Читать онлайн "Клюква в сахаре"

Дорогая моя, какими словами я могла бы описать тебя, какие могла бы подобрать ассоциации, подходящие к твоему имени, форме, личности? Закрывая глаза, я отчетливо помню тебя. Цветными выцветшими кадрами, обрывками пленки, случайными деталями — наша с тобой школьная дружба.

И вишневые брюки, которые ты надела, вельветовые вишневые брюки-клеш, в которых ты широким шагам расхаживала по московской Пречистенке. Любительница винтажных шмоток и сэконд-хендов. И на нас оборачивались встречные важные мужчины, а ты лишь игриво поправляла солнечные очки на носу.

Коса по пояс, всегда тугая, плетенная. Однажды ты пришла в школу с распущенными волосами, и я не узнала тебя со спины. И мне стало почему-то грустно, будто ты стала чужой. Волосы — гречишный мёд. Твоя мама любила шампунь с ромашкой, и волосы у тебя всегда пахли летом и аптечными травами одновременно.

Множество родинок на спине. В школьной раздевалке перед физрой ты натягивала розовую футболку с блестящим принтом — все плечи в родинках. Будто россыпь далеких звезд. Лицо — светлая кожа, почти фарфоровая. Маленький шрамик на щеке — ударилась в детстве.

Помнишь? Помнишь ли, ели клюкву в сахаре, сахарные пальцы окунали в пачку. Скинулись из карманных денег, купили в дорогущем магазине на районе и ели жадными руками после школы. Ты морщила нос, потому что клюква внутри была кислая. Время прошло, и наша дружба обернулась этой же клюквой в сахаре, под приторно-счастливым слоем кисло всё оказалось.

А помнишь ли лес? Высокий лес, деревья — до самого рассветного малинового неба, и трава луговая щекочет твои голые ступни. Съемка на мою первую камеру-зеркалку. Я несла камеру в руках гордо, как флаг. А ты, смеясь, убегала от моего объектива, и твои босые ноги обнимал лес. Быстрое щелканье кадров. Я тогда еще и снимать толком не умела. А потом ты, убегая, неловко упала и все коленки ободрала о землю — стали красными, под цвет твоей помады. А я утешала тебя, мучилась совестью и искала йод в шесть утра в ближайшем магазине.

Помада совершенно глупая, за сто-двести рублей, но тебе шла. Тебе многое шло, что категорически не шло мне. И мальчик тот, из параллельного класса, конечно, шел тебе гораздо больше, чем мне. Ты ведь помнишь этого кудрявого, милого мальчика, даже имя называть не буду. Шел тебе намного больше, а я и не обиделась ни капли тогда. Ты всегда была лучше во всём.

Я — девочка с фотоаппаратом, глупая, спотыкаюсь-смеюсь, ловлю тебя в кадре. Уговорила распустить косу — распустила. И локоны падают тебе на плечи, в свете солнца — совсем медовые, темное золото. Кружевное белое платье. Длинные серьги. Румян не было, накрасили тебя помадой по щекам. А тебе шло ведь, помнишь?

Ты любила арбузную жвачку и всегда отдавала вкладыши-картинки мне, накопилась целая гора. Теперь я вздрагиваю каждый раз, когда в толпе чувствую знакомый химозный, сладкий запах.

Ещё — твои вечно холодные руки и боязнь прикосновений. Когда обнимала тебя на прощанье — ты сжималась маленьким ёжиком, и ёжика хотелось обнимать еще сильнее. Я — громко-размашистая, взмахиваю руками, ты — благородная куколка, тонкая статуэтка, на полку бы тебя поставить и запретить всем людям в мире касаться руками.

В девятом классе попали под ливень у самого метро. Твой зонт вывернуло на втором шагу, и ты разозлилась, швырнула его в лужу. Потом сама же достала, дрожащая, мокрая. Мы бежали до твоего дома. У подъезда ты выжала зонт, он снова сломался, и ты заплакала — от смеха, от отчаяния, от всего сразу. Я растирала руки, и мне почему-то было совсем не холодно.

Помнишь, уговорила тебя, круглую отличницу, сбежать с последнего урока? Пили какую-то дурацкую зеленую газировку на берегу районного озера, чувствовали себя преступниками, и совсем по-детски смеялись, что обманули злую историчку. И ты вдруг замолкла и серьезно сказала, что боишься взрослеть. А я восприняла эту как очередную шутку и засмеялась сильнее.

Мы вдвоем любили это озеро. Мутное, поросшее водорослями, где только отчаянные рыбаки пытались что-то выловить, но у которого было удивительно приятно сидеть вечером на траве и смотреть на закат. Я щелкала его пока хватало кадров, но больше снимала, конечно, тебя.

На последней страницы моего дневника — твой рисунок. Человечек со смешной рожицей и с косичкой. Через три года я открыла дневник и обвела твой рисунок чёрным фломастером — по контуру. Потому что линии начали бледнеть, стираться о соседние страницы. Я обводила аккуратно, как в детских раскрасках, стараясь не выходить за края.

За окном — чернота и дремлющие дома. Ищу твою страницу в поиске. На аватарке у тебя фотография, сделанная мной, стоит до сих пор. Пишу, подбираю какие-то упорно глупые слова. Пишу спустя три года. Криво-косо выходит. Всегда была тройка по школьным сочинениям. Пишу, потому что: «Произошло много чего, правда произошло, все изменилось, я изменилось, верь мне. Давай попробуем, просто попробуем опять общаться. Умоляю, давай списываться-сговариваться-созваниваться».

И наша дружба, и посиделки вечером у озера, и коленки в траве, и клюква в сахаре. Всё у нас будет еще лучше, чем было. Просто общаться, снова общаться, как раньше.

Отправляю длинное сообщение. После такого подвига определенно необходимо глубоко вздохнуть, крепко зажмурить глаза, сжать кулаки, обрести опору. На губах то улыбка, то блуждающее отчаяние. Хочется пропасть и развалиться частицами, раствориться в ночном холодном воздухе. Вибрация телефона. Через целую вечность, впервые за три года. От тебя.

«А зачем?»