Читать онлайн "Лучший день влюбленных"

Посвящаю Илье Корягову

В юности я была мужененавистницей — и флиртовала со всеми напропалую.

Это не было позой или протестом. Не тем, что можно однажды снять с себя, как лишнюю вещь.

Скорее фоном. Как температура, к которой привыкаешь и перестаёшь замечать, что она выше нормы.

Отчим избивал мать. Папа при встречах объяснял мне устройство мира: все мужчины изменяют, это природа, не принимай близко к сердцу. Он говорил это без злобы, почти с нежностью, как будто делился чем-то ценным. Наследством.

Растила меня бабушка, которая могла взорваться и начать кричать в любую минуту. Орать из-за немытой кружки так, будто произошло что-то непоправимое.

Так — каждый день.

Любовь в моём представлении была чем-то вроде удара.

Как ни удивительно, среди этого ада мне попадались на удивление хорошие мальчики: воспитанные, собранные, из более обеспеченных семей. В отличии от меня, они твёрдо стояли на ногах.

Я смотрела на них и заранее знала, чем всё закончится: они будут аккуратны, бережны — и именно это меня оттолкнет.

Я ждала его — своего тирана. Я знала, что не буду с этими мальчиками.

Отчего же я общалась с ними? Всё просто: я только начинала познавать мир мужчин. И мне было жутко любопытно, интересно. Я флиртовала и испытывала свои чары: подействуют или нет? Начинала разговор, смотрела в глаза чуть дольше, чем нужно, смеялась в нужный момент — и наблюдала, как это работает. Словно исследовательница, словно бессердечная нимфетка, которая и сама ещё не понимает, что делает.

Я любила причинять близким людям боль как детдомовский ребёнок, попавший в приемную семью. Изнутри всё кричало: «Вы точно меня любите?»

Однажды подруга Соня выбирала для меня книгу.

Пухленькая, светловолосая, она просто спрашивала между делом: что я люблю, какие сюжеты, каких героев.

Я тогда вообще не придала этому значения. Мало ли зачем спрашивают.

А она, как оказалось, запомнила.

Однажды Соня пришла с книгой. Держала её двумя руками, чуть прижав к груди, — так носят что-то хрупкое. Это было почти торжественно. Обложка была неяркая, аккуратная: ничего лишнего.

— Я подумала, тебе понравится, — сказала Соня, и в голосе была надежда.

Но когда я начала читать, мне не нравилось. Текст был слишком примитивным и попсовым. Я захлопнула ее.

— Ты сама сие «произведение» читала? — спросила я, когда мы в очередной раз вечером созвонились по телефону.

Соня замялась:

— Нет, но я посмотрела отзывы, и там…

— Не дари никому книги, которые сама не читала, — отрезала я.

И продолжила — уже не останавливаясь, перебирая все нелепости, каждый недочет:

— Я не смогла дочитать… — наконец закончила я. — Это плохо написано. Правда.

В трубке было тихо. Мы попрощались, как обычно.

Мне было шестнадцать лет. И эта жажда — тёмная, ненасытная — не унималась. Сколько ни корми.

В классе надо мной издевались — в том числе местные гоповатые парни. Смешки за спиной, толчки, обзывания, слюнявые комки бумаги через корпус ручки брошенные в спину, удары учебником по голове. Мое тело все помнило: сжималось, каменело.

— Я думаю, у тебя никогда не будет парня, - бросил мне как-то один из тех типов.

Но не в художке. Там я вдруг оказалась в другой роли. Там я была местной звездой. Я приходила туда как в укрытие. Пару раз, после особо крупных скандалов дома, даже ночевала.

Осталась я там так: сторож совершал обход. Я сидела под лестницей, подтянув колени к груди, стараясь не шевелиться.

— Ты чего тут? — спросил сторож.

Я не сразу ответила.

Он постоял, посмотрел, потом только вздохнул — не сердито, а скорее устало.

И позволил остаться.

Даже выделил раскладушку — старую, с провисающей тканью, которая скрипела при каждом движении.

Он был добрый старичок. Пытался угостить меня бутербродами с печенью — от них тянуло чем-то тяжелым, неприятным. Я отказалась, с усилием, чувствуя себя неловко, будто отказываюсь не от еды, а от заботы.

Всю ночь я просыпалась от холода и, чтобы как-то успокоиться, закрывала глаза, представляя себя героиней «Титаника» — прекрасной Розой.

Утром встала до того, как пришли преподаватели.

Вернулась домой.

— Я думала, ты у папы, — сказала бабушка.

И пошла на кухню.

В художественную школу я пошла сама.

Не потому что меня туда привели, подсказали, сама решила. Целенаправленно.

Мне казалось, что это и есть выход.

Правда, уже тогда все мои цели были странными, не связанными с реальностью.

Я не хотела быть каким-нибудь дизайнером. Не хотела рисовать этикетки или логотипы, оформлять чьи-то витрины, быть продажником. Я хотела — живопись. Настоящую. И не просто хорошую живопись — я мерила себя сразу по Рафаэлю. По Леонардо. Я смотрела на репродукции в библиотечных альбомах — тяжёлые, с глянцевыми страницами — и думала: вот. Вот куда.

