Читать онлайн "Консьерж из ада"

Воздух здесь пахнет не так, как вы думаете.

Нет, серой тоже пахнет. Но это нижняя нота, бас. Верхние — это старые духи, дорогая кожа моего кресла, едкий, сухой аромат раскалённого пластика от вечно работающего принтера и… металл. Тонкий, ржавый привкус, который остаётся на языке после каждого крика. Вы привыкаете к нему. Но он не уходит.

Колокольчик на стойке — бронзовый, с трещиной. Звук у него не звонкий, а хриплый. Как будто он зовёт не вас, а кого-то, кто уже умер. Хотя — кого я обманываю? Здесь все умерли. Давно.

Здесь время течёт иначе. Вы замечали, как тянутся секунды, когда ждёшь результата анализа? Или когда смотришь на часы в последний час рабочей смены? Умножьте это на бесконечность. И уберите надежду, что когда-нибудь прозвенит будильник. Вот так течёт время в Аду.

Я стою за стойкой из чёрного обсидиана. Он гладкий. Холодный. Если провести пальцем — останется полоска, но на ней не бывает пыли. Пыли здесь нет. Только пепел. Иногда чей-то пепел залетает с нижних кругов, кружится над планшетом и оседает на моих манжетах. Я стряхиваю его. Небрежно. Привычно.

Меня зовут Луциан.

Раньше я работал в Раю.

Рай — это бесконечный холл ожидания в аэропорту, где все рейсы уже посадили, а вы стоите и улыбаетесь. Потому что улыбаться — ваша обязанность. Там нет сквозняков. Нет грязных следов на полу. Нет ночных смен, потому что ночи нет. Никогда.

Там все счастливы. Слышите? Все. Каждый. Без исключения.

Через сотню лет это начинает сводить с ума. Через две — ты пишешь заявление на увольнение.

Верховный поднял бровь. Высоко. Очень. Серебряная нить брови ушла куда-то в ареол яркого света, и мне показалось, что я слышу арфу. Всегда, когда он удивляется, где-то далеко играет арфа. Это раздражало.

— Ты уверен, Луциан? — спросил он.

— Я хочу слышать, как кричат, — ответил я. — Не «аллилуйя». Не «аминь». Не эту вашу вечную хвалебную жвачку. А настоящий крик. Тот, от которого горло разрывается в клочья, потому что слова кончились.

Он молчал. Арфа затихла.

— Ты всегда был… странным, — сказал Верховный.

Он поставил печать. Красную на белом. Это была последняя красная вещь, которую я видел в Раю. Теперь красный — мой цвет. Мундир. Галстук. Лампы над стойкой. Кровь на клиентских бланках.

Я не палач. Палачи выгорают. Я — консьерж. Моя работа — не пытать. Моя работа — организовывать. Распределять. Встречать. Улучшать — за отдельную плату.

Грешники думают, что я служу Сатане. Глупцы. Сатана — это вывеска. Он приходит раз в месяц, поправляет рога перед зеркалом в вестибюле, жалуется на сквозняки и просит поменять лампочку в кабинете. Я меняю. Мне не сложно.

Реальная власть — здесь. На ресепшене. Где принимают заявки. Где выбирают: стандартная пытка или улучшенный пакет. Где подписывают договоры собственной кровью, потому что чернила закончились ещё при Калигуле.

Иногда я смотрю на них. На новых. На тех, кто только спустился, ещё не понял, где оказался, и моргает слишком часто. У них в глазах — надежда на ошибку. На то, что «меня-то сюда не могли».

Могли.

Я знаю, потому что я сам выбрал это место. Не сослали. Не бросили. Не потеряли в ведомостях. Я уволился из Рая и пришёл сюда с одним чемоданом. В чемодане — запасные галстуки, планшет и Книга жалоб. Она толще, чем все псалтыри мира вместе взятые.

Люблю свою работу. Не потому, что я жесток. Потому что я люблю порядок. А здесь, внизу, порядок — единственное, что отделяет театр абсурда от полного распада.

Сейчас я расскажу вам, как это начиналось. С Девятого круга. С заказа, который поступил от человека, который боялся собственной тени.

Присядьте. Пол здесь холодный. Но вы привыкнете. Все привыкают.

Даже к этому.

