Читать онлайн "Осталась только память"

Серёга был нашим сапёром, толковым пацаном, до этого дня. Теперь он был тёплым месивом, раскиданным по камням узкого прохода где-то под хребтом Дарваза. От него пахло не просто кровью и кишками – сладковато-кислым, как протухший мёд, смешанным с чем-то... минеральным. Как будто его не разорвало, а растворило изнутри. А над всем этим, на куче расползающейся плоти, торчала голова, раскачивалась в разные стороны и раскрывала рот с растворяющимися губами и бьющимся красной змеёй языком. Как будто хотел что-то сказать нам напоследок.

«Ну вот, Серёга», – пробурчал я себе под нос, прижимаясь спиной к ледяной, мокрой скале, – «говорил же, не лезь первым. Теперь кто нам мины обезвреживать будет? На начальство надеяться?» Цинизм – последний бастион перед безумием. Особенно здесь, в этом каменном чреве, где даже воздух казался древним и враждебным.

Забросили нас как мусор. "Особая геологическая аномалия", "исчезновение группы исследователей". Бла-бла-бла. Стандартная песня. Мы, "волки" из горно-стрелкового спецназа, лучшие, из лучших. Прошли Чечню, Афган тенью за отцами, Сирию. Думали, видали всё.

Наивные идиоты.

Командование, эти усатые крысы в кабинетах, даже карты нормальные не дали. Схемы пещер, накарябанные каким-то студентом-геологом, оказались детской мазнёй по сравнению с этим лабиринтом ада. Ледник наверху плавился, вода сочилась по стенам, превращая пол в скользкую, хлюпающую жижу. Холод пробирал до костей, несмотря на термобельё и броник. Но это был знакомый холод, солдатский.

Потом пошли звуки.

Не крики – их бы мы поняли. Не рык зверя. Шорохи. Множественные, быстрые, как тараканьи лапки по бетону, но... тяжелее. Глухие. Будто что-то большое и мягкое ползло по камню над нами, за потолком туннеля. Щелчки, от которых сжимались зубы. И шёпот. Непонятный, на грани слуха, будто ветер гуляет в расщелинах, но ветра здесь не было. Он лез в голову, этот шёпот, вызывая тошнотворную пульсацию в висках.

Первая потеря – не Сергей. Сашка "Фокс", наш снайпер, просто взял и исчез. Шли по относительно широкому залу, сталактиты торчали вверх, как гнилые зубы. Фокс шёл замыкающим. Оглянулись – его нет. Ни крика, ни выстрела. Только влажный, тяжёлый звук — будто мешок с мокрым песком ухнул в грязь, где-то сзади во тьме. Потом тишина, нарушаемая только нашим тяжёлым дыханием и каплями воды.

Психанули. Конечно, психанули. Выпустили очередь в темноту – пули звякали о камень, рикошетили жутко. Молчание стало ещё гуще, тяжелее. Запахло чем-то новым – едким, как соляная кислота, смешанная с запахом сырого мяса из разморозки.

Потом был Серёга. Он полез проверить узкую щель, из которой, по его мнению, дул странный тёплый сквозняк. Тепло. В этом вечном холоде оно манило, как огонёк в метель. Идиотская надежда. Раздался не взрыв – хлюпающий хлопок, будто гигантский пузырь лопнул. И Серёга стал тёплым пятном на камне и этим сладко-кисло-минеральным смрадом.

Мы побежали. Куда? Не знаю. Просто от. От щелей в стенах, из которых, казалось, смотрит слепая, холодная тьма. От шорохов за спиной, которые становились громче, настойчивее. От шёпота, который теперь звучал не снаружи, а прямо в черепной коробке, нашёптывая что-то нечленораздельное, но полное нечеловеческой злобы. Холод камня под ладонью, когда я спотыкался, был почти утешением. Он был реальным. Осязаемым.

