречи.

Я отключил связь.

Хорошо. Сейчас вернется Крымов, я спрошу у него, где все прочие из нашей семерки, мы запремся в какой-нибудь комнатке и поговорим о том, о сем, пока не прибудет охрана, обещанная Потоцким. В ожидании хозяина кабинета я сел в кресло и посмотрел на букетик бессмертника, стоявший в подсвеченной стенной нише. Это был бессмертник черешковый с характерными светло-розовыми цветами.

Тут, наконец, открылась дверь. Я встал, ожидая, что хозяин кабинета попросит меня освободить его кресло. Но вместо Крымова на пороге неуверенно топтался лысый коротышка в мятом медицинском костюме не по размеру.

- Вам Крымов нужен? – спросил я. – Он недавно вышел и…

- Нет! – излишне громко выкрикнул коротышка. – Мне нужны вы.

Только теперь я начал понимать, что дело плохо. Но было поздно.

Я хотел закричать, но не успел, потому что в этот момент меня убили.

Очередная смерть и очередное возрождение.

Когда-то про бессмертие сочиняли стихи, а теперь, когда оно стало доступным, а для многих и вовсе превратилось в рутину, поэты им уже не вдохновляются.

Я встал и накинул халат, который, как обычно лежал в изножье кушетки. Мельком взглянул на букетик бессмертника песчаного.

И что же мне делать дальше? Несмотря на то, что я продолжал возрождаться после каждой новой смерти, настойчивость безымянных убийц вызывала серьезные опасения. Может быть, им известно что-то, чего не знаем мы? Я мог догадаться, из-за чего они так рьяно взялись за дело. Если мишенями были Семеро Бессмертных, то цель тех, кто раз за разом упорно отправлял нас на тот свет, несмотря на то, что мы так же упорно возвращались обратно, была совершенно очевидна.

Есть у меня одна догадка, конечно. Хотя… Лазерный луч в голову – это последнее, что я ожидал бы от этих людей. Впрочем, дальше вся история с покушениями должна стать делом полиции. Но почему они не понимают, что затея эта обречена? Что, сколько бы раз мы не были убиты, мы вернемся вновь и вновь?

Бесшумно открылась дверь, и на пороге возникла та самая девица, с которой я уже встречался.

- Все в порядке, мистер Тальбот?

Интересно… Несмотря на то, что в этот раз я был одет, девица все равно старательно пыталась не встретиться со мною взглядом. Они тут с ума посходили, что ли? Что за персонал нынче набирают в Центре Возрождения? Между прочим, каждый, кто здесь работает, имеет возможность сам накопить хотя бы на одно личное возрождение. Директора Нирваны в некоторых вопросах проявляют щедрость или, по крайней мере, делают вид. Когда доберусь, наконец, до Потоцкого, намекну, что стоит больше внимания уделять подбору кадров. Вот только не до этого мне пока.

- Дверь закрой! – рявкнул я.

- Что? Ой…

Девица влетела в комнату, закрыв за собой дверь.

- Здесь можно как-то закрыться? Так, чтобы снаружи никто не вошел без моего разрешения?

- Да, конечно, мистер Тальбот. Только куратор крыла сможет открыть своим ключом.

Отлично! Похоже, Центр Возрождения превратился для меня и для прочих из семерки в огромную ловушку. Так что лучшее, что мне остается – это отсидеться здесь, за запертой дверью, пока не приедут, наконец, обещанные Потоцким охранники. Надеюсь, что Крымов, который может без труда отпереть мою комнату, на нашей стороне.

- Закрой дверь, сядь и молчи.

Девица торопливо проделала с замком какие-то манипуляции и послушно села на кушетку. Только после этого она додумалась спросить:

- Ой… Мистер Тальбот, а зачем мы закрылись?

- Я же сказал – молчи.

Девица притихла. Чуть наклонилась вперед, уперлась ладошками в коленки и смотрела на меня, все так же не желая встречаться со мной взглядом. Робкая какая-то девочка. Стажерка? Но почему тогда ее допустили к моему возрождению? Человек, в честь которого названа одна из звезд Большой Медведицы, имеет право на сервис по высшему уровню.

Я отвернулся от нее. Подергал дверь – не открывается. Уперся обеими ладонями, толкнул – не двигается с места. Толкнул немного сильнее – тот же результат. Хорошо. Вот теперь я могу чувствовать себя в безопасности. Интересно, как сейчас дела у всех прочих из нашей семерки? Очень хочется верить, что они тоже додумались закрыться и ждать, пока не придет помощь.

- Мистер Тальбот…

- Ну что еще? Сказано же было…

Я резко обернулся к назойливой девице и тут же осекся. Мне в лицо смотрел, еле заметно мерцая, рубиновый зрачок лазера.

Тупица! Идиот! Вот уж верно, если боги хотят кого-то наказать, то в первую очередь они лишают его разума. Это же надо было додуматься – запереться в одной комнате с террористкой, которая явно направляет на меня лазер не для того, чтобы показать, какую игрушку ей мама с папой подарили на день рождения.

- Зачем тебе это нужно? – вкрадчиво поинтересовался я. – Чего ты хочешь?

Даже тогда, когда я увидел направленное на меня оружие, мне так и не удалось заставить себя испугаться по-настоящему. Было все, что угодно: удивление, любопытство, злость на себя самого. Страха – не было. Наверно, очень сложно напугать того, кто уже умирал, причем не один раз. Думаю, самураи старой Земли поняли бы меня.

- Я… - мне даже показалось, что девица вот-вот заплачет, но рука с лазером не дрожала. – Я хочу вас убить, мистер Тальбот.

- Вот оно что, - протянул я. – А я-то думал, ты хотела поинтересоваться, как я себя чувствую. Значит, убить хочешь? Может быть, для начала ты объяснишь, за что?

- Потому что вы нам мешаете! – выпалила она. – Потому что вы и все остальные из этой вашей семерки – вы узурпировали литературу! Вы самим своим существованием не даете всем прочим быть услышанными, донести свое слово до читателя.

- Дорогуша, - проникновенно поинтересовался я, - ты-то сама стихи пишешь? Или дамские романы сочиняешь? Или, быть может, пробуешь себя на ниве фантастики?

В этот момент я видел для себя ровно один выход: болтать с ней о чем угодно, трепать языком, заставляя забыть, что же она собиралась сделать. Тянуть время, тянуть его до бесконечности, растягивать, как жевательную резинку, до тех пор, пока в Центре не появятся люди Потоцкого. Похоже, у девицы пока что духу не хватает нажать на спусковой крючок. Можно было бы, конечно, попробовать отобрать у нее пистолет, но я – писатель, а не суперагент. Поэтому пока что я буду просто говорить.

В конце концов, самое неприятное, чем может кончиться для меня этот разговор – еще одна смерть. Но за несколько столетий я на собственном примере убедился, что смерти больше нет. По крайней мере, для некоторых из нас. За смертью всегда следует возрождение. Мы на Нирване, эта планета всей своей жизнью опровергает старика Гераклита. Здесь уже ничего не течет, ничего не меняется. В Нирване все – навеки.

Если бы террористы имели такую возможность, они бы просто уничтожили возродитель, и только после этого стали бы меня убивать. Если они так не поступили, значит, руки у них коротки. Так что, дорогой мой Джон Тальбот, не все еще потеряно. Время на твоей стороне, Бессмертный.

- Какая вам разница? – она презрительно хмыкнула.

И куда только делась робкая девочка-стажерка?

Программа «Семеро Бессмертных» была гениальной идеей директората Нирваны. Мы любим говорить о бессмертии поэта, художника, музыканта, в сущности, мало задумываясь о том, что вкладываем в это слово. Автор бессмертен до тех пор, пока его помнят. Ну а критики, школьные учителя, музейные работники, книгоиздатели помогают его жизни тянуться – настолько, насколько у них получится.

Но что будет, если не в переносном, а в буквальном смысле даровать писателю бессмертие? Если выбрать лучших из лучших, тех, кто каждой строчкой злит, провоцирует, завораживает, притягивает? Тех, кто сотнями лет учился вкладывать в одну короткую фразу столько содержания, что литературоведы потом и за миллион лет не договорятся, что же он имел в виду?