***

Моё рабочее место — Десятый круг. Это не то место, где мучаются, это место, где всё учитывается. Холл Десятого круга напоминает зал ожидания грандиозного вокзала, где все поезда ушли миллион лет назад, а пассажиры остались сидеть на чемоданах из собственных грехов. Потолки здесь теряются в дымке, а полы выложены плитами из антрацита, которые впитывают звук шагов, как губка — воду.

Я навожу порядок на стойке. Обсидиан должен сиять — в нём, как в чёрном зеркале, отражается каждый, кто подходит подписать приговор. Я выравниваю стопку бланков «Форма 6-Г» (для тех, кто хочет подать апелляцию, но уже потерял право голоса). Углы должны быть идеально острыми. Беспорядок — это хаос, а хаос — это привилегия Рая с его «свободой воли». Здесь правит регламент.

Я открываю тяжёлую папку с графиком обходов. Страницы пахнут старым пергаментом и сухим, застоявшимся теплом. Провожу пальцем по строчкам. Сегодня — время личных визитов.

В Аду важно не просто распоряжаться, важно — присутствовать. Я проверяю заряд планшета, поправляю узел алого галстука и выхожу из-за обсидианового монолита. Пора.

***

Я спускаюсь в Девятый круг раз в месяц. По графику.

Красный мундир нараспашку — чтобы видели: я не боюсь. Холод Девятого — это не просто мороз, это абсолютный ноль надежды, пытающийся пробраться под кожу. Но мой мундир сшит из ткани, которая не знает слова «озноб».

Подошвы моих ботинок оставляют на льду следы, которые исчезают через секунду. Лёд не помнит. Лёд жрёт.

Сегодня у меня в планшете — заявка № 704-ЛД.

Имя: Дудан Бродич.

Грех: предательство.

Пожелание: «организовать развлечение, чтобы Джокер отстал».

Оплата: голос.

***

Я подхожу к краю катка. Трибуны давно сгнили бы, если бы здесь что-то могло гнить. Но здесь только лёд. И головы. Они торчат из него ровными рядами, как колья на крепостной стене. Те, чьи глаза открыты, смотрят на меня с затаённой надеждой. Они думают, что я могу их вытащить. Я не могу. И не хочу.

Планшет в моих руках вибрирует. Это «умный» Ад: он считывает подсознательные импульсы грешников, превращая их страхи в маркетинговые предложения. Бродич так сильно боялся визитов Джокера, что система сама сформировала черновик заявки: «Смена режима на активный досуг». Мне осталось лишь превратить этот животный ужас в юридически чистый договор.

— Господин Бродич, — говорю я в пустоту. Голос не гулкий — лёд съедает звуки, они тонут в нём, как камни в смоле. — Ваша предварительная заявка сформирована. Жду подтверждения.

Сквозь сжатые веки Бродича пробивается тихий, мокрый шорох. Его горло заморожено, он может только слушать. И плакать.

— Напоминаю правила: любая автоматическая заявка требует вербального подтверждения. Лёд отпустит ваши связки ровно на три минуты. Время пошло.

Я поднимаю планшет. Таймер отсчитывает секунды. Послышался треск — так лопается старая труба. Бродич кашляет, изо рта летят ледяные крошки, смешанные с кровью.

— За-заказ... — выдавливает он. Голос — как скрежет ржавых петель. — Я... я подтверждаю... каток. Пусть катаются. Только пусть этот, — он косится на стоящего поодаль Джокера, — отстанет.

— Оплата — голос, — киваю я. — Три крика. Зрители их услышат. Вы — нет. И ваши кости пойдут в дело. Включено в базовый тариф. Согласны?

— Я согласен, — шепчет Бродич за секунду до нуля.

Лёд смыкается. Слёзы тут же превращаются в ледяные шарики и скатываются по щекам, оставляя розовые дорожки. Вечная мерзлота не щадит даже глазные яблоки.

— Луциан, — улыбка Джокера не хуже любой пытки. — Лёд сегодня прозрачный. Видно, как у Бродича сердце бьётся под толщей. Тук-тук-тук. Он продал всех, а сердце всё равно стучит. Предатели — железобетонные ублюдки.

Я нажимаю «Подтвердить» на экране.

Лёд начинает трескаться — тонко, деликатно, как яичная скорлупа. Из трещин поднимаются позвонки, рёбра, кости таза. Они выходят на поверхность медленно, вставая вертикально, как маленькие обелиски. Соединяются. Ребро к ребру.

