Читать онлайн "Дружба в серых тонах"

Все сходили с ума по весне. И дело было не только в сезонном обострении и маячившем перед носом экзамене, отделявшем нас от летней вольницы.

Живописцы с параллели могли всю большую перемену обсуждать меж собой нежную пастель пробуждающейся природы и яростный изумруд листвы. Тепло превращалось в жару, одноклассницы всё больше оголялись, подставляя лучам солнца шелк и бархат разгорячённой кожи. Казалось пчёлы запросто могли спутать красоту юных девушек с цветами, а птицы ответить на их звонкие голоса. Парни же прилагали всё больше усилий, чтобы не отвести взгляда от натурщиков на подиуме в сторону подруг, чтобы не посмотреть на них слишком пристально и бесстыдно.

После холодной, запоздалой весны, май для них был взрывом всех пяти чувств, к которым подключалось ещё и шестое, вгоняющее в краску смущения. Для меня же это являлось сменой декораций в фильме жанра нуар. Закаты Солнца, которые все называли пламенными, виделись мне лишь переходом от светлого к тёмному. Голубое небо — просто светло-жемчужный купол, а зелёная трава — тёмная, почти чёрная щетина, пробивающаяся сквозь пепел земли.

Мой диагноз звучал как приговор эстетике — полная ахроматопсия. Я не просто путал красный с зеленым. Я жил в пространстве, где не существовало самого понятия цвета. Только яркость, контраст и бесконечные, издевательские оттенки серого.

В моих глазах мир всегда был нарисован карандашом. Причем не остро заточенным, а мягким, жирным грифелем, который оставляет на бумаге грязные разводы, если неловко задеть рукавом. Но именно этот врождённый изъян одарил меня, как художника, неоспоримым преимуществом в графике.

Рисовать я начал с самого раннего детства. Поначалу родителям не были понятны мои фантасмагорические абстракции. Кисти и карандаши в неверных руках оставляли невнятные нагромождения разноцветных пятен и линий. Только я, со своей невосприимчивостью к цвету, мог разобрать те первые картинки.

Постепенно моя хватка крепла, рисунки становились чётче, а папки с изрисованными листами толще. На вопрос “что ты рисуешь” моим ответом всегда было: “это мои друзья”.

Однажды папу осенила идея взглянуть на мои художества в чёрно-белый фильтр и… увиденное его встревожило. Мама тоже встревожилась — не меньше отца, если не больше. Так начались мои походы к психологу. За время нашего недолгого знакомства тот исписал целый блокнот, пытаясь выяснить, из каких глубин подсознания я выудил этих существ. Так и не сумев отыскать ответов во мне, он всё списал на репродукции Босха из журнала с маминой полки, страницы которого я подолгу рассматривал. Ну а то что мои невидимые друзья вышли такими убедительными, с его точки зрения было признаком врождённого таланта. Поэтому меня рано отправили в художественную школу.

В ту весну серость была особенно тяжелой. Со спины подкрадывалось шестнадцатилетие. Подростковый возраст добавил к моей палитре новые тона — неясную тоску и острое чувство инаковости.

Боковым зрением я смотрел на Лизу, у мольберта справа от меня. Пока все говорили, что у неё невероятные рыжие волосы, мне нравилось следить за её руками. Точёные с аккуратными длинными пальцами, они порхали над ватманом. Бывало я горько сожалел, что в наши дни не принято целовать руку при встрече с женщиной. Её руки я бы целовал вечно. Они занимали не одну страницу в моём блокноте для набросков, как и её лицо. Имелась одна прелесть в учёбе на художника: всегда можно попросить свой интерес попозировать в свободное от уроков время, прикоснуться, направляя движения и мягко велеть застыть. Главное не сильно увлечься и время от времени обращаться с той же просьбой к кому-нибудь другому, а то может догадаться. Хотя Лиза наверняка уже давно всё знает.

Из-за цвета её волос и моих чёрных очков от светобоязни, нашу парочку быстро окрестили Лисой Алисой и Котом Базилио. Для меня Лиза была обладательницей копны темно-графитовых прядей, которые на солнце отливали холодным серебром. Она была красивой, даже в моем обесцвеченном мире, то была красота античной статуи — величественная, холодная, но наполненная едва уловимым теплом жизни. Рядом с ней я чувствовал себя Пигмалионом, ни больше ни меньше.