Не к чему-то достижимому. К максимуму.

Если снаружи ты никто — внутри надо быть кем-то настолько большим, чтобы это перевешивало.

Если уж быть — то великой.

Если уж выжить — то так, чтобы это имело значение.

Леонардо да Винчи не стал дизайнером. Значит, и я не должна.

В художке, среди мольбертов, пятен гуаши на моих джинсах и тягучего послеполудня, я обрела подруг — и встретила Артура.

Он был младше на год: юморной, кучерявый, с пухлыми губами. Я любила делать с него быстрые, легкие наброски карандашом.

Мальчики и девочки держались вроде бы отдельно — привычными стайками, как это бывает в любом подростковом пространстве. Сначала — по углам, по своим территориям: кто-то у окна, кто-то у стены с гипсовыми головами, кто-то ближе к раковине, где можно бесконечно менять воду в банках.

Я любила сидеть в центре класса, прямо на полу, и моя акварель стекала вокруг, образуя "целое море", как говорила преподавательница.

Эти границы были скорее условными.

Они легко размывались: кто-то подходил посмотреть чужую работу, наклонялся чуть ближе, чем нужно, комментировал — не всегда точно, но с участием.

— У тебя тут рука короткая, — говорил кто-то.
— Это специально, — отвечали.

Смеялись. Спорили. Перебрасывались фразами через весь класс, как мячом — не ловя до конца, но и не давая упасть.

Артур сначала тоже был просто частью этого общего шума. Но как-то незаметно получилось, что после занятий мы начали выходить вместе.

Сначала — просто в одну сторону.

До угла.

Потом чуть дальше.

Мы шли молча, слушали, как под ногами скрипит гравий или снег, как где-то лает собака, как закрываются магазины.

Он начал провожать меня до дома.

Не объявляя этого, не выделяя как событие.

Просто однажды дошел до подъезда — и на следующее занятие снова.

В художественной школе я была счастлива.

По-настоящему — насколько это вообще было для меня возможно. Потому что внутри уже тогда медленно затягивалась воронка, которую я ещё не умела назвать.

Сейчас понимаю: дело было не в месте.

Я могла бы быть счастливой и в своей общеобразовательной школе на окраине города. Могла бы иначе реагировать, не съеживаться, не взрываться, не носить в себе это постоянное напряжение. Могла бы постоять за себя — не в ответном крике, а как-то иначе, спокойнее, точнее.

Но дома на меня кричали.

И это было нормой.

Поэтому я не верила мужчинам. Не какому-то конкретному, вообще.

Я ждала, что кто-нибудь окажется таким, каким я их знала. Докажет, что я права.

Артур был хорошеньким мальчиком.

Когда мы шли вместе, ему иногда звонила мама. Чаще, чем казалось нужным. Он извинялся, отходил чуть в сторону, говорил тихо и быстро, почти скороговоркой:

— Да, мам… всё нормально… скоро буду…

И возвращался чуть смущенный, будто его поймали на чём-то, что он не успел спрятать.

Должно быть, у неё было это чувство — тревожное, неоформленное, без слов. Материнское. Она чувствовала то, чего не чувствовал он: что рядом с этой девочкой что-то не так. Что надо звонить.

Что сын в опасности.

— Что будешь делать завтра? — спросил меня однажды Артур, провожая до дома накануне четырнадцатого февраля. Было уже темно, снег скрипел под ногами, фонари делали всё немного театральным.

— Проводить время с чак-чаком, — улыбнулась я, чуть покачивая бедрами, намекая на то, что буду поедать восточную сладость в одиночестве.

— Тогда давай вместе, — сказал он. — Только без чак-чака.

И улыбнулся.

Это было мое первое свидание в День всех влюблённых.

Многие относятся к нему с подозрением — как к чему-то привезённому, чужому, лишнему, случайно занесённому ветром из другой культуры. Но для меня этот день один из любимых. Всегда был.

Что-то в нём со мной происходило. Что-то не до конца управляемое. Я становилась нежной, мечтательной — почти незнакомой себе. Жила ожиданием — не конкретным, без лица и имени, а самим его состоянием. Ощущением, что воздух чуть другой. Что сегодня — можно.

Я становилась похожа на Русалочку. Не ту, что с трагическим финалом, — а ту, что только вышла из воды, еще мокрая, ещё не знает, что её ждёт, и потому верит без оглядки. Просто верит — потому что больше ничего нет.

Дня «семьи, любви и верности» тогда ещё не существовало. Да и слова эти — верность, семья — звучали для меня пусто. Декоративно. Я никогда не видела их вживую — только в книжках, таких же фальшивых, как их обложки.

Но предчувствие — было. Оно всегда было в этот день. Смутное, тёплое, почти физическое — как будто что-то вот-вот.

Обычно мы с подругами обменивались валентинками. Смешными, наивными — сердечки с блестками, которые потом неделю находишь везде: в волосах, в кармане, на дне рюкзака.

В то утро я одевалась долго.

Мне хотелось быть самой красивой девочкой.

Белые сапожки — я выпрашивала их у мамы со скандалом, долго, настойчиво, пока не получила. Белая кепи. Я смотрела на себя в зеркало и думала: вот, хорошо. Выглядела я как хорошенькая студентка первых курсов — если не считать того, что на морозе у меня немедленно текут сопли и нос становится цвета вареной свеклы. Снегурочка с насморком.

Артур зашёл за мной. Позвонил в дверь, я открыла, и он стоял на пороге с тортом в руках. Домашним. «Муравейник» — печенье, мёд, какао, всё слипшееся в один тёмный холм.
— Это вместо чак-чака, — улыбнулся мальчик.

Вечером торт съели тётя с дядей, которые гостили у бабушки.

То, с кем я, где я, никого не волновало.

Был полдень. Я чуть нервничала, у меня дрожали руки, я много и порой невпопад смеялась.

В центре нашего маленького провинциального городка он пригласил меня в кафе. Мы пили растворимый кофе с пончиками — пончики были теплые, чуть жирные, сахарная пудра оседала на губах. Я думала: вот, это происходит. Прямо сейчас. Со мной.

Затем Артур попросил подождать и куда-то ушёл. Когда он вернулся, в руках у него был медвежонок цвета какао — с крошечной снежинкой на груди.

Всё происходило как в кино. Именно это я и думала — как в кино.

Мы пошли в Центральный парк, стояли на набережной и смотрели на ещё заледеневшую воду.

Разговор затих сам собой. Я поймала момент: сейчас. Сейчас он меня поцелует.

Я даже чуть повернула голову, замедлила дыхание. Это был бы мой первый поцелуй.

Секунда.

Две.

Он стоял рядом, смотрел куда-то вперёд.

Он ничего не сделал.

И я вдруг остро это почувствовала: он не сделает.

Не потому что не хочет.

Потому что боится спугнуть.

Потому что выбирает меня не трогать.

И это оказалось хуже.

Я отвернулась первой.

— Пойдём? — сказала я.

Мы пошли дальше, и разговор снова потёк — лёгкий, ни к чему не обязывающий.

Беспрестанно о чём-то болтая, мы двинулись в сторону дальнего района города, уходя всё дальше от дома. Я хлюпала носом, смеялась. Стояла ранняя оттепель, под ногами каша.

И тут нам обоим захотелось в туалет — о себе напомнил кофе.

— Слушай, мы же сейчас недалеко от Сони! — осознала я.

Соня, моя скромная подруга, которая ещё не встречалась с мальчиком. Мы учились вместе в художке.

Мысль пойти к Соне пришла нам одновременно.

И именно в этот день у неё шёл ремонт — меняли унитаз. Соня и вся ее семья стояли в коридоре с примерно теми же вопросами, что и мы.

Не солоно хлебавши, мы двинулись обратно.

Я шагала с уже расклеившимися сапожками. Белые, снегурочкины. Я смотрела на них и думала, что надо расстроиться.

Но я была совершенно счастлива.

— Видела тебя вчера с парнем, — предъявила мне в школе девочка, которая терпеть меня не могла. — Шла такая счастливая, смеялась, даже не поздоровалась.

Она смотрела на меня с тем особым выражением — не злым, а внимательным.

— Ты встречаешься с Артуром? — любопытствовали другие.

Слово «встречаешься» прозвучало как что-то чужое.
Как будто меня уже определили, вписали в какую-то роль — и теперь остается только соответствовать.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось от несвободы.

Весь день я ходила с этим ощущением: меня как будто назвали — и этим ограничили.
Как будто всё стало слишком понятным.

Думала не об Артуре — о том, как это теперь выглядит. Что у этого есть название.

И что из этого уже не выйти тихо.

К вечеру я уже знала, что сделаю.

Написала ему: Не нужно всем рассказывать, что мы вместе. Мне это не нравится.

Ответ пришел почти сразу.

Я даже не удивилась.

Открыла.

Артур написал, что его избили. Они гуляли с другом, и на них напали какие-то гопники.

Без подробностей. Без жалобы. Просто факт.

Я прочитала.

Потом написала: Думаю, нам лучше не общаться.

Отправила.

Сообщение ушло.

Сижу и глажу медвежонка цвета какао с крошечной снежинкой на груди. Свалявшуюся, чуть пожелтевшую шерсть.

Да, он до сих пор у меня.

Он тогда выбирал его сам. Стоял, наверное, думал. Я этого не видела.

Я вообще тогда мало что видела.

Милый мальчик.

Я не знаю, помнишь ли ты меня вообще. Может, нет. Может, это давно стерлось — как стираются все истории, которые не успели стать настоящими.

Но я помню.

Спасибо тебе. И прости меня, пожалуйста.

Медвежонок остаётся.

Мягкий, чуть пыльный.

Если сжать сильнее, чем нужно, он тихо скрипит внутри.