— Ваши новые ноги, господин Бродич, — вежливо объясняю я расширившимся глазам грешника. — Вы жаловались, что холодно стоять на месте. Мы решили проблему.

Ледяная платформа выталкивает его вверх. Бродич оказывается на собственных берцовых костях. Ступней нет — только два острия, на которых он теперь стоит. Джокер подхватывает его за локоть и вытаскивает на середину.

Бродич делает шаг. Острия режут лёд, искры летят в лица замурованных соседей. Он не идёт — кости сами несут его по кругу. Он падает, встаёт, падает снова. На его лице — смесь ужаса и восторга.

— Ему нравится, — замечаю я.

— Конечно, — кивает Джокер. — Он никогда на них так быстро не передвигался. Даже при жизни.

Бродич рассекает по катку, раскинув руки. Под ним — головы бывших друзей, партнёров, любовниц. Он не смотрит на них. Он смотрит только вперёд, туда, где лёд искрится под его же рёбрами, выстроенными в декоративные арки.

Я записываю в журнал:

«Заявка № 704-ЛД. Статус — выполняется. Система верно считала запрос. Качество страданий — нестабильное (возможен переход в развлечение)».

Я отхожу к трибуне и открываю термос. Кофе давно остыл, но я делаю глоток, глядя, как предатель катается по головам своих жертв на собственных костях. Он даже не замечает, что они на него смотрят.

А они смотрят. И завидуют.

***

Я едва успеваю стряхнуть с плеча иней, принесенный с Девятого круга. Здесь, в холле Десятого, он кажется чужеродным, как застывший сахарный сироп на черном мраморе. Мои пальцы уже скользят по сенсорной панели планшета, закрывая дело Бродича, как колокольчик на стойке взрывается тремя наглыми ударами. Короткими. Требовательными.

Я не поднимаю голову сразу. Пусть подождёт. Вежливость в Аду — это когда ты даешь клиенту возможность пожалеть о звонке еще до того, как он открыл рот.

— Луциан! — голос сладкий, как патока с серебром. — Друг мой, ты выглядишь…

— Не надо, — я поднимаю взгляд. — Льстить бесплатно. Это Десятый холл, господин Жнец. Здесь лесть — товар. А вы его только что обесценили.

Кольт Жнец стоит перед стойкой, разведя руки, как фокусник перед исчезновением кролика. Костюм — шёлк, дважды краденый, трижды перешитый из чужих надежд. Лацканы блестят. Пальцы унизаны перстнями. Каждый перстень — чья-то украденная мечта. Кольт — из тех лжецов, что умудряются сохранять лоск даже в навозных рвах.

— Я по делу, — он щёлкает пальцем по обсидиану стойки. — Хочу заказать… музыку.

— Музыку?

— Да. Восьмой круг — унылая дыра, Луциан. Бесконечное барахтанье в нечистотах и взаимные обвинения утомляют. Душа просит масштаба. Я подумал: почему бы не устроить концерт? Симфонию. Для меня.

Я раскрываю планшет.

— Кто исполнители?

— Помнишь тех, в пятом рву? Слепцы. Продавали костыли слепым, а те ломались на третьем шаге. Пусть играют.

— На чем?

— Я слышал, у них есть молотки, — Кольт улыбается. — И кроты под землей стучат. Глухо. Ритмично. Используй кротов как бас-секцию. А духовые... Вспомни секту из второго рва. Те, что строили храмы из туалетной бумаги. У них глотки — чистейший инструмент. Всю жизнь дули в уши своим жертвам. Пусть подуют и для меня.

Я закрываю планшет.

— Дирижёр?

— Кто угодно. Хоть ты.

— Нет. Дирижировать будет Джокер.

Улыбка сползает с лица Кольта. Сначала медленно. Потом — как штукатурка с сырой стены: кусками, обнажая серое, мокрое, живое.

— Джокер? Зачем?

— Это его профиль, — я выхожу из-за стойки. — Хаос, господин Жнец. А что такое ложь, как не контролируемый хаос? Ваш концерт будет идеальным. Я провожу вас.

Лифт падает долго. Кольт сжимает поручни так, что ногти впиваются в лакированную кожу.

— А ты… ты сам пойдёшь?

— Обязательно, — я поправляю галстук. — Кто-то же должен оценить качество исполнения.

Двери открываются. Восьмой круг встречает нас звуком. Тяжёлым, мокрым, как мясо, которое падает на кафель.