Лиза всегда старалась занять место поближе ко мне. Её выбор натурщика падал на меня даже чаще чем мой на неё. Кажется она и не собиралась скрывать своего отношения, сжимая мою руку дольше и крепче, чем того требовала простая дружба или помощь собрату по ремеслу.

В последний раз я позировал у неё дома. Без рубашки. Лизе пришла в голову затея нарисовать что-то античное. Она драпировала моё плечо старой занавеской, сама расчёсывала мои длинные волосы, добиваясь нужной волны. Её пальцы то и дело задевали мою кожу, а её дыхание щекотало мне шею.

— Какого они цвета? — Задал я даже для себя неожиданный вопрос.

— Каштанового, — ответила она и движение расчёски в её руке на мгновенье стало чуть более тягучим.

— Понятно. — коротко хмыкнул под нос не в силах осознать смысла услышанного. — Мне к лицу каштановые волосы?

— Очень. — в тон своему мягкому голосу Лиза нежно пригладила мои локоны. — Они у тебя очень классные, правда. Разве мама тебе не говорила?

— Как-то раньше не обращал внимания.

— На причёску или на себя в целом? — Лиза игриво накрутила мою прядь указательным пальцем.

— Хм... Не простой вопрос, если так подумать...

— Вот! В самый раз! — резко прервала она мои размышления вслух, — Постарайся сохранить это задумчивое выражение.

Я едва кивнул в ответ, концентрируя внимание на положении собственных лицевых мышц.

— А вот все наши девчонки обращают внимание. — продолжила Лиза прежнюю линию разговора, — И на тебя, и на твои волосы. Половина из них ещё и завидуют.

— А что же вторая половина?

— Завидуют мне… не так уж и просто отыскать такого чудесного натурщика, как ты. Теперь чуть подними взгляд и сиди смирно, — кончиком пальца Лиза направила мой подбородок вверх и заняла место по другую сторону мольберта.

Я замер, превратившись в камень, стараясь не выдать прерывистым дыханием того, как сильно бьется сердце. Когда этюд был закончен, она, пряча за мольбертом лукавый взгляд раскосых глаз, как бы между прочим, добавила:

— Знаешь, Тим… Через пару лет мы начнём проходить обнажёнку и если тебе когда-нибудь понадобится моя помощь... Не стесняйся обращаться. Твоему старомодному взгляду я доверяю.

В голосе Лизы была усмешка. Она хихикнула, точно хитрая лиса-обольстительница из китайских волшебных историй, наверное потому я покраснел. Но её пальцы, сжимавшие уголь, заметно дрогнули

После работы Лиза посмотрела на свои ладони, густо перепачканные угольной пылью — она всегда растирала тени пальцами, пренебрегая растушевками.

— Проводишь меня до ванной? — попросила она, нелепо растопырив пальцы. — Не хочу перепачкать все ручки в доме, мама меня убьёт.

Я послушно пошёл впереди, открывая перед ней двери и включил свет, уступив проход в ванную комнату. Лиза зашла и беспомощно замерла перед раковиной, глядя на белоснежный кусок мыла.

— Мыло испортишь, — заметил я. — Давай помогу.

Я закатал рукава рубашки, сам взял мыло. Намылил свои руки до густой, плотной пены и осторожно взял её ладони в свои. В узком пространстве перед умывальником я прильнул к её спине практически вплотную.

В моем бесцветном мире уголь на её коже казался самой глубокой тьмой из возможных, а мыльная пена — ослепительным снегом. Я тёр её пальцы, чувствуя, как уголь растворяется, превращая снег в серые, тяжелые хлопья. Под моими ладонями перекатывались мелкие косточки её пясти, а под слоем грязи проступала её настоящая кожа — гладкая и доверчиво теплая. Черные ручьи с тихим шелестом стекали в слив, и с каждым моим движением Лиза становилась всё прозрачнее, всё беззащитнее.