Они вышли из тьмы не сразу. Сначала это были тени в свете фонарей – мелькающие, не держащие форму. Как будто сама темнота оживала и тянулась к тебе щупальцами. Потом – вспышки в периферии зрения. Биолюминесценция? Галлюцинации от стресса и нехватки кислорода? Не знаю. Видел... что-то. Не гуманоида. Не паука. Не червя. Что-то, что двигалось против законов физики. По стене, поперёк потолка, вытекало из узкой трещины, как жидкий дым, но плотный, тяжёлый. Хитин? Кожа? Не поймёшь. Ощущалось – давление. Чудовищное, древнее, чужое. Не злоба, не голод – просто... присутствие. Как ты чувствуешь, когда на тебя смотрит хищник из зарослей, только в миллионы раз сильнее.

Бой? Тактика? Какая там, к чёрту, тактика. Ад кромешный. Оглушающий рёв автоматов в каменном мешке, дикие крики ребят – не боевые, а предсмертные, полные чистого, животного ужаса. Вспышки выстрелов выхватывали кошмарные кадры: Петрович, затянутый во что-то чёрное и многоногое, исчезающий в щели, ширина которой была меньше его плеч. Лёха, стреляющий в упор в пульсирующую массу, которая не разрывалась от пуль, а лишь колыхалась, как желе, обволакивая его ноги липкой, тёмной слизью. Его крик... Боже, его крик. Не от боли – от осознания. От того, что его поглощает нечто, для чего он – просто биомасса. Тёплая кричащая биомасса в вечном холоде камня.

Я стрелял. Куда-то. Во тьму. В движущиеся тени. Пули уходили в никуда или с глухим стуком вязли в чем-то упругом. Гранаты? В узких ходах – самоубийство. Ослепляющая вспышка, оглушительный грохот, каменная пыль, обломки... и тишина на секунду. Потом – шелест. Множественный. Ближе. Всегда ближе. И этот проклятый шёпот в голове, теперь уже яснее: "Снизу... снизу... мы всегда снизу..."

Как я выжил? Не знаю. Чистая слепая удача, адреналин и трупная хватка на автомат. Бежал. Падал. Катился вниз по какому-то мокрому скату, ломая рёбра о выступы. Чувствовал, как мимо лица проносится что-то холодное и склизкое. Слышал, как позади камни рушатся, заваливая проход – то ли случайно, то ли они преграждали путь назад, или вперёд. Выполз на поверхность в предрассветных сумерках, весь в грязи, крови (своей? чужой?), и этой чёрной липкой слизи. Солнечный свет резал глаза, как ножом. Воздух казался невероятно жидким, пустым.

Нашли меня через сутки. Полуживого. С пустым взглядом. С автоматом, примёрзшим к рукам так, что пришлось отдирать, разгибая по одному непослушные пальцы.

Сказали, что геологи нашли. Что группа попала в обвал. Что я герой, выживший в страшных условиях. Наградили. Отправили на пенсию по состоянию здоровья. "ПТСР сильное", – кивали умные дяди в погонах, избегая смотреть в глаза. Глаза, в которых отражалась не пустыня и не горы Чечни, а вечная, живая тьма подземелий.

Цинизм умер там, внизу, вместе с Серёгой, Сашкой, Петровичем, Лёхой. Вместе с верой в то, что мы – хозяева этой планеты. Что есть "верх" и "низ". Что "внизу" – только камень.

Всё кончилось, теперь - только память. Живая, дышащая память. Она сидит со мной в тишине пустой квартиры. Она шелестит в вентиляции по ночам. Она оставляет липкие следы на краю сознания. Она пахнет сладковато-кислым и минеральным. Она шепчет: "Снизу... мы всегда снизу..."

И я знаю – они там. Ждут. Или просто есть. Не важно. Они реальны. Гораздо реальнее этих дурацких наград на стене и пустых слов психотерапевта.

Потому что осталась только память. И она сожрала всё остальное.