Тук. Тук. Тук-тук.

Кроты. Они бьют из-под земли ритмично, и каждый удар отдаётся в позвоночнике. Кольт вздрагивает, когда первый удар приходится в такт его сердцу. Кроты — это те, кому он лгал. Все, до единого. Каждый удар — вопрос: «Почему?» Ответа нет. Потому что Кольт врал всем подряд, без разбора.

— Идёмте, — я беру его за локоть. — Ваше место в центре.

Мы проходим мимо слепцов. Они стоят в ряд на сломанных костылях. В руках у каждого — молоток. Ручка — берцовая кость. Головка — чей-то череп, залитый свинцом.

— Это… это моим? — Кольт указывает на ближайший молоток.

— Вашим, — подтверждаю я. — Череп вашего делового партнера, которого вы обанкротили в 1973-м. Свинец — его последний нерв. Тяжёлый, правда?

Кольт бледнеет ещё на тон. Духовая секция из сектантов уже приготовила трубы из рулонов бумаги. Звук — как выдох умирающего через соломинку.

— Ваше место, господин Жнец, — я указываю на круг, выложенный из черепов.

— Я передумал, — говорит он тихо.

— Три минуты на отмену, — я поднимаю планшет. Таймер зажёгся. 2:59. 2:58.

— Но вы дали вербальное подтверждение, — напоминаю я. — Ложь приравнивается к согласию.

— Я не лгу! — он почти кричит. — Я действительно передумал! Я хочу отменить заказ!

Я смотрю на таймер. Цифры замерли на 2:54, сменили цвет на кроваво-красный и начали обратный отсчёт в два раза быстрее.

— Видите ли, господин Жнец, — я поправляю манжету, — здесь вступает в силу параграф «О чистоте намерений». Вы всю жизнь лгали так виртуозно, что ваша нынешняя «правда» системой не распознаётся. Для Ада ваше «я не лгу» — это просто очередная итерация лжи. А ложь, как мы уже выяснили...

— Приравнивается к согласию, — закончил за меня Джокер, бесшумно выходя из тени.

Таймер на планшете мигнул и схлопнулся в ноль за долю секунды. Отмены не произошло.

— Кнопка блокирована из-за системного конфликта вашей совести, — констатирую я, убирая планшет в папку. — Ваше отрицание лишь подтвердило заказ. Начнем с простого.

Я нажимаю кнопку активации.

***

Кроты бьют один раз. Громко. Земля под ногами приподнимается и опускается. Кольт шлёпается на колени. Слепцы поворачиваются на звук. Первый слепец поднимает молоток и бьёт по голове Кольта. Не сильно. Профессионально. Как музыкант, настраивающий инструмент.

Ту-ук.

Кольт воет. Второй слепец бьет по плечу. Третий — по спине. Четвёртый промахивается и попадает по черепу на полу — череп трескается, и из него выпадает маленькая, сухая надежда.

— Это не музыка… — хрипит Кольт.

— Симфония лжи, — поправляю я. — Третий акт. Второе движение.

Джокер появляется в центре круга. В руке — дирижёрская палочка из позвонка Кольта.

— Прекрасно! Господин Жнец, вы — гениальный композитор. Ваши кости звучат как колокола.

Он взмахивает рукой. Кроты бьют в унисон со слепцами. Духовая секция выдыхает пепел бывших обещаний. Кольт катается по полу, захлебываясь в собственной крови и эхе своих афер. Его голос — оплата за заказ — уже транслируется в динамики, заполняя Восьмой круг его собственным отчаянием.

Я записываю в журнал:

«Заявка № 705-ЛД. Статус — исполнена. Качество страданий — выдающееся. Клиент выражает недовольство вербально. Оплата получена».

​Я разворачиваюсь к лифту.

— Ещё один круг! — сияет Джокер.

Я не отвечаю.

У меня ещё три непросмотренных уведомления и стопка бланков «6-Г», которые нужно заполнить до конца смены.

​Двери лифта бесшумно смыкаются, отрезая вопль Кольта, который теперь транслируется на весь Восьмой круг как образец «идеального исполнения».

***

Лифт — это единственное место, где я позволяю себе не быть консьержем. Всего на несколько секунд.

Я прислоняюсь затылком к зеркальной панели. Металл холодит кожу через ткань мундира, вытягивая из меня гул Восьмого круга. В ушах всё ещё стоит этот мокрый стук — тук, тук-тук — пульс лжи Кольта Жнеца. Я закрываю глаза и представляю себе тишину Рая. Ту самую, стерильную, от которой когда-то сбежал. Но здесь не Рай. Здесь даже тишина имеет вес.

Сигнал из Седьмого круга пришёл не звуком. Это физическое ощущение — зуд под моими собственными ногтями, тонкое жжение, как будто кто-то проводит по бархату против шерсти. Это кожа Плисе. Она требует внимания так, как брошенный любовник требует объяснений. Она истосковалась по настоящей боли, потому что стандартный кипяток ей приелся.

—Я поправляю алый галстук и касаюсь сенсора.

Уровень семь.

Лифт вздрагивает. Гравитация исчезает, оставляя в желудке приятную пустоту. Мы падаем туда, где страсть переплавляется в пар, а самолюбование становится единственной формой существования.

***

Я не ждал звонка из Седьмого круга. Там редко звонят. Те, кто мучается за похоть, слишком заняты собой, чтобы заполнять бланки. Но Плисе — особый случай. Эстеты требуют эксклюзивности даже в агонии.

Седьмой круг встретил меня паром. Горячим, вонючим, как выдох дракона. Я прошёл мимо стандартных котлов — там кипели обычные грешники, без заказов и апгрейдов. Они смотрели на меня с надеждой, но я не тратил на них взгляд.

Плисе сидел на краю своего персонального пьедестала. Голый. Белый. Скучающий.

— Луциан! — он не удивился. Он вообще считал, что мир обязан вращаться вокруг него. — Ты пришёл сам. Какая честь.

— Ваша кожа жалуется на недостаточное качество страданий, господин Плисе. У нас есть новый пакет. «Ванна для эстета». Живые ингредиенты, соль из чужих слёз и свежая кровь.

Глаза Плисе загорелись тем самым светом, который бывает только у тех, кто готов отдать всё за новую порцию ощущений.

— Это… это звучит как оргазм, — прошептал он.

— Оргазм кончается, — поправил я. — А это будет длиться вечность.

Я указал на лестницу, ведущую к огромному чугунному котлу.

— Раздевайтесь.

Плисе привычно изобразил стыдливость, картинно прикрывшись ладонью. Это выглядело так же фальшиво, как его комплименты при жизни.

— Ты хочешь, чтобы я разделся при всех? — жеманно уточнил он, кивая на толпу бледных зрителей в тумане.

— Господин Плисе, — я посмотрел на него с холодным интересом. — Ваша одежда истлела в тот момент, когда вы пересекли границу этого круга. Вы наги уже сто лет. Но пока вы думаете, что на вас что-то надето, вы защищены своей иллюзией. Пакет «Ванна для эстета» требует полной искренности. Снимите с себя это воображаемое приличие. Признайте свою наготу, иначе котёл вас просто не примет — он не варит галлюцинации.

Плисе замер. Его рука медленно опустилась. Иллюзия «одетого господина» осыпалась серой пылью, обнажая истину. Он наконец увидел себя таким, каким его видел я всё это время: бледным и абсолютно беззащитным.

— Ах да... — прошептал он. — Я забыл.

— Это нормально. Вы всегда предпочитали не видеть очевидного. Лезьте.

В чёрной воде что-то шевелилось. Скользкое, многоногое.

— Что это?

— Кожные клещи. Те, кто при жизни питался вашей красотой. Вы их приглашали каждым самовлюблённым взглядом в зеркало. Теперь они вас доедают.

Я кивнул зрителю. Тот высыпал в воду ведро серой соли — соли из чужих слёз. Вода зашипела.

— А теперь — главный ингредиент.

Из темноты вывели девушку. Она была живой, насколько это возможно в Седьмом круге. Она смотрела в пустоту взглядом человека, чью душу выпили досуха.

— Кто это? — Плисе замер на верхней ступеньке.

— Ваша последняя жертва. Та, чьё имя вы забыли через час после встречи. Она не умерла от болезни. Она угасла от вашего равнодушия.

Я достал узкий скальпель и одним движением перерезал ей горло прямо над котлом. Кровь хлынула в воду — горячая, густая, настоящая.

— Теперь вы будете чувствовать её температуру вечно.