Завораживающее зрелище. Лишь на секунду я поднял взгляд на зеркало, увидел мимолётную улыбку, расплывшуюся на её лице, и снова опустил взгляд прежде чем Лиза разомкнула веки. Лиза молчала, только её дыхание стало чуть чаще, отражаясь от кафельных стен.

— Хватит, Тим, — тихо сказала она, но рук не убрала. — Кожа уже скрипит.

Я замер, не выпуская её влажных пальцев…

В общем, мы с Лизой были близки настолько, насколько это было возможно. Всегда провожал её до дома, по-джентльменски неся её сумку, и внимательно следил за шнурками на её кроссовках. Отчего-то те часто развязывались, а мне до обожания нравилось их завязывать. Неужели она и это поняла?

У меня же дома в те майские дни порхала странная суета. Мама с необъянимыми одержимостью и постоянством покупала мне яркие вещи, чего ранее никогда не происходило.

— Смотри, какой сочный оранжевый лонгслив! — сказала она, протягивая мне комок цвета грязной овечьей шерсти. — Тебе пойдет, освежит лицо.

— Мам, оранжевый — это почти как рыжий?

И получив утвердительный ответ я надевал этот “оранжевый” и шёл на учёбу. Понятное дело одним лишь оранжевым дело не ограничилось. Мне было трудно сочетать столько разных цветов, ведь моя палитра всегда ограничивалась белыми рубашками с черными брюками. И если бы не подсказки мамы, то запросто мог бы оказаться на улице клоуном без грима. Я не понимал эти попытки раскрасить мою жизнь, но мама неустанно твердила, что я скоро всё пойму.

Весна в шестнадцать лет — то время, когда чувства должны обостряться, но мои чувства словно вязли в вате. Я чувствовал запахи — прелую листву, влажный бетон, пыльцу, от которой свербило в носу. Я слышал, как остервенело кричат птицы, радуясь теплу. Но мои глаза упорно твердили: ничего не изменилось. Мир всё так же стар, изношен и пуст.

Вечерами я выходил на крыльцо нашего дома. Частный сектор утопал в садах. Соседи хвастались первыми тюльпанами, какими-то редкими сортами сирени. Я закрывал глаза и пытался представить, что такое «фиолетовый». Подставлял лицо под лучи заходящего солнца, зная, что сейчас оно должно быть алым, как кровь, или оранжевым, как мамин лонгслив. Но, открывая глаза, я видел всё тот же скучный переход от светлого к темному.

Я чувствовал себя лишним на этом празднике жизни, о котором все кричали, но на который меня забыли пригласить. Я был заперт внутри свинцового шара, согреть который могла одна лишь Лиза. Я хотел перестать быть слепым среди зрячих. Я просто хотел увидеть Лизины волосы. Я хотел увидеть весну.

Мой день рождения приближался. Родители загадочно переглядывались, а отец постоянно что-то изучал в своем ноутбуке, закрывая крышку, стоило мне войти в комнату.

Утро моего шестнадцатого дня рождения пахло черничным пирогом и сквозило предчувствием неловкости. Мама суетилась на кухне, а отец, неестественно прямой, сидел в гостиной. На журнальном столике, прямо в центре, лежала черная матовая коробка. Праздничная ленточка наискось перекрыла большую часть тиснения ничего не говорящего мне логотипа. Эта лента была не единственной странностью. Обычно на мой день рождения не было никаких разноцветных шариков под потолком и флажков на стене. По разным томам серого я понял, что они были именно разноцветными.

— Тимофей, — отец откашлялся, — мы с мамой долго сомневались. Технологии не стоят на месте, и... в общем, это линзы со специальным многослойным покрытием. Они не лечат, но они вычленяют те длины волн, которые твой мозг обычно игнорирует и создают искусственный контраст.

Я пристально осмотрел коробку. Не спеша взял её в руки.

— Надень их, — тихо сказала мама, появившись в дверном проеме. — Просто попробуй. Если не понравится, мы их вернем.

Я неторопливо распустил узел ленты и открыл футляр. Внутри покоились очки в массивной черной оправе. Линзы были странными: под одним углом они казались почти прозрачными, под другим — непроглядными или даже зеркальными. Я взял их в руки. Они оказались неожиданно тяжелыми и холодными.

— Сейчас? — спросил я. Мой голос невольно дрогнул.

— Выйди на крыльцо, — посоветовал отец. — Там сегодня… хорошо очень.

Я вышел. Майское утро обдавало прохладой. Мой старый добрый мир был на месте: серые ступени, дымчатое небо, графитовые силуэты берез. Я глубоко вдохнул, будто уходя на глубину, и опустил мостик очков на переносицу.

Мир не просто изменился. Он насильно ворвался в мои чувства.

Первой была боль. Резкая, колющая вспышка в самом центре черепа, будто в мозг вогнали раскаленную иглу. Я вскрикнул и схватился за перила, зажмурившись так сильно, что перед глазами поплыли искры. Но даже сквозь закрытые веки я чувствовал это — давление. Свет перестал быть просто освещением, он стал плотным, осязаемым.

— Тимоня? — обеспокоенный голос мамы доносился словно из-под воды.

Я заставил себя открыть глаза. И тут же онемел.

Мир, который я знал шестнадцать лет, исчез. Его стерли, а на его месте нарисовали нечто безумное, кричащее, живое.

Прямо перед моими глазами, на клумбе, которую я всегда считал скоплением пепельных прутьев и серых пятен, вспыхнуло и заполыхало ядовитой пульсирующей краснотой. Тюльпаны. Я знал, как они называются , но не знал, что «красный» — это не просто слово. Это был вкус крови, ярость, жар раскаленной печи. Цветы раскачивались от весеннего ветерка, пульсировали, словно крошечные сердца, выставленные на обозрение. Я перевел взгляд на газон. Трава... О боже, трава не была темной. Она была... сочной? Ядовитой? Это был цвет, который хотелось пить. Поднял глаза выше и листва деревьев обрушилась на меня мириадами оттенков. Изумрудный, салатовый, малахитовый — слова из книг обретали плоть и кровь.

— Небо, — прошептал я. — Какое оно…

Я запрокинул голову. Небо было синим. Нет, это слово было слишком слабым. Оно было пронзительно-лазурным, таким глубоким и чистым, что у меня началось головокружение. Я чувствовал, как меня засасывает в эту бездонную воронку цвета.

А затем сорвался с места и побежал в сад. Я вел себя как сумасшедший: трогал листья, которые в очках отливали юной зеленью, гладил кору старой яблони, покрытую пятнами лимонного лишайника. Мир был не просто раскрашен — он был многослойным. Каждая деталь, каждый блик на росе теперь имел свое место, свой вес в композиции.

Я смеялся, и мои слезы — впервые в жизни — казались мне не серыми каплями, а прозрачными бриллиантами, в которых дробилось весеннее солнце. Я ловил эти капли руками, рассматривая их, глядя на свои ладони, которые впервые обрели живой, тёплый цвет человеческой кожи.

— Тимоня, улыбнись на память! — послышался бодрый папин голос и я обернулся к родителям.

Мама стояла на крыльце, прижав руки к лицу с раскрасневшимися от волнения щеками. Её платье было нежно-сиреневым. Я никогда не видел ничего более прекрасного, чем этот мягкий, успокаивающий оттенок. Отец улыбался, держа в руках фотокамеру, и его лицо больше не было бледным бликом. Оно было живым, с лёгкой розовинкой, настоящим — таким, каким я никогда не мог вообразить свое собственное лицо все эти шестнадцать лет.

Я улыбнулся, взбежал по ступеням на крыльцо и крепко обнял их обоих.

— Спасибо! Спасибо! Спасибо! — восклицал я, покрывая их лица поцелуями. — Это лучший мой подарок от вас! Самый-самый лучший!

Ноги ослабли, подкосились в коленях. Среди этого буйства красок я был слишком пьян от цвета. Сейчас, впервые, я видел весну. И она оказалась ослепительной.

— Давайте ударим по чаю, — предложил отец, смахивая скупую слезу.

— Пирог как раз остыл, то что надо, — поддержала его предложение мама.

— Хочу прогуляться… Пойду… приглашу Лизу на чай, хорошо?

— Конечно, обязательно пригласи её, — защебетала мама, — она очень милая девочка. Только будь осторожен, Тимоня.

— Не сильно засматривайся на дорогах, сынок, — проговорил отец. — и не забудь телефон дома.

— Мне… столько всего нужно увидеть.

— Мы понимаем, — сказала мама.

— Просто постарайся вернутся хотя бы к ужину, — закончил её мысль папа.

Мне не нужно было дожидаться новой отмашки. Я кивнул и рванул к себе в комнату. Я хотел одного: пойти на улицу. Я хотел найти Лизу. Я хотел увидеть, как рыжий цвет её волос перевернет мою жизнь навсегда.

Я замер перед открытым шкафом. Моя привычная черно-белая одежда вдруг показалась мне немой. Трясущимися руками я выудил тот самый мамин лонгслив. В очках он больше не был грязной шерстью. Он полыхал. Это был цвет лисьего меха, цвет первого тепла, цвет, который теперь прочно ассоциировался с её дыханием на моей шее. Я надел его, чувствуя, как ткань обжигает кожу своей интенсивностью. К нему я подобрал темно-синие, почти черные джинсы — в линзах они отливали глубоким индиго, создавая идеальный контраст. И предусмотрительно накинул на себя куртку-ветровку цвета болотной зелени.

Я впервые в жизни не просто одевался, а составлял композицию. Я подбирал оттенки, мучительно сомневаясь перед зеркалом, не выгляжу ли я нелепо, но надеясь, что Лиза считает этот молчаливый шифр. Я хотел, чтобы она увидела эту большую перемену в моей жизни, самой важной частью которой я желал сделать именно её.

Парк имени Первого Мая в этот день казался мне ожившим полотном импрессиониста. Я шел, то и дело поправляя очки на переносице — они чуть сползали от пота, но я боялся остаться без их чудодейственных линз хоть на секунду. Без них я снова стал бы узником бетонного мешка, а здесь... здесь я был первооткрывателем.

— Сирень… — я остановился у огромного куста, который раньше казался мне просто кучей серых веток.

Для всех она была обычной, привычной. Для меня — каскадом из фиолетового пламени. Каждый крошечный цветок имел свой оттенок: от нежно-лавандового до глубокого, почти черничного. Я потянулся, чтобы вдохнуть аромат, который казалось стал теперь отчётливее, и на мгновение замер, окружённый штормом лилового цвета.

По пути к парку я часто останавливался возле таких вот простых, неприметных вещей, мимо которых раньше проходил, не оглядываясь. Разводы бензина на лужах, впитавшие в себя все цвета радуги. Чешуйки облупившейся масляной краски на заборе, которые раньше были просто грязными хлопьями, а теперь полыхали охрой и пронзительной бирюзой. Самая обыкновенная муха, замершая на нагретом камне, чьё брюшко внезапно взорвалось для меня изумрудным металликом, каким-то невозможным, химическим блеском. Шершавый бок кирпичного гаража, который перестал быть монотонно-серым и рассыпался на тысячи оттенков терракоты, спелой вишни и жжёной глины. Пронизанные солнцем клейкие листья тополя, превратившиеся в сотни маленьких витражей, заливающие тротуар густым лимонным светом. Я смотрел на всё это и не мог утолить свою жажду красок.

Я шёл дальше, к фонтану в центре парка, где сходились аллеи. Тёплый весенний ветер приносил запахи сахарной ваты и свежескошенной травы. Я чувствовал себя по-настоящему живым.

Лиза ждала меня у парапета, на условленном месте. Когда я увидел её, неизвестный до этого момента страх выступил потом на моих ладонях. Я снова посмотрел на её фото, боясь ошибиться, словно встречаюсь с ней впервые. Лиза в цвете казалась такой же как и раньше, и вместе с тем предстала в моих глазах прекрасной незнакомкой. Я даже спустил очки на кончик носа, чтобы точно быть уверенным.

Это была моя Лиза. Её волосы — этот невероятный медный пожар — затмевали собой всё. Она неслышно смеялась блеском в глазах, маша рукой, и в лучах солнца вокруг неё танцевала золотистая пыльца.

Я присел рядом на гранитный бортик. Плита была теплой от солнца.

— Как ощущения, именинник?

— Так ты всё знала?!

— Мы же с твоей мамой лучшие подружки, — Лиза усмехнулась и коснулась моего плеча. Её рука была будто бы теплее обычного, более настоящей. Я не удержался и накрыл её руку своей, улыбнулся ей в ответ, чувствуя, как внутри разливается приятная легкость от этого жеста. — Держи… — свободной рукой Лиза протянула мне самодельную открытку, — специально для тебя выбирала самые сочные оттенки.

Пока Лиза что-то увлеченно рассказывала, я рассматривал её подарок, а потом посмотрел на её тень на некогда серой плитке, позволяя глазам минуту отдыха. В моем цветном мире плитка стала терракотовой, а тень — глубокой, синеватой. Я вскинул голову, глядя на девушку. Она была всё так же прекрасна на фоне ярких брызг фонтана и голубого неба с редкими кудрями облаков.

— Чего затих, Тим? Какой-то ты бледный, — Лиза обеспокоенно заглянула мне в глаза. — Может, глаза устали? Сними их на минутку, дай мозгу отдохнуть.

— Нет. Всё отлично. — Я инстинктивно вцепился в дужки очков. — Просто... голова немного кружится с непривычки. Столько всего... — я обвел взглядом парк, который в моих линзах сиял, как новогодняя елка, а потом задержался на фигурке Лизы перед собой. — Хочу всегда видеть тебя такой яркой.

Я не хотел их снимать. Ни за что. Там, в серости, не было Лизиных зеленых глаз и её прекрасных волос с отливом меди.

Мы с Лизой долго гуляли, и она, словно опытный сталкер, вела меня в самые потаенные уголки этого нового для меня мира. Я вдруг вспомнил тот старый фильм, который мама когда-то смотрела на кухне. Для всех остальных он начинался в унылой сепии и расцветал красками в Зоне. Для меня же он от начала до конца оставался ровным, серым полотном. Я помню, как завороженно смотрел на экран, пытаясь угадать по лицам героев, по их прищуру — что именно изменилось в их мире? Только с маминых слов я узнал, что киноплёнка в какой-то момент становится цветной.

Лиза увлекала меня за собой, и я почти ожидал, что она вот-вот достанет гайку с привязанным к ней бинтом и бросит перед нами. Мы брели вдоль берега озера, где березовые рощи перемежались с густыми зарослями сирени. Кусты лопались от фиолетового пламени, а белизна березовых стволов внимательно вглядывалась в меня чёрными глазами. Лиза повела меня на арочный мостик через озеро. Резвящаяся рыба беспокоила блики на солнечные воде, их чешуя на спинах и боках переливалась серебром.

Лиза вывела меня к старой железнодорожной ветке, через лесополосу и мимо безглазых заброшек. Зона обрела другой характер. Вместо мягких лепестков, изогнутых корней и пышной листвы — шершавый, серый бетон забора, который раньше был для меня просто скучной стеной. Но сейчас…

Забор кричал. Огромные, ломаные буквы граффити полыхали ядовитым неоном: кислотно-розовый, пронзительный бирюзовый, вызывающий лимонный.. Если в роще цвет баюкал меня, то здесь он бил наотмашь. Я замер, рассматривая, как краска из баллончика легла на пористый железобетон — где-то густо, с потёками, похожими на цветные слёзы, где-то едва касаясь поверхности, оставляя пыльцу пигмента.

— Смотри, — Лиза указала на длинный товарный состав, замерший на путях ещё в незапамятные времена.

Его бока, когда-то грязно-коричневые, были превращены в бесконечный холст. Ржавчина металла смешивалась с дерзким хромом и глубоким ультрамарином чьих-то тегов. Я шел вдоль вагонов, касаясь ладонью холодного железа, и чувствовал, как во мне просыпается новый вид жадности. Мне не просто хотелось смотреть. Мне хотелось схватить этот баллончик и добавить свой штрих в этот хаос. В этом месте, среди иссохшего мазута, щебня и невозможных красок, я окончательно понял: мой карандашный мир умер. И я ни капли об этом не жалею.

— Так и знала, что ты захочешь попробовать, — Лиза щёлкнула колпачком баллончика с краской, всё это время лежавший в глубигн её лёгкого рюкзака.

Это был ультрамариновый неон. Не просто синий, а густой, глубокий, почти светящийся кобальт, который в линзах казался плотнее самого воздуха. Я заворожённо взял баллончик. Холодный металл, тихий стук шарика внутри при встряхивании — всё это было мне в новинку. Я посмотрел на грязный, ржавый бок вагона, который раньше был для меня просто скучным пятном очередного серого. Сейчас я видел в нём сложную палитру терракоты и жжёной сиены, которая так и просила контраста.

— Не смотри, — вдруг вырвалось у меня. Голос предательски дрогнул. — Пожалуйста, отвернись. Это... это сюрприз.

Лиза усмехнулась, но послушно отвернулась к насыпи, делая вид, что пересчитывает шпалы.

Я поднёс распылитель к железу. Палец коснулся кэпа. Вдохнул. Выдохнул. Нажал.

Первые брызги легли неровно, краска была слишком жидкой с непривычки. Я выругался про себя, но не остановился. Преодолевая сомнение напополам с неловкостью, я начал выводить на ржавом металле загогулину — банальное, неровное, корявое сердце. Моя виртуозная графика, линии, штриховка — всё это сейчас не имело значения. Я просто хотел запечатать этот момент, это чувство, эту рыжую девчонку в этом кислотном неоновом цвете. Внутри сердца, путаясь в буквах, я вывел: «ЛИЗА».

Рука дрожала, я перепачкал пальцы в химической синеватой пыли. Когда я закончил, этот нелепый рисунок на фоне суровой ржавчины товарного вагона показался мне самым честным, что я когда-либо создавал.

— Ну что там, Тима? — Лиза не выдержала и обернулась.

Она замерла, глядя на моё кривое ультрамариновое творение. На фоне ржавого железа это сердце пульсировало, как инопланетный артефакт. Лиза подошла ближе, её плечо коснулось моего. В очках я видел, как золотистая пыльца на её коже вспыхивает под лучами заходящего солнца.

— Сердечко, Тим? Серьёзно? — Она поднесла большой палец ко рту и закусила. Этот жест казался не придирчивым, а выглядил как-то по-дестки смущённо, даже не смотря на лукавый прищур. Монгольская складка сделала этот взгляд почти невыносимо пронзительным.

— Это… это экзистенциальный минимализм, — пробормотал я, чувствуя, как уши начинают гореть. — И вообще, это первый цвет в моей жизни. Имею право на глупость.

— И совсем это не глупость… — Лиза вдруг выхватила баллончик из моей руки.

Её пальцы покрылись синим пигментом также как и мои. Она не стала выдумывать что-то сложное. Она просто подошла к моему неловкому ультрамариновому сердцу и одним уверенным, размашистым движением обвела его вторым контуром, чуть отступив от края.

Линия получилась живой, с дерзким подтеком внизу. В очках это выглядело так, будто моё сердце обрело пульсирующую оболочку, стало больше и увереннее. Лиза добавила рядом со своим именем моё, а чуть в стороне короткую, резкую черту — свою привычную закорючку-подпись, которой она помечала все свои наброски в художке.

Теперь на ржавом вагоне было не просто сердечко, а наш общий манифест чувств. Моя робкая попытка и её уверенный ответ.

— Вот теперь готово, — Лиза бросила баллончик на щебень. Металл звякнул о камень, и этот звук эхом отозвался где-то у меня в ребрах.

И, не давая мне опомниться, Лиза вдруг резко сократила дистанцию. Я почувствовал запах рыжей копны её волос — яблочный шампунь и дорожная пыль. Она подалась вперёд, глядя мне прямо в губы, и в этот момент я понял: сейчас всё случится. Мир вокруг замер, фон из ржавых вагонов и зелёной лесополосы превратился в размытое цветное пятно.

— Да за такое я тебя сейчас… — прошептала она, и её дыхание обожгло мне подбородок, — поцелую. Очки не помешают? Или хочешь запомнить этот момент в цвете?

Сердце колотилось в горле. Я замер, совсем растерявшись.

— Погоди, — выдохнул я, слегка отстраняясь. — Тебе ведь нет шестнадцати!

Лиза на секунду опешила и посмотрела на меня так, будто я только что сообщил ей, что солнце на самом деле зелёное. А потом она коротко, звонко рассмеялась и, схватив меня за воротник куртки, мягко притянула обратно.

— Дурачок — отрезала она нежным голосом. — И что? Не целоваться теперь что ли? У меня день рождения в июне. Не занудствуй.

И она меня поцеловала. Коротко клюнула в губы. Не было долгого страстного поцелуя из фильмов. На вкус он был как майский воздух и этот её яблочный шампунь только ещё слаще. В моих очках мир окончательно взорвался, смешивая ультрамарин на боку вагона, зелень листвы и медный пожар её волос в одну невозможную, пульсирующую бесконечность.

Я не отстранился. Напротив, страх вдруг выкипел, оставив после себя странную, звенящую уверенность. Осторожно перехватил её ладони, испачканные в синем неоновом порошке. Раньше я только рисовал их в блокноте чёрным по белому, а теперь… Теперь я видел под кожей тонкие фиолетовые жилки и нежный розоватый оттенок подушечек пальцев. Я прижал её руки к своим губам. Сначала одну, потом другую. Сначала робко, а затем всё более жадно, целуя каждую косточку под её нежной кожей.

Лиза замерла, вдруг прервав свой негромкий смех. Я почувствовал, как её пальцы дрогнули в моих руках. Она не ожидала от меня подобного напора, но не отстранилась. Ещё секунду назад уверенное, дерзкое лицо теперь заливала краска. Её дыхание, только что ровное и насмешливое, сбилось, стало коротким и прерывистым. Лиза вдруг превратилась в обычную девчонку, которая совершенно не знала, что делать, когда её так искренно боготворят в почти рыцарской нежности. Она буквально плавилась под моим взглядом, становясь такой же мягкой и беззащитной, как тогда, возле умывальника.

Потом мы сидели на скамье в самой глубине парка, где весенние сумерки начали сгущать краски. Но в моих очках сумерки не были мрачными — они превратили мир в глубокий пурпур и индиго. Лиза положила голову мне на плечо. Её волосы щекотали мне нос, и я готов был отдать всё на свете, чтобы этот момент длился вечно.

— Знаешь, — прошептала она, — я всегда гадала, каково это — видеть мир твоими глазами. Наверное, это было очень одиноко.

— Я бы так не сказал… — ответил я, чувствуя, как по сердцу разливается патока тепла. — Но то теперь в прошлом, — быстро поправил сам себя, — хотя думаю иногда я буду ходить без очков.

— Почему?

— Есть одна… личная причина.

Я закрыл глаза, наслаждаясь моментом единения с ней, а когда снова их распахнул, то не встретил привычного гризайля, который всё ещё ожидал увидеть по старой памяти. Сквозь очки мне открывалась идиллия. Лиза улыбается, её щеки горят здоровым розовым румянцем, над нами шелестит листва, окрашенная закатом в золото. Вокруг нас — лишь тишина опустевшего парка.

— Тебе не холодно? — поправил свою куртку на её плечах и Лиза потянулась в ответ ко мне, чтобы покрепче обнять.

Я плотнее прижал дужки к ушам и улыбнулся. Мир вокруг был просто идеален: розовый закат, изумрудная трава, ослепительная красота Лизы. Я словно оказался в Раю.

Но… есть всё-таки один недостаток в этих очках. В них не видно моих невидимых друзей. Тех самых, чьи портреты так сильно напугали родителей и озадачили психолога. Но они не злые. Нет. Они никогда не оставляли меня, когда мне было плохо, а я в ответ делил с ними свои радости. Весь этот день они подсказывали мне на ухо какое имя носит тот или иной оттенок. Я знаю, что и сейчас они здесь, наблюдают за нами, утробно урча от удовольствия и теребя ветви самых высоких деревьев до которых высокие, тощие фигуры достают с самой земли своими многосуставчатыми пальцами с цепкими, мягкими щупальцами на месте когтей...