Со временем мы вытеснили всех прочих. Мы были настолько близки к идеалу, что самому даровитому гению, в распоряжении которого были всего-навсего жалкие тридцать-сорок-пятьдесят лет, не под силу было тягаться с нами. За подаренный нам срок жизни мы успели написать такие собрания сочинений, что от зависти задохнулись бы самые плодовитые писатели прошлого, будь у них возможность выбраться ненадолго из могилы и посмотреть, что мы тут без них натворили. Какой-то журналист посчитал, что всех написанных нашей семеркой книг среднему человеку не прочесть и за всю жизнь.

Бессмертные творят для вечности.

Каждый из нас был ограничен своей сферой литературной деятельности. Это тоже было одним из условий контракта. Древние люди хорошо понимали, что каждому делу нужен свой бог, и одно божество отвечало у них за любовь, и совсем другое – за смерть.

Я писал социальные романы. Человечество развивалось, наука двигалась вперед, каждый год колонизировались новые планеты, а проблемы оставались теми же: бедность, пороки, одиночество, непонимание, неумение любить и прощать.

Лиз Бедфорд, родившаяся еще в полулегендарном Лондоне, создавала детскую литературу: от сказок и стишков для самых маленьких до любовных историй, которые с жадностью глотали вступавшие в период полового созревания подростки.

Мария Сорокина, не забывшая напоминать, что происходит из народа, давшего миру Толстого и Достоевского, на самом деле родилась на Марсе. Ее коньком были дамские романы про счастливую любовь и прекрасных принцев. Ума не приложу, как этим можно заниматься на протяжении веков, но у нее как-то получалось.

Все, что касалось приключений, создавал Мугамба Кинг. В забытой стране на старой Земле таких, как он, звали афроамериканцами, а сегодня в ходу было словечко «афроземлянин». Хотя сам Кинг любил, похохатывая, вспоминать, что на земле было выражение, которое подходило ему как нельзя лучше – «литературный негр».

Как ни странно, фантастика в наше время тоже существовала. О том, как на переднем крае науки люди сражаются с жукоглазыми монстрами, писал Вильям Ли, самый младший из семерки, появившийся на свет на корабле, которому пришлось с поврежденным двигателем дрейфовать более сорока лет, пока его не нашли спасатели. За это время он едва ли не наизусть выучил все книги, записанные в памяти корабельного компьютера. Потом ему стало скучно, и он начал сочинять сам.

Среди Семерых не могло не быть хотя бы одного латиноамериканца. Фелипе Костальо был лауреатом Нобелевской премии. Кстати, в тот раз мог победить я, вот только Нобелевский комитет питал странную симпатию к африканским и латиноамериканским писателям, так что предпочли Костальо. Но я не в обиде, ведь первым-то бессмертие предложили мне. Я затрудняюсь сказать, что писал Фелипе. Это была ядреная смесь магического реализма с какой-то несусветной этнической чертовщиной, ради которой он часто шастал по самым далеким уголкам человеческого космоса.

Седьмым был Сержио Рицци, превосходный поэт, сочинявший теперь львиную долю тех стихов, которые читали люди.

Директорат Нирваны постепенно скупил все издательства, все книготорговые сайты, все сетевые библиотеки. Новых писателей больше не было. Везде были лишь те, кому посчастливилось опубликоваться раньше появление Семерых Бессмертных – а дальше только мы, мы, мы…

Конечно, существовали еще независимые издательства и сайты, они давали возможность публиковаться молодым талантам, но это был лишь жалкий ручеек в огромном потоке литературы, произведенной Семерыми Бессмертными, перед которыми отступило само время.

Со временем появилась Лига свободной литературы, организация, пытавшаяся бороться с нами. Но мы, как и стоявший за нашей спиной директорат Нирваны, не делали ничего противозаконного. Семеро Бессмертных честно заработали свою монополию на творчество.

- И давно Лига свободной литературы увлеклась терроризмом? – поинтересовался я. – Раньше вы, вроде, предпочитали жаловаться политикам да выпрашивать у директората Нирваны какие-нибудь квоты для молодых авторов.

- Это было раньше, - с вызовом сказала девица. – Теперь все будет по-другому. Мы всех вас убьем и…

- И что изменится-то? – перебил я террористку-писательницу, которая так и не сказала, сочиняет ли стихи или творит сложную психологическую прозу. – Мы же бессмертны, ты не забыла? Ты же сама знаешь, что если нас убить, мы возродимся, вновь и вновь.

- Мы годами готовили эту операцию! – ее глаза заблестели, речь оживилась, как будто она зачитывала рекламный текст. – Сейчас в Центре на каждом шагу наши люди! Мы будем снова и снова отправлять вас на тот свет! Еще никто и никогда не тестировал возродители в таком режиме! Вполне возможно, что однажды они не выдержат, и вы умрете навсегда, освободив нам дорогу.

Значит, дорогие мои писатели-убийцы, с самими возродителями вы ничего сделать не можете. – Мне вдруг стало скучно. По-моему, сидевшая напротив меня девица с лазером боялась больше, чем я, хотя, по идее, должно было быть совсем наоборот. Иначе она давно бы уже выстрелила. К счастью, далеко не все писатели умеют убивать, не моргнув глазом. Поэтому я просто шагнул к ней и забрал у нее пистолет.

-Ой, - только и сказала она.

Я небрежно заткнул трофейный лазер за пояс халата.

- Вот тебе и «ой», - я назидательно поднял палец. – Ладно, так и быть, пришли мне как-нибудь, что ты там пишешь – пока будет идти суд, я почитаю.

- Какой суд?

- Как какой? Над тобой и над твоими дружками.

Я усмехнулся и повернулся к двери, оставив девушку за спиной. Где же, черт их всех раздери, треклятые люди треклятого Потоцкого?

В этот момент девица схватила со стола вазочку, вытряхнула из нее бессмертник, и съездила мне по затылку. Я охнул от боли, и она заехала мне вазой еще раз – стекло оказалось небьющимся. Моя голова мотнулась в сторону, я зарычал от ярости – и третий удар угодил мне точнехонько в висок.

И я умер.

Когда я возродился в очередной раз, я лежал все на той же кушетке. В изножье кушетки лежал традиционный халат. Все повторялось, кроме одной неприятной детали: прочные ремни перехватили мои лодыжки и запястья, не позволяя встать.

Послышались легкие шаги, надо мной склонилась девица, имени которой я так до сих пор и не знал.

- Извините, - негромко сказала она.

Потом приставила лазер к моей груди и нажала на спуск.

Так повторилось семнадцать раз. Каждый раз я возрождался, а затем она меня убивала. И все это время мне опять не было страшно. Девица же убивала меня, как будто делала тщательно заученную работу: шаг ко мне, губы еле слышно произносят «Извините», ствол к сердцу – и палец жмет на спуск.

Даже смерть для бессмертных – рутина.

Восемнадцатое возрождение оказалось последним. Наконец-то, люди Потоцкого добрались до Центра, вышибли дверь и освободили меня.

Директор Марк Потоцкий был похож на довольного сытого бегемота. Грузный и седой, с маленькими бегающими глазками, он восседал за столиком на небольшом возвышении. А мы расселись перед ним.

- Господа и дамы, - улыбаясь, сказал Потоцкий, - надеюсь, этот досадный инцидент не слишком вас расстроил?

- Что ты, Марк, - хохотнул «литературный негр» Мугамба. – Что за жизнь без приключений?

Чернокудрая Лиз Бедфорд легонько улыбнулась, Вильям Ли пожал плечами, Рицци согласно кивнул. Остальные, включая меня, промолчали.

- Вот и ладненько, - заключил Потоцкий. – Мы с вами в очередной раз доказали, что смерть не властна над бессмертием, что настоящее творчество вечно, и что литературного бога не так-то просто скинуть с пьедестала. Ну а теперь, я так понимаю, вам, наверное, не терпится похвастаться тем, что вы мне привезли? Романами, повестями, стихами, рассказами – что там у вас накопилось? Давайте же, все человечество в моем лице ждет ваших шедевров.

Потоцкий откинулся на спину кресла, сложив руки на необъятном животе. Маленькие глазки Марка лучились довольством, он предвкушал, как сейчас из вживленных нам чипов на накопители директората потекут рекой строки, абзацы, главы…

Ну и удивишься же ты сейчас, Марк. Ты думал, все волнения и тревоги впереди? Мы привезли тебе маленькую революцию, дорогой наш директор.

Я чуть прищурился, отдавая чипу команду начать передачу данных. Сколько лет прошло, а так и не научился управлять всей этой имплантированной чертовщиной так, чтобы со стороны не было заметно.

- Замечательно, - удовлетворенно закивал Потоцкий. – твое принял, Джон. И твое вижу, Мария. Мугамба, - он кивнул нашему «литературному негру». – Вильям… Сержио… - еще кивок. – Лиз… Фелипе… Что это?!

Семеро Бессмертных обменялись понимающими улыбками.

- Это шутка какая-то?

Директор Потоцкий больше не улыбался.

- Это не шутка, Марк. Это все совершенно всерьез, - спокойно сказал я.

- Что ты тут видишь серьезного, Джон? Ты же у нас социальную прозу пишешь?

- Пишу, - согласился я.

Действительно, почему бы не согласиться. Писал, пишу и, позволят боги, буду писать дальше. Хотя бы иногда.

- Тогда что вот это такое?

И директор Потоцкий с чувством процитировал:

Тяжело живется папе-кенгуру:

Папа просыпается рано поутру,

Кенгуренка в садик кенгуру ведет.

Папа – он хороший. Даже очень. Вот!

- Лиз, - поинтересовался директор Марк, - разве не ты у нас сочиняешь стихи для малышей?

- Случается, - очаровательно улыбнулась Лиз.

- Ах, случается… Это не твои ли опусы мне скинул Джон?

- Нет, - еще раз улыбнулась Лиз. – Свои собственные. А я вам детективчиков привезла. И два дамских романа.

- Кстати, - громогласно объявил Мугамба, - я тут забабахал сногсшибательную эпопею о дружбе и одиночестве в условиях далекого космоса. Там, правда, все без выстрелов и погонь, но Вильям читал уже – говорит, ему понравилось.

Вильям молча кивнул.

- Вы что, с ума посходили? Вы забыли про контракт? – полюбопытствовал Потоцкий обманчиво-добреньким голоском.

- Ах да, кстати, про контракт, - рассмеялась Мария. – Мы тут подумали и решили – а разорвем-ка мы контракт с директоратом. Надоело все это, если честно. Не хочу тысячи лет писать про то, как прекрасный принц на белом звездолете увез Золушку из ее лачуги на сто двадцать втором этаже трущоб очередного бездушного мегаполиса.

Директор Марк задыхался от гнева. Он вращал глазами. Он, похоже, не знал, что сказать.

- Вы что, - рявкнул он, - уже не хотите жить вечно?!

- Ну почему же, - рассудительно сказал молчавший все это время Фелипе. – Жить вечно нам нравится. Просто за это время, Марк, мы заработали столько денег, что давно уже можем себе позволить не зависеть от подачек директората Нирваны. Мы просто выкупим себя из этого затянувшегося литературного рабства. А то такое ощущение, будто наше бессмертие нам не принадлежит.

- Кстати, - добавил Рицци, не дожидаясь, пока Потоцкий сообразит, что же ему ответить Фелипе. – Мы проконсультировались у юристов и пришли к выводу, что у директората Нирваны нет никаких законных оснований отказать нам в покупке бессмертия. Это так, на всякий случай.

- Такое впечатление, - Потоцкий, наконец, как ему казалось, нашел нужные слова, - что вы с нами воевать вздумали. Да мы же вместо вас найдем другую семерку!

Дружный смех был ему ответом.

- Марк, - Мугамба говорил, то и дело прерываясь, чтобы просмеяться. – Богов нельзя просто вычеркнуть. Боги уходят только тогда, когда их победят, ты разве не знал? Учи мифологию, Марк. А сбросить нас с тронов будет не так-то просто.

Вильям довольно потер ладони и объявил:

- Да я с удовольствием потягаюсь с теми, кто меня попробует с трона сбросить. Каким-то заскорузлым я себя чувствую, друзья. Сколько там народу в этой Лиге свободной литературы? Пусть все выходят талантами мериться. А то убивать у них, если честно, пока что плоховато получается.

Из всех нас Вильяму, кстати, повезло больше всего. Его успели отправить на тот свет всего лишь три раза, так что он на своей шкуре не прочувствовал, как это нудно – быть бессмертным.

- Вон! – заорал, побагровев, Потоцкий. – Вон! Все! Ваши контракты аннулированы! Жду ваших заявлений на предоставление бессмертия в установленном порядке! И видеть вас больше не желаю.

- Первые умные слова, - ехидно заметил Мугамба, - которые я слышу от тебя сегодня. Счастливо оставаться!

И мы оставили директора Марка в одиночестве.

Мы шли наслаждаться свободой, о которой, если честно, успели немного позабыть.

Небо над Нирваной – синее-синее. Солнце над Нирваной – яркое-яркое. И бессмертники, много-много бессмертников.

- Смотри, Джон, - Лиз по-свойски пихнула меня локтем, - по-моему, это бессмертник мадагаскарский.

Она показала на невзрачные цветы, росшие чуть в стороне от клумбы, целиком заросшей ярко-красной «кровью Маккавеев».

- Я сейчас хочу быть, как они. Простой серой мышкой где-то в стороне от суеты. Достала меня, если честно, эта божественность. Давай сегодня напьемся?

- Можно над этим подумать, - улыбнулся я в ответ.

Потом взял Лиз за руку и слегка погладил ладонь.

Лиз была замечательная. Хотя за все эти сотни лет мы не всегда были вместе, но каждый раз, когда нас сводила судьба, нам вдвоем было хорошо.

- Эй, голубки, - окликнул нас Мугамба. – Может, в какой-нибудь ресторан махнем?

- А есть предложения?

И в этот момент к нашей семерке побежал взъерошенный паренек в кожаной куртке и что-то бросил мне под ноги.

И это что-то взорвалось.

Трудно рассказать, что происходило потом. Мне точно было очень больно. Где-то вдалеке выли сирены. Меня положили на лужайку, где посреди зеленой-зеленой травы, которая, как и все на Нирване, должна была демонстрировать непобедимость жизни, кровавели бессмертники, названные в честь воинов, сражавшихся и умиравших под знаменами Маккавеев. Рядом беззвучно плакала Лиз, а Мугамба повторял одно и то же:

- Эта тварь уже аннулировала контракты! Нет, вы представьте только, эта тварь уже аннулировала контракты!

Сержио присел рядом, положил руку мне на плечо.

- Все не так плохо, дружище, - сказал он. – Гад Потоцкий, похоже, намеренно не отозвал своего киллера. Не мог напоследок не сделать какую-нибудь пакость. Но ты выкарабкаешься, Джон. Ты не можешь не выкарабкаться. Ты же знаешь, Бессмертных должно быть Семеро. Куда мы без тебя?

- Точно, - подтвердил Фелипе, садясь рядом с ним. – Держись, Джон. Пока ты не умер – ты еще жив, это стопроцентно.

А мне было чертовски больно, но они говорили, что надо держаться, и я держался, лежа среди кроваво-красных бессмертников и глядя в синее-синее небо Нирваны, любуясь ее ярким-ярким солнцем, пока в мире не осталось ничего, кроме громкого-громкого гудения сирен.

Дорога в небо

Между Римом и Небом.

Именно так, и никак иначе. Внизу город, который так боится исчезнуть, раствориться в небытии, что не именует себя иначе, как Вечный. Вверху - небо, которому не нужны пышные эпитеты, ведь все и так знают: оно пребудет всегда, до тех пор, пока существует сам этот мир.

Он поднимался все выше, и хмельная радость толчками пульсировала в голове. Он, именно он, совершит то, что не под силу было Дедалу, погубившему ради бесценного опыта собственного сына: он не только взлетит, но еще и вернется.

Орел удивленно проводил его взглядом. Птица, служившая символом имперских легионов, раскинувшая крылья на сотнях значков, не могла взять в толк: как человек оказался здесь?

Но внезапно пьяная удаль победителя обратилась горьким похмельем побежденного. Словно невидимая цепь охватила его щиколотки, омерзительно-холодной змеей обвилась вокруг бедер, скользнула выше, опоясав и стиснув грудь – а затем потащила вниз.

Вниз.

Вниз.

Вниз.

Быстро.

Быстрее.

Еще быстрее.

От свободы и бесконечности небес – в холодную ограниченность

Боги, почему вы не предупредили меня, что земля такая твердая?

Разбиваться, падая с высоты – это очень больно.

Я не умер. Маги, достигшие той высоты мастерства, что сейчас доступна мне, так просто этот мир не покинут.

«Высоты…» Я скривился, потер ушибленный копчик и поспешил соткать иллюзию – распластанное тело, изломанное от удара о землю, и брызги крови.

Ошалелая толпа молчит. Молчит и хмурится Нерон. Молчит, хоть и не скрывает радости, Павел. Задумчиво молчит Петр. Молчат стражники, их центурион молчаливо ждет сигнала от императора, хотя бы одного мановения пальца, велящего прибрать тело рухнувшего с неба неудачника куда-нибудь подальше.

Центурион, кстати, лучше многих прочих понимает, что тело нужно убирать побыстрее – иначе кто-нибудь в толпе может вспомнить, что кровь мага обладает, по слухам, чудодейственной силой, с ее помощью можно омолодиться, стать любимцем женщин, приманивать деньги.

Если вы спросите, действительно ли кровь мага на все это способна, отвечу: конечно, нет. Однако попробуйте объяснить это толпе в сотню тысяч человек, попытайтесь поговорить с лернейской гидрой о ста тысячах голов.

Но пока что толпа молчит.

Меня звали Симон. Иногда к имени добавляли прозвище, и тогда я становился Симоном Магом. Ну, маг так маг, так, наверное, и в историю войду. Прозвище получше многих, вон, моего тезку из тех двенадцати, что всюду ходили с Иисусом, с легкой руки Спасителя стали звать Петром, что по-гречески означает «камень». Мол, предрек галилеянин, что на том камне церковь построена будет. Похоже, кроме меня никто так и не понял тонкой иронии. Любил учитель пошутить, камень, он ведь не только крепкий и надежный, он еще и простой такой, незамысловатый. Надежен ты, Симон, как булыжник, и ума у тебя не сильно больше, чему камня. Впрочем, что с рыбака взять? А вообще, время такое было. Каждый десятый взахлеб рассказывал о своем родстве с богами, каждый пятый пророчествовал, каждый третий уверял, что точно знаком с настоящими колдунами, и каждый первый был готов всем им поверить.

Рим был огромен, но вдруг выяснилось что мне и апостолам Петру и Павлу здесь тесно. Они прибыли в столицу империи учить – и я не прочь бы поучиться. Но что-то не по нраву пришлось мне учение, и я стал говорить по-своему. Мы встретились раз, другой, затем поняли, что хотим разного и принялись вставлять друг другу палки в колеса. В конце концов даже сам император Нерон прослышал о том, что какие-то люди, всерьез клявшиеся, что лично видели бога и ели с ним за одним столом, насмерть разругались с другим человеком – который, в свою очередь, утверждал, что является настоящим магом и способен творить чудеса.

Кстати, если я действительно могу творить чудеса – мне что теперь, заткнуться и про все забыть? Я не для того учился, не для того копил силу, чтобы мгновенно отречься от нее только из-за того, что толпа этим недовольна. Я думаю, это проблема толпы. Не может человек сделать то, что могу я – так пусть либо старается, либо прикусит себе язык и сам замолчит, а я буду говорить что захочу, где захочу и как захочу.

Так и оказались мы втроем во дворе императора. Нерон велел нам всем троим прибыть и объясниться. Его тоже можно понять. Как-никак, правитель могучей страны – а у него под носом друзья богов и великие маги что-то не поделили, как помоечные коты, что ссорятся из-за выплеснутой на улицу миски старой похлебки. Многие думают, что умнее люди всегда между собой договорятся и, коли мы с апостолами договориться не могли, умными нас троих назвать было нельзя. Итак, мы явились во дворец – Симон по прозвищу Камень, Павел, старый зануда, который раньше звался Савлом и в хвост и в гриву гонял петровых друзей, а потом лихо переменил собственные убеждения, и я, Симон из Самарии по прозвищу Маг.

- Ну? – Нерон развалился в кресле.

- Этот человек, - торопливо зачастил Павел, - богохульник и святотатец.

- Да ну? – император изогнул удивленно бровь. – Ах он, негодник.

Нерон развлекался. Ему было скучно на троне, и ему было страшно на троне. Многие, услышав «Нерон кесарь», представляют себе настоящего императора, а ведь он, по сути, еще мальчишка, в пятнадцать лет едва ли не случайно получивший власть. И так шепчут злые языки, что императором Нерон является только по титулу, а на самом деле всем заправляет Бурр, командир преторианцев, да Агриппина, неронова матушка. Ну и советники, конечно, куда без них – суетятся, советуют, один совет другого лучше. Интересно, кто это ему присоветовал позвать нас во дворец?

- Истинно, истинно, великий император, - закивал Павел. – И хотел он даже у одного из наших братьев за деньги купить апостольский чин.

- А что, - притворно изумился Нерон, - это запрещено? Не поймите меня неправильно, святые люди, но я не очень хорошо осведомлен в тонкостях вашего учения.

Петр хранил молчание. Настоящий камень. Булыжник. Клещами слова не вытянешь.

- Ну, - Нерон изволил обратить ко мне свой взор, - поведай нам, Симон из Самарии, почему ты хотел купить этот самый апостольский чин?

- Просто у христиан нет чувства юмора, о могучий император, - поспешил объяснить я. – Когда я встретил апостола Филиппа, то спросил его, желая пошутить: как так вышло, Филипп – вот сначала апостолами звались те двенадцать, что были учениками самого Иисуса, затем Иисус избрал еще семьдесят. А некоторые и сами зовут себя апостолами, полагая, что любой, кто верит в Спасителя и может проповедовать, достоин этого звания. Не выйдет ли так, что вскоре это звание можно будет купить за деньги? Филипп почему-то решил, что я хочу купить звание апостола! Да на что оно мне?!

- Так все-таки, - император повернулся к Павлу с Петром, - сколько всего у вас апостолов? Двенадцать? Семьдесят? Или больше? Что-то ничего не пойму.

Павел пустился в пространные рассуждения, взмахивая руками и брызжа слюной.

Петр хранил молчание. Хранил молчание, а мое уважение к нему постепенно росло. Все он понимает, подумал я. Зануда Павел не видит, что Нерон просто издевается, а этот Булыжник видит – и молчит. Зачем сейчас шуметь, суетиться, растрачивать силы впустую? Победа их учения не во дворцах, она на улицах и площадях, в ремесленных мастерских и на плантациях, где беднота и рабы с надеждой вслушиваются в слово о том, что проще верблюду пройти сквозь игольные уши, чем богатому попасть в рай. Вон, Нерона толстым не назовешь, но и он в игольное ушко не проскользнет. Хотя… Я посмотрел на брюшко, да и представил как он будет в рай протискиваться. Нет, тоже не пролезет. Вот Петр – другое дело, закален в путешествиях, строен, подтянут, жилист. А владыке Рима придется посидеть на диете.

Я не удержался и хихикнул.

- О Юпитер, - раздраженно протянул император, взмахом руки прервав словоохотливого Павла. – Как вы все мне надоели. Казнить бы вас. Всех троих. Сразу. Может, в Риме тогда станет спокойнее?

Я смотрел на него и понимал: этот – может. Сейчас щелкнет пальцами, и тотчас же возникнут преторианцы, подобные статуям древних богов, холодные, надменные, грозные. Утащат нас и распнут на крестах. Слева – Павла, справа – Петра, а меня – посередине. Хотя…

Я маг, и это дает мне возможность видеть, когда умрет тот или иной человек. Это знание не всегда подвластно мне, оно обостряется в те редкие минуты, когда ты стоишь на пороге между жизнью и смертью. Тогда приходится немало усилий приложить, чтобы не сорваться в пропасть, устоять на краю. Но только одну смерть я не смогу увидеть никогда, ни при каких обстоятельствах. Свою собственную. Это – закон, который стоит над нами. Так что поторопился я, наверное. Предсказывай собственную смерть, не предсказывай – все равно ошибешься.

- О могучий император, этот человек, - Павел, воспользовавшись паузой, ткнул в меня пальцем, - называет себя спасителем.

- Мне говорили об этом, - лениво буркнул Нерон. – И что?

- Но ведь спаситель может быть только один, - горячо заговорил апостол, - Господь наш Иисус, умерший за грехи наши…

- Да ну, - все так же лениво перебил Нерон. – Бабьи сказки. Вы в них верите, а я не верю. Доступно изложил?

Павел едва не поперхнулся.

- Позволь объяснить, о великий, - я выступил вперед.

Нерон чуть кивнул. Даже не кивнул, так, шевельнул головой, намечая кивок. Мол, чего ради тебя полноценно кивать, даже если ты и в самом деле маг.

- Я говорил, что каждый человек сам способен спасти себя от мучений, уготованных грешникам на том свете.

Павел что-то хотел сказать.

- Не перебивай, - Нерон погрозил ему пальцем. – Тебя мы уже выслушали.

И снова чуть шевельнул головой, веля мне продолжать.

- Так вот, - вновь заговорил я, - каждый из нас сам себе спаситель. Вечное блаженство или вечная смерть зависят только от нас самих, от наших дел, от того пути, который мы пройдем. То, что Иисус мог спасти себя, и я отрицать не стану. Поэтому он, конечно же, спаситель. Но не единственный. И не надо лгать, будто бы я тяну на себя все одеяло. Иисус спаситель, я спаситель, ты, – я показал пальцем на молчаливого Петра, – спаситель.

- Что, и я могу быть спасителем? – поинтересовался Нерон, рассматривая ярко-синий сапфир в перстне, надетом на средний палец правой руки.

- Разумеется, о великий.

И с этими словами я поклонился. Самую чуточку. Едва заметное движение, самый намек на поклон. Судя по взгляду, которым меня одарил император, он оценил мое движение. По крайней мере, в его глазах появилось больше заинтересованности.

Если ты не настоящий маг, читалось там, то уж наглец – первостатейный. Ну что ж, Симон Самаритянин, посмотрим-посмотрим.

Юному императору, который мало что видел вокруг себя кроме заговоров, интриг, лести, лжи, слегка приправленной правдой, низкопоклонства, предательства, готовности ударить в спину, хотелось других развлечений, менее опасных для жизни. И он еще раз слабо кивнул мне. По крайней мере, я надеялся, что правильно понял этот кивок. Я прочитал его так: «ты интересная игрушка Симон из Самарии, которого некоторые именуют Магом. Ну, поглядим, дорогой мой, на что ты еще способен. По крайней мере, пока с тобой интересно, можешь считать себя в безопасности».

А иного я и не желал.

- Ну хорошо, - пробормотал Нерон, постукивая рассеянно указательным пальцем по резному подлокотнику кресла. – Мы поняли, чем недовольны эти люди, поклоняющиеся какому-то распятому разбойнику. А чем недоволен ты, Симон? Что они сделали тебе плохого?

- Мой император, этот человек, - я указал на Петра, - лишил меня любимой собаки.

- Что?! – Нерон закашлялся. – Собб.. Собб… Собаки?! Да вы точно все не в своем уме! Из-за какой-то твари, пусть даже самой трижды любимой, Юпитер ее разрази, идти к императору?! Что, претора недостаточно?

- Ты недослушал меня, - сказал я с мягкой укоризной.

Мол, не торопи, божественный Нерон, самое интересное впереди.

- Этот человек из Вифсаиды, коего при рождении назвали Симоном, а нынче зовут по-гречески Петром, заколдовал моего любимого пса. Когда я был в гостях у моего друга сенатора Марцелла, Петр, чтобы досадить мне, наложил на пса чары, и тот вдруг, ворвавшись в зал в самый разгар пиршества, принялся человечьим языком обличать меня, обзывая колдуном!

- А ты разве не колдун? – усмехнулся Нерон. – Когда колдуна зовут колдуном – что в этом оскорбительного?

- Ну… Там было еще несколько слов. Мне бы не хотелось повторять их при тебе. Опять же, мой пес, заговорив по-человечески, похоже, тронулся своим несчастным псиным рассудком. После того, как вызванный им переполох угомонился, он вернулся на свое место, но отказывался от еды и вскоре издох.

- Да, грустная история, - протянул задумчиво император. – И все же, даже если в ней задействовано чародейство, я не вижу причины отвлекать меня от важных государственных дел. Хотя, - он немного оживился, - вы меня достаточно развлекли.

- Но император! – подал голос Павел. – То, что сотворил Петр, не было чарами, то было чудо божье!

- Да? – скучным голосом произнес император. – Чары… Чудо… Колдовство… По-моему, отличить одно от другого практически невозможно. То есть, ты хочешь сказать, что вы оба – не чародеи?

Павел и Петр согласно кивнули.

- А коли так, то сами ничего не можете? Без помощи вашего бога?

Петр продолжал хранить молчание, Павел тоже не нашелся, то ответить.

- Слабаки! – презрительно бросил Нерон. – Спрятались за чужой спиной! Только помните, голубчики, что, если что случится, отвечать не ваш бог будет – вам придется отвечать.

- За господа бога моего, - Павел подошел ближе к креслу Нерона, - я и умереть готов.

- Не бросайся такими словами, - вдруг раздался голос Петра. – Я тоже когда-то…

Он замолчал на полуслове.

- А ты, - повернулся ко мне Нерон. – А ты обходишься без помощи богов?

- Как сказать, - я пожал плечами. – Конечно, порой бывает нелишним заручиться чьей-то поддержкой. Но обычно я предпочитаю, чтобы мне просто не мешали.

- Настоящий мужчина, - довольно произнес император. – Ты мне больше нравишься, чем эти двое.

Подбородком он указал на апостолов.

- С тобой весело, а с ними – не очень. Значит, так, Симон по прозвищу Маг, завтра еще раз меня развлечешь.

Этого я не ожидал. Я, конечно, думал заинтересовать Нерона, но не настолько, чтобы он принялся раздавать задания и устанавливать сроки.

- Летать умеешь?

Вопрос застал меня врасплох.

- Что… Эээ… - я сделал вид, что закашлялся.

Только во взгляде Нерона ясно виделось, что все мои уловки никуда не годятся. Он читает меня как развернутый папирусный свиток.

- Да, о великий император, если ты велишь, я буду летать.

- Вот и отлично, - Нерон довольно потер ладонь о ладонь. – Эй, там, кто поближе!

Он схватил за рукав туники стоящего неподалеку чиновника и притянул его к себе.

- Что будет угодно?

- Значит так. Народ оповестить, Марсово поле подготовить, трибуну для меня построить. К завтрашнему утру. И попробуй только спросить, мерзавец, где деньги взять. Вы, дармоеды, делаете вид, что империей управляете – вот и добывайте деньги. Понял?

- Понял, о божественный, – кивнул чиновник, изо всех сил стараясь сохранить хотя бы видимость высокого чиновничьего достоинства.

Должен признать, получалось у него неплохо.

- Тебе, наверное, готовиться надо? – участливо поинтересовался у меня император. – Конечно, надо, по глазам вижу. Тогда все, Симон, можешь быть свободен. Завтра утром встретимся. А где – ты уже слышал. И этих двоих, - щелчком пальцев Нерон подозвал двух преторианцев и указал им на апостолов, - тоже выведите.

Петр пришел ко мне поздно вечером. Я собирался спать, когда раздался стук в дверь. Я открыл, даже не спросив, кто там – кого мне бояться, магу из Самарии, который завтра должен показывать самому императору умение летать?

Я отрыл – а там стоял мой тезка по прозвищу Камень, которого мне так и хотелось в лицо назвать Булыжником. Очень серьезный и, по обыкновению, молчаливый.

- Заходи, - буркнул я.

Хорошо, что он Павла с собой не притащил.

Мы прошли в комнату, сели за стол. Я достал бутыль и две чаши, плеснул обоим вина – но на протяжении всей нашей недолгой беседы вино так и осталось нетронутым.

- Почему тебе нравится развлекать Нерона? – спросил Петр. – Разве ты – слуга ему? Не говори мне, что все, чего ты хочешь – это насолить мне и Павлу.

- Не веришь?

- Ни на медный асс.

- Зря не веришь.

- Только не пытайся убедить меня, что все дело в псе.

- Опять же, зря. Это действительно был мой любимый пес. Кстати, зачем ты так поступил с ним? Если уж ты хотел сказать обо мне гадость, так сказал бы. Сам. Что, стыдно стало? Пусть грязную работу собаки делают, так, что ли?

- Извини, - просто сказал апостол. – Извини. Я тогда был сердит, не подумал. Да и не ожидал, если честно, что господь действительно так быстро отзовется на мои молитвы.

- А ведь ты тоже чародей, Петр, - сообщил я ему.

- Я?! Да ты… Да как ты смеешь…

В этот момент он был похож на своего друга Павла: глаза вспыхнули, пальцы сжались в кулаки, только тронь – в драку бросится. Да, даже камень можно расшевелить.

Магия, волшебство, колдовство, чародейство… Все мы маги и волшебники, если сильно постараемся.

- Конечно, чародей, как же иначе? Вот сам посмотри: Павел молится-молится, и час молится, и два, а то и больше – и ничего. А стоит тебе захотеть – и тут же становится по слову твоему. Ты словом и наложением рук исцеляешь и даже, говорят, воскрешаешь мертвых. Чудеса, да и только.

- Чудеса, - упрямо кивнул мой собеседник. – Именно, что чудеса. Не владею я никаким чародейством, просто бог меня слышит.

- Ну конечно, - протянул я. – Бог тебя слышит. А Павла не слышит, что ли?

- Не тебе судить об этом!

- Почему же? Кто лишит меня права судить? Я человек – значит, имею такое право. Язык нам дан, чтобы говорить.

- Только не стоит забывать, что иногда можно и помолчать.

И он первым подал пример. Замолчал. Симон из Вифсаиды по прозвищу Камень. Булыжник. Такой же упрямый и такой же молчаливый. И такой же убежденный в собственной правоте.

Только я знаю, что и тебя можно расшевелить.

Я молчать не собирался.

- У тебя еще есть что мне сказать? – осведомился я. – Если нет, то не мог бы ты меня покинуть? Мне, знаешь ли, надо выспаться. Мне, знаешь ли, завтра летать перед императором. В небе летать, Петр.

- Не ходи завтра на Марсово поле, - глухо сказал он.

- Почему?

- Не надо.

- Это не ответ.

- Мы будем молиться, чтобы у тебя ничего не вышло. Бог услышит нас – и ты упадешь.

- А чем я вам помешал?

- Потому что небо – для бога.

- Петр, Петр, - я взял чашу с вином, покачал, посмотрел, как плещется в ней жидкий рубин, как он лижет края чаши. – Небо – оно ни для кого. Или для всех. Кто смел, тот и съел. Вот завтра откушу кусочек, а оставшимся поделюсь с людьми. Каждый, кто сможет, может взять себе неба. Сколько унесет. И после этого еще останется, оно же бесконечное. И я покажу им дорогу.

Вот оно, внезапно понял я. Мой язык еще что-то говорил, в глазах Петра опять вспыхивало пламя гнева, а я пытался свыкнуться с тем, что знаю теперь, зачем живу. Я дам людям дорогу в небо. Что мне Нерон? Никакой император не сможет подарить своим подданным то, что дам им я. Просто брошу к их ногам синюю ткань небес, белое кружево облаков, серую пелену туч, черные росчерки птиц. Брошу и пойду дальше.

- Пойми, Симон, - настойчиво продолжал Петр, - небо не для людей. Помнишь, как Господь обрушил Вавилонскую башню?

- Меня там, к счастью, не было, - я усмехнулся. – Может, ты и прав. Но мне хочется, понимаешь? Кому будет плохо от того, что я полечу? Я верю, что это нужно людям. Не сегодня, так завтра. Не завтра – так потом.

- Как до тебя не доходит, - вздохнул апостол.

Конечно! Хорошо, бродя в компании с настоящим чудотворцем, убеждать толпы доверчивых жителей Иудеи. Протяни человеку стакан воды, на его глазах сделай воду вином – и все, считай, что он твой. А я не такой. Мне нужно что-нибудь поувесистее слов.

- Пойми, - продолжил он увещевать меня. – Если бы бог хотел, чтобы мы летали, он дал бы нам крылья.

- Вот как? – хитро прищурился я. – Так, по-твоему, если бы бог хотел, чтобы мы плавали, он дал бы нам плавники?

- Конечно!

- Но мы же прекрасно обходимся без них! Мы строим корабли, чтобы плавать. Чтобы быстрее путешествовать, мы придумали повозки и запрягли в них лошадей.

- Это совершенно разные вещи.

- Нееет, Петр. Это одно и то же. То, чего мы достигаем своей силой. И своей верой в свои же силы. А вот у тебя, апостол, похоже что-то не в порядке с верой.

- Почему? Почему ты это сказал? – Петр отшатнулся.

- Потому что, верь ты в то, что завтра у меня ничего не выйдет – ты бы не пришел. Ты бы отправился спать в полной уверенности, что бог не допустит, чтобы какой-то самаритянин коснулся своей грязной рукой чистоты небес.

- Довольно!

Петр хлопнул ладонью по столу. Бутыль и обе чаши подпрыгнули, рубиновые капли выплеснулись и растеклись по столешнице. Твердая у апостола ладонь. Не каменная, конечно, но видно, что случалось ему руками работать.

- Довольно! – повторил он. – Я ухожу. Вижу, упрямец, что мне тебя не переубедить. Значит, завтра ты будешь творить свои фокусы, а я буду изо всех сил молиться, чтобы бог не дал тебе успеха.

Я проводил его к двери.

Он не попрощался со мной.

Сделал первый шаг через порог.

И в этот момент я увидел его смерть. Смерть апостола явилась мне так ясно, как никакая другая раньше. Десятилетиями я шлифовал свой талант, оттачивал силу, учился, учился, а когда казалось, что выучил все, что только можно – делал еще шаг вперед, и бездна незнания обрушивалась на меня, бурля и клокоча, а я вливал в нее новые знания, делая пустое наполненным. Но еще никогда я не мог видеть будущего столь отчетливо.

Пусть всего на мгновение, но я видел.

Он получит свое распятие и последует за своим богом. Но если Иисус был распят как обычно, ногами к земле, головой к небесам, то Нерон, издеваясь, велит перевернуть Петра головой вниз. С другой стороны, может, от этого смерть Петра будет более быстрой?

- Не ходи туда, Петр! – крикнул я вслед уходящему. - Я вижу, что это плохо для тебя кончится.

- Да? – сухо осведомился апостол, не повернувшись. – Я не верю твоим видениям, даже если они – не вымысел.

- Ты погибнешь, говорю тебе! Я не лгу.

- А по-моему, ты просто пытаешься запугать меня. Только не получится, Симон. Со мной бог, а с тобой – в лучшем случае, никого. И подумай, кто может быть на твоей стороне в худшем случае.

- Петр, постой…

Он уже уходил.

Я устало прислонился к дверному косяку. Что я мог сказать ему? Что у меня было – только обрывки видений, неясных, смутных, путающихся, вот оно говорит одно, вот – совсем другое, только в конце всегда – кровь и смерть, смерть и кровь.

- Значит, встретимся завтра. На Марсовом поле, - сказал я уходящей в ночь спине.

- Завтра. На Марсовом поле, - откликнулась эхом спина.

Он так и не задал мне главного вопроса. Он не спросил меня, умею ли я летать. И вот тогда я не знал бы, что ему ответить. Потому что, честно говоря, и сам не знал ответа. Может быть, и умею. Просто никогда не пробовал.

Но очень сильно верю, что завтра буду уметь. Хотя бы на миг, но буду уметь. Потому что я – человек, и силы мои зависят только от меня, а не от какого-то там бога, который в недосягаемых небесах решает, кому помочь, кому ответить на молитвы – а кто пока обойдется, потерпит.

А вот взлечу завтра, схвачу бога за бороду да шмякну хорошенько о землю.

Нет, это уже лишнее. Я задумчиво почесал подбородок. Все. Спать.

Спаааать.

С первого взгляда мне показалось, что на Марсовом поле собрались чуть ли не все жители Вечного города. Со второго взгляда я подумал, что это вполне могло быть правдой. С полулегендарных времен Тарквиниев сюда приходили люди: молодежь занималась военными и гимнастическими играми, люди постарше бездумно прогуливались, торговцы торговали, покупатели покупали, воры воровали, стражники охраняли, фокусники и жонглеры развлекали. Сооруженная за ночь трибуна ожидала Нерона, который, по словам нескольких прибывших сенаторов, уже выехал из дворца и вот-вот будет.

Я специально пришел пораньше. Для того, чтобы исполнить задуманное, мне нужно было почувствовать себя частью этого поля, договориться с ним, убедить его не мешать. Зрители, торопившиеся занять места получше, пугливо обходили меня стороной, едва расслышав тихое бормотание. Каждый знает: если человек говорит громко – он молится, если же шепчет под нос что-то неразборчивое – ворожит. Совсем недавно одну бедную старушку, заглянувшую ненадолго в храм помолиться, чуть не побили камнями. Судя по виду бабки, она вполне могла помнить цезаря Юлия младенцем, что-то шамкала еле слышно, и набожные посетители приняли ее за одну из тех женщин, что насылают порчу. Насилу жрецы угомонили разбушевавшуюся толпу, втолковав, что трудно в таком возрасте обладать громоподобным голосом под стать Юпитеру.

На Марсовом поле стоял жертвенник Марсу, но вмешательства бога войны я не боялся. Вернее, не ждал от него подлости. Марс ценит тех, кто не боится брошенных им вызовов, Марс уважает тех, кто бесстрашно идет в битву, какой бы бессмысленной она не была. Он не станет мне помогать, но и вредить не будет тоже.

Обходя поле, бормоча заклинания, я чуть не пропустил тот миг, когда прибыл Нерон. Вокруг неожиданно раздались приветственные крики, люди, один за другим, оборачивались туда, где вливалась на Марсово поле великолепная процессия: преторианцы в до блеска начищенных доспехах, колесницы, запряженные снежно-белыми лошадьми… Пожалуй, мне пора к императору. Я направился к трибуне.

Сначала идти было трудно, слишком много народу собралось сегодня, даже на огромном поле стало вдруг тесно. Но вот я услышал торопливый шепот: «Это же он» - «Кто он?» - «Да он, Симон» - «Тот самый?» - «Ага». Шепот побежал впереди меня, и толпа зашевелилась, заворочалась, расступилась предо мной, как легендарные скалы Сцилла и Харибда, давая мне дорогу.

Я посмотрел на Нерона – и вдруг увидел смерть. Точно так же отчетливо, как видел вчера смерть Петра. «Да что же это такое!», - подумал я потрясенно. Глядя в лицо императора, которому лишь недавно исполнилось двадцать пять, я видел совсем другого человека. Этот человек обрюзг, устал, и страх навеки поселился в его глазах, страх и безумное, звериное желание выжить – и кровь, кровь, кровь, и багровый огонь, полотнищем развернувшийся в ночи над содрогнувшимся Римом.

- Что с тобой? – насмешливо спросил меня какой-то вельможа, имени которого я не знал. – Неужели могучий маг чего-то боится?

Я ничего не ответил, только перевел взгляд на него. Да, этот тоже умрет, и умрет красиво. Его самоубийство надолго останется в памяти поколений примером того, как должен уходить проигравший.

Тьма вас всех раздери, я пришел сюда не предсказывать смерти!

Поклон императору – тонко отмеренный, чтобы показать: ты велик, Нерон, и я склоняюсь перед тобой – но лишь до определенной степени, и определять эту степень буду я.

Нерон едва заметно ухмыльнулся. Мол, вижу тебя насквозь, Симон Самаритянин, не думай, что не понял твоего намека… и знаю, что мой намек ты тоже оценишь. Ну что ж, вот и поговорили, как два человека, отлично понимающих друг друга без слов.

Так, а где эти двое, Петр с Павлом? А, вот они, посланнички, ученики распятого Спасителя. Да, перед ними толпа не расступилась, пришлось посылать преторианцев, чтобы они помогли моим недоброжелателям добраться до нероновой трибуны.

Наконец-то все в сборе. Пора начинать представление, публика ждет.

Я глубоко вздохнул – и вдруг понял, что мне это напоминает. Ну конечно же! Ателлана! Ателлана – это такая театральная постановка для простолюдинов, многомудрые эллины назвали бы ее родом комедии. В ней всего лишь четыре действующих лица: Пройдоха, Злюка, Старик и Учитель. Еще у них есть имена, но сегодня, да на этом поле эту четверку зовут иначе. Злюка у нас будет Нерон – вон, сидит, нахмуренный, ждет, когда же все начнется. Стариком, пожалуй, будет Петр. Как-никак, и лет ему немало, и с самим Спасителем он несколько лет по Иудее бродил. Учитель – это, конечно, зануда Павел. А кто же у нас будет Пройдохой? Конечно, все умные, все догадались, так что не будем называть имен, и так все ясно.

Ладно, роль Пройдохи – веселить, так пускай начнется веселье!

Я раскинул руки, взмахнув широкими рукавами своего одеяния.

Толпа замерла.

Стало тихо-тихо.

Любопытный ветерок погладил меня по лицу невидимой ладонью. Я с тобой сказал он так тихо, что услышал его только я. Я с тобой, так что ничего не бойся. Кто сказал, что люди не умеют летать?

- Ну что, император, - громко сказал я, продолжая держать руки воздетыми. – Желаешь ли ты увидеть, как сегодня человек взлетит в небо?

- Давай уже, - недовольно буркнул Нерон.

Похоже, за прошедшее время он уже решил, что придуманное вчера развлечение ему не нравится. На его лице читалось явное неудовольствие представлением. Подумаешь, экая невидаль: человек летать собрался! Во дворце ждут государственные дела, вон, советник, чью смерть я видел совсем недавно, нагнулся, сложившись вдвое, что-то нашептывает Нерону на ухо. Конечно, государственные дела не терпят отлагательств – но и молодая жена Октавия Клавдия тоже манит вернуться с жаркого и пыльного Марсова поля. Она, наверное, не менее жаркая, но значительно менее пыльная, особенно после омовения в дворцовом мраморном бассейне.

- Ты не сможешь… - горячо начал Павел, глядя на меня с ненавистью.

Петр тоже шепнул ему что-то, и апостол утих, только попробовал пригвоздить меня к земле ненавидящим взглядом.

Что за люди пошли! Боятся говорить в открытую, доверят слова только шепоту… Нет, плох тот мир, где только шепотом и можно говорить безопасно. А мне бояться нечего, я Симон Самаритянин по прозвищу Маг, и если кто-то думает, что меня зря так прозвали – добро пожаловать в Рим, поторопись на Марсово поле, занавес уже убран, и представление начинается.

Не опуская поднятых рук, я легонько приподнялся на цыпочки… потянулся… ветер обвил меня и повлек за собой, но со стороны еще ничего не было заметно, и я чувствовал, как напряглась толпа, как она готовилась разочароваться, как она рада была бы разочароваться – еще бы, этот пришлый прохиндей, возомнивший себя магом, просто обязан был оказаться обманщиком. Они-то так не могут, никто из них на это не способен, мало кто из них может позволить другому делать что-то, чего не может сделать он сам.

Жадно смотрел Петр, пылали праведным огнем глаза Павла, советник Нерона впился в меня взглядом.

Только император сидел со скукой на лице, как бы говоря – не тяни время Симон. Ты же и сам прекрасно знаешь, что ты обманщик, так не тяни время, признай свое поражение и отпусти нас всех. Октавия ждет, понимаешь ли…

А вот не понимаю.

И я потянулся вверх. И оторвался от земли.

И взлетел.

И полетел выше и выше, а ветер бережно поддерживал меня, увлекая к небесам, туда, где раньше парили только птицы.

Сверху я видел все. До меня доносился взбудораженный гул толпы, жители Вечного города задирали головы и прятали глаза от слепящего солнца под козырьками ладоней. Я видел Нерона, который вскочил на ноги и вглядывался в меня, парящего над Марсовым полем. Видел, как Павел что-то горячо втолковывал Петру – ни слова нельзя было разобрать, все-таки я поднялся довольно высоко, да и шум толпы заглушал любые слова. В этот миг я был центральной фигурой представления, все глаза были прикованы ко мне. Вон воришка протянул руку к кошельку, висевшему на поясе дородного бородача в пурпурных одеждах, да так и застыл с протянутой рукой, не в силах отвести глаз от летящего человека. Вон дети, галдя и перебивая друг друга, тычут в меня пальцами.

Ага, Павел не выдержал! Он упал на колени и принялся истово молиться. Надеюсь, усмехнулся я про себя, он будет делать это достаточно громко, чтобы его не приняли за колдуна. Боюсь, сегодня Марсово поле двоих магов не выдержит.

Наверное, можно было опускаться. Я добился своего, я доказал, что вера открывает дорогу в небо. Но свобода опьянила меня подобно чаше доброго фалернского, и с ветром мы были на ты – чего мне бояться? Глупый, глупый Павел, захохотал я, ты молишь бога, чтобы он прекратил мой полет, потому что у тебя нет собственных сил, нет собственных сил для того, чтобы сбросить меня! Что твоя вера, апостол, в силу твоего бога, пред моей верой в собственные силы!

Я чувствовал себя императором мира, совершив то, что так и не удалось Дедалу с Икаром. Глупцы! Их хватило лишь на то, чтобы взлететь – я же взлечу и вернусь обратно. Вот только еще мгновение другое покружусь в небе, глотну этого невероятно чистого, хмельного воздуха…

… ветер, что поддерживал меня, вдруг исчез. Тут же вернулся снова. Но за это время я стал ближе к земле, всего на несколько пядей – но ближе.

- Ты что? – спросил я у ветра. – Что случилось?

Ветер сосредоточенно молчал, как будто был очень, очень, очень занят.

Я кинул еще один взгляд вниз и увидел уже не одну, а две коленопреклоненных фигурки.

Неужели…

Павел рывком вскочил с колен, схватил Петра за ворот плаща и с силой притянул к себе.

- Смотри, - шепот Павла горячо обжег ухо. – Он летает. Летает, ты понимаешь!

- Без тебя вижу, - отмахнулся апостол. – И все видят.

- Но… Так не должно быть. Небо не для людей, я это знаю, и ты знаешь.

- Но что мы можем поделать? – спросил спутник Спасителя. – Мы смеялись над ним, не верили в его силу, говорили, что все, на что способен Симон Самаритянин – иллюзия, морок, дьявольское наваждение. Теперь мы расплачиваемся за то, что вовремя не оценили его по достоинству.

- Ты что же такое говоришь? – отшатнулся Павел. – Это… Это же враг!

- Может быть, - кивнул Петр. – Может быть, враг. Возможно, он не был им раньше, но мы помогли ему стать нашим врагом.

- Молись, - Павел снова схватил его за ворот. – Молись, Петр! Молитва - это все, что есть у нас! Я уверен, это демоны, он приказал им, велел поднять его в небо, чтобы насмеяться над нами… Моли Господа, чтобы он низверг его обратно.

- А не кажется ли тебе, что если бы Господь не хотел, чтобы люди летали, он не допустил бы полета Симона? Или он дал силу твоим молитвам, и Самаритянин уже лежал бы на земле, разбившись, как глупый мальчишка Икар.

- Я думаю, что Господь хочет, чтобы мы сами попросили его об этом. Мы с тобой, Петр, орудия божественного промысла, я знаю это, я понял это, когда встретил Его на дороге в Дамаск. Давай, молись со мной.

Павел снова стал на колени, заговорил, страстно сбивчиво.

Петр ничего не сказал. Вспомнил ли он последний разговор с Симоном из Самарии? Вспомнил ли, что маг-тезка предсказал его скорую смерть? Кто знает. Вздохнув, он опустился на колени рядом с Павлом, и они вдвоем, не обращая внимания на шумно радующуюся на толпу, принялись читать молитвы.

И ветер, что недавно был верным другом Симона Самаритянина, предал его.

И великий маг, насмехавшийся над теми, кто уверовал в распятого Спасителя, судорожно размахивая руками, с огромной высоты упал на землю.

Он не мог остаться в живых. Такого не бывает.

Римляне потрясенно замолчали, и стало очень, очень, очень тихо.

В тишине Нерон опустился в свое кресло.

+ + +

- А вы так можете? – наконец, спросил Нерон, переведя взгляд с того, что недавно было Симоном магом, летавшим по небу, на двух апостолов.

- Разумеется, - заявил Павел, гордо выпрямляясь.

Петр хотел ухватить его за рукав, удержать - но было поздно.

Слишком поздно.

Слово произнесено.

Какой будет цена того, что сказано?

- Лети, - коротко приказал Нерон.

- Но… - растерянно проговорил Павел.

- Ты только что сказал, что можешь летать.

Голос императора был тягуч и сладок как мед. Глаза императора были ласковы как взгляд льва, пригвоздившего к земле жертву, перед тем, как ударом могучей лапы переломить ей хребет. Император, только что лишившийся игрушки, нашел себе новую.

Петру страшно стало от этой ласки. Он вспомнил слова Симона, сказанные им вчера. «Не ходи туда», - сказал маг-безбожник. Можно ли хотя бы на мгновение поверить, что он был прав, что завеса, отделяющая от нашего взора грядущее, распахнулась для него, и он действительно прозрел то, что случится?

Бог во всемогуществе своем даже закоренелых язычников и заблудших дьяволопоклонников наделяет силой тогда, когда хочет сделать их орудиями своего промысла. Ибо неисповедимы пути его.

Петр вздрогнул. Легкий ветерок, кружившийся над полем, показался вдруг ничуть не теплее, чем снежные шапки альпийских гор.

- Император, - выступил он вперед. – Позволь мне сказать. Конечно, всемогущий бог может дать нам власть над небом, позволить нам взлететь, если он захочет того, и если молитва наша…

- Я не хочу больше ничего слышать о вашем боге!

Нерон вскочил на ноги.

- Я хочу летать тогда, когда это нужно мне, а не богу! Он, этот Симон из Самарии, умел летать – и мог бы научить меня. А вы? Вы чего можете? Один раз я уже назвал вас слабаками – слабаки вы и есть! Клянусь Юпитером, или сейчас кто-то из вас поднимется в небо – или вы оба отправитесь в Преисподнюю.

Петр заставил себя не отводить взгляда от лица Нерона.

Слова молитвы, одно за другим, всплывали в памяти.

Поможет ли она сейчас?

- Увести, - коротко приказал Нерон, повернулся и пошел прочь.

+ + +

Я стоял на краю Марсова поля и, морщась от боли, смотрел, как преторианцы волокут мое тело. Вернее, очень хорошо выполненную иллюзию моего тела. Для того, чтобы остаться в живых после падения с высоты, мне пришлось отдать практически все свои силы. То, что раньше я копил капля за каплей, сегодня я щедро лил наружу – только так я мог спастись. Остаток я израсходовал на иллюзию. Узнай Нерон, что я жив – чего доброго, примется дальше играть со своей игрушкой. И очень огорчится, узнав, что игрушка больше не годится для дальнейших развлечений. Нет уж, пусть думает лучше, что я мертв. Мне так проще, пойду, отсижусь где-нибудь подальше от Вечного города. Здесь слишком часто убивают.

Я проводил взглядом апостолов. Они шли, не сопротивляясь. Их провели мимо меня. Павел смотрел себе под ноги, а Петр, наоборот, смотрел прямо. Краем глаза он заметил меня… и, кажется, даже удивился… или не поверил своим глазам.

А ведь я мог бы открыть людям дорогу в небо. Мне не жалко – берите, если сможете, пользуйтесь, небо большое, гораздо больше вашего Рима, его на всех хватит. Но ты, апостол по прозвищу Камень, низверг меня, заставив расплатиться за мою жизнь моей же силой.

Что ж. Можешь не верить, но мне, опять-таки, не жалко. Тебя не жалко, но и себя тоже не жалко. Начну сначала. Не первый раз упал и, полагаю, не последний. Но вот что мне интересно апостол: чья была та сила, которой ты заставил меня упасть? Действительно ли тебе помог твой бог? Или же ты сам дотянулся до меня, сам велел поддерживавшему меня ветру исчезнуть? Чем ты тогда лучше меня, Симон из Вифсаиды, бывший рыбак, ведь ты такой же чародей, которому пришлось умереть из-за того лишь, что не дал подняться в небо другому чародею.

Только, боюсь, мне уже не узнать правды.

Сегодня я пуст. Моя сила вытекла из меня капля за каплей, и моя вера в свою силу вытекла вслед за ней как вода из прохудившегося кувшина. Но чтобы наполниться вновь, мне не нужна твоя вера, мой тезка-апостол. Может быть, однажды все было бы по-другому. Мы смогли бы говорить и даже слушать друг друга. Спорить – конечно. Не соглашаться – наверняка. Но и не строить козни, не бросать вызов, не считать никого врагом.

Может быть.

Нет. Уже никогда не может быть. Не будет этого. Я жив, а он – мертв.

Я жив и пуст, и не могу вспомнить, когда еще я чувствовал себя настолько опустошенным.

Но я точно знаю: пока меня не заставили наполниться чужой верой, я еще не побежден.