Плисе шагнул в месиво. Вода до пояса — он закричал. Не от боли, а от того самого извращённого восторга. Он погрузился с головой. На поверхности лопались красные пузыри. Через три секунды он вынырнул. Кожа на лице слезла лоскутами, обнажая сырое мясо и белую кость. Один глаз бешено вращался в глазнице, затянутой кровью. Вместо второго была лишь тёмная дыра. И в этой пустоте, прямо в глубине черепной кости, уже вовсю копошились клещи.

— Ещё… — прохрипел Плисе, и его обнажённые зубы лязгнули. — Повтори… завтра…

— Завтра — новый заказ. Сегодняшний выполнен.

Я записал в журнал:

«Заявка № 706-ЛД. Статус — исполнена. Качество страданий — эстетическое. Клиент выражает удовлетворение вербально (кричит: "Ещё!")».

Привычно пройдя знакомым маршрутом, я шагнул в кабину, и последнее, что я видел перед закрытием дверей — Плисе, вылезающий из котла. Улыбка на его обнаженных челюстях была вечной. Потому что кожа исчезла, а кость не умеет лгать.

***

Лифт выплюнул меня в Десятый холл. Запах серы и варёной кожи Плисе ещё цеплялся за мой мундир, но здесь, под высокими сводами, его быстро пожирала система вентиляции. Я подошёл к своей стойке. Обсидиан казался подозрительно теплым.

В холле царило привычное оживление обречённых. Это не было хаосом — в Аду не бывает беспорядка, только разные степени регламентированного брожения. Сотни теней с бланками бесцельно циркулировали между колоннами, создавая эффект непрерывного, тягучего движения. Автоматические секретари — безголовые манекены в серых костюмах — монотонно зачитывали правила внутреннего распорядка, и их голоса сливались в низкий гул.

Я сел, выпрямив спину, и на мгновение прикрыл глаза.

***

Динь.

Я не открыл глаз. Этот звук был сухим и резким. Совсем не мой колокольчик.

Динь-динь-динь.

Телефон. Старый, черный аппарат с тяжёлой трубкой материализовался прямо на обсидиановой поверхности. Диск набирался с хрипом, трубка весила как добрый слиток свинца. Из неё пахло дорожной пылью и застарелым бредом.

— Ресепшен. Луциан слушает.

— Луци-и-иан, — голос тягучий, как патока, в которой утонула муха. — Ты не представляешь, что случилось. Я тут сидел, думал, знаешь? У меня есть теория насчёт времени. Оно не линейное. Или линейное? Я запутался. А ты не запутался? Ты умный. Я всегда это говорил. Ты помнишь, как мы в первый раз...

— У вас есть три минуты на формулировку заказа, господин Дали, — я перебил, не повышая голоса. — Таймер пошёл.

— Заказ? Ах да, заказ! — он задышал чаще. — Я хочу... Постой. А чего я хочу? Я хочу есть. Нет, не есть. Я хочу, чтобы меня накормили. Но не просто накормили, а чтобы я наелся. Понимаешь? Это как...

— Что именно вы заказываете?

— Я заказываю... — пауза. — А можно я сначала расскажу теорию? Она короткая. Очень короткая. Короче, чем кажется. Вот смотри: если время не линейное, то ты можешь съесть обед до того, как проголодался. Это же гениально? Тогда почему никто не делает?

Я следил за бегущими цифрами на планшете.

— 2:01.

— Не торопи! Я почти сформулировал. Я хочу... я хочу, чтобы еда была интересной. Чтобы она... чтобы она разговаривала. Да, разговаривала. И чтобы она была живой. И чтобы я её не ел, а она сама... залезала. Понимаешь? Чтобы не надо было жевать. Потому что жевать — это скучно. А ты любишь жевать? Наверное, нет. Ты слишком занятой...

— 1:12.

— Я не договорил! — голос стал капризным. — Ты меня не слушаешь. Тебя никто не слушает. Вот, например, когда я был маленький, я рассказывал про велосипед, а все смеялись. Видишь, как мир несправедлив?

— 0:28.

— Подожди! — Дали перешёл на шёпот. — Я скажу самое главное. Я хочу, чтобы еда была мной. Нет, не мной. Чтобы она была тем, кого я съел. Тех, кого я заговорил до смерти. Пусть они шепчут: "Люсьен, какой ты скучный". Ты можешь это организовать?

— 0:00.

Я положил трубку. Резко. Окончательно.

Телефон зазвонил через три секунды.

— Ресепшен. Луциан слушает.

— Луциан, это снова я. Я забыл сказать... я передумал. Никакого заказа не надо. Я просто хотел поболтать. Ты не против? У меня есть ещё одна теория. Насчёт тыкв...

Я нажал кнопку на планшете. Мои губы тронула едва заметная холодная улыбка. В моём заведении за всё нужно платить, а время консьержа — слишком дорогой ресурс.

Заявка № 706-ЛД. Статус: отказ от заказа после использования лимита времени. Штрафная санкция: активирована.

— Господин Дали, — сказал я. — Вы звонили три минуты. Не оформили заказ. Затем позвонили снова и сообщили, что не собирались ничего зазывать. Это нарушение регламента использования телефонной линии.

— Какого регламента?

— Того самого, который вы не читали, потому что предпочитаете болтать. Штрафная санкция — принудительная услуга. Я приду к вам через час.

— Но я не хочу...

— Это не имеет значения.

***

Я спустился в Шестой круг ровно через час. Здесь пахло старыми чердаками и кислым, забродившим вином. Дали сидел на полу. В разных носках. С недоеденным яблоком в руке. Яблоко уже проросло сквозь его ладонь — маленькие белые корешки тянулись к камню.

— Луциан, — он поднял голову. — Ты пришёл. А я тут подумал... может, не надо? У меня нет настроения.

— Штрафная санкция, господин Дали, — я открыл планшет. — Не подлежит отмене.

Я нажал кнопку. Пол под ногами Дали разверзся. Неглубоко. Так, чтобы проехали рельсы. Они были старыми, ржавыми и пахли кровью. Рельсы вошли в голову Дали: в левое ухо — выход из правого. Они продолжались дальше, замыкаясь в бесконечную петлю.

— Что... что это? — Дали попытался встать, но рельсы держали голову намертво.

— Ваш персональный конвейер. За злоупотребление телефонной линией полагается принудительное кормление с обратной связью. Еда будет с вами разговаривать.

Из темноты выехал паровоз. Маленький, чугунный, с трубой, из которой валил чёрный дым. Вместо колёс — челюсти. Они пережёвывали рельсы, издавая тошнотворный звук чавканья. Паровоз тащил за собой платформы. Супы, пирожные, мясо. Всё, что Дали когда-либо хотел.

— Он... он едет сквозь меня? — Дали побелел.

— Сквозь, — подтвердил я. — Через левое ухо — платформа с супом. Через правое — с пирожными. Через рот — основное блюдо.

— А они будут... спрашивать?

— Спрашивать. И рассказывать.

Я кивнул паровозу. Тот дал гудок, звучащий как человеческий голос:

— Лю-ю-юсьен-н-н... Ты меня слуша-а-аешь? Я расскажу тебе истори-и-ию...

Дали зажал уши. Но рельсы уже были внутри. Звук шёл прямо из черепной коробки. Первая платформа с тыквенным супом поравнялась с его левым ухом.

— Я расту в неправильную сторону, — приговаривал суп. — Ты хочешь меня съесть? А я хочу рассказывать. Я буду говорить вечность. А ты не уснёшь. Потому что я — твоя совесть в виде тыквенного супа.

Дали закричал. Вторая платформа с пирожными шептала в правое ухо:

— Люсьен, какой ты скучный... Люсьен, какой ты скучный...

Третья платформа вошла в рот. Жаркое из говядины жевало само себя и басило:

— Ты хотел, чтобы еда кричала. Вот я кричу. Нравится?

Поезд ускорялся. Челюсти паровоза грызли рельсы всё быстрее.

— Останови! — заорал Дали.

— Не могу. Длительность — пока вы не выслушаете всё меню. А оно бесконечно.

Я сделал пометку в журнале:

«Заявка № 706-ЛД. Статус — штрафная санкция исполняется. Оплата — время, которое он отнял у других. Возвращено с процентами».

Время не ждало меня. Нужно было дальше выполнять свои прямые обязанности. Сквозь двери лифта всё равно было слышно:

— Люсьен! А теперь про тыкву...

Лифт вёз меня в Десятый круг под аккомпанемент затихающих воплей Дали. Я поправил манжеты. Гул говорящего паровоза всё еще вибрировал в подошвах моих туфель, но здесь, в тишине кабины, он быстро сменялся привычным шелестом вентиляции.

***

Я вернулся за стойку. Обсидиан был холоден, как и положено.

В холле было подозрительно тихо. Никаких теней, никаких просителей. Только мой термос и стопка идеально ровных бланков. Я налил себе ровно сто пятьдесят миллилитров кофе. Без сахара. В Аду достаточно сладости — приторной, гнилой, фальшивой. Настоящая горечь — это привилегия.

Я сделал глоток и открыл планшет. Внимание привлёк красный индикатор, мигающий в углу экрана.

«Платёж по заявке № 704-ЛД просрочен на 666 дней».

Я поставил чашку на стол. Кракелюр Монпасье. Скупец, который думал, что спонсорство в Аду — это благотворительность. Он забыл главное правило: здесь нельзя просто «дать», здесь можно только «инвестировать в чужую боль под проценты». А когда инвестиция не возвращается в срок, наступает время принудительной инкассации.

Я закрыл планшет, коснулся сенсора лифта и ввёл код Пятого уровня. Пора собирать долги.

***

Я не ждал звонка из Пятого круга. Там не звонят. Там торгуются. Каждый звонок — это попытка сбить цену, и каждый разговор — вечность.

Но сегодня я пришёл сам. Кракелюр Монпасье сидел в болоте. Болото было не водяным — карманным. Тысячи пустых карманов, вывернутых наизнанку, хлюпали под ногами. Из них сыпались пыльца, крошки, чужие надежды. Сам Кракелюр стоял по пояс. Он перебирал китайские монетки с квадратной дыркой. Красные ленты, связывающие их в пачки, давно истлели. Монеты звенели — пусто, как пустые кошельки.

— Ты моя, — шептал он каждой. — Ты меня не покинешь.

— Господин Монпасье, — я остановился на сухом клочке земли. — Ваш счёт заблокирован.

Он поднял голову. Глаза — две стёртые монеты. Веки — как банкноты, которые уже не принимают нигде.

— Это ошибка, — голос напоминал скрежет купюросчётной машины, пережевавшей чужой чек. — У меня достаточно. Я платил.

— Вы должны были оплатить заказ в Девятом круге. Каток на костях Бродича. Вы — спонсор.

— Я думал, это безвозмездно.

— Это Ад, — напомнил я. — Здесь ничего не бывает безвозмездно. Платёж просрочен.

Он начал судорожно выгребать монеты из карманов. Протянул мне связку.

— Возьми. Здесь хватит.

Я не взял. Монеты упали обратно в болото и сразу утонули. Красные ленты остались на поверхности — плавали, как маленькие змейки.

— У меня больше ничего нет, — прошептал Кракелюр.

— Тогда, — я открыл планшет, — активируется штрафная санкция. «Купюра на сдачу».

***

Я нажал кнопку. Болото чавкнуло. Из него начала подниматься рука. Не одна. Руки. Тысячи рук. Мёртвых, живых, чужих. Они тянулись к Кракелюру.

— Что это? — он попятился.

— Те, кто держал вас, — пояснил я. — Партнёры. Друзья. Семья. Должники, которых вы разорили. Кредиторы, которых вы обманули. Все, через чьи руки прошли ваши деньги. Чтобы передать вас.

Первая рука схватила Кракелюра за плечо. Его подняли над болотом.

— Это не освобождение, — сказал я. — Это обращение.

Руки начали передавать его друг другу. Как монету. Как купюру, которая переходит от одного владельца к другому — быстрее, быстрее, быстрее.

— Кракелюр Монпасье! — объявила первая рука голосом его бывшего партнёра. — Передаю следующему! С оценкой — «износ 10%».

— Принимаю! — ответила вторая рука (голосом матери). — Оценка — «помятый, но ещё ходит». Передаю дальше!

— Третий! — третья рука (кредитор). — Износ 30%. Трещина по краю.

Кракелюра передавали. Руки мяли его, складывали, разворачивали, проверяли на просвет, слюнявили пальцы, чтобы пересчитать — сколько в нём осталось.

— Износ 50%! — крикнула четвёртая рука.

— 90%!

— Не принимают! — завыла пятая. — Купюра ветхая! Края стёрты! Дырка посередине!

Кракелюр закричал. Но руки не слушали. Они передавали его дальше — быстрее, злее, безжалостнее.

— Внеоборотный остаток! — объявила шестая. — Отправляется на утилизацию!

— Ты — сдача, — ответила седьмая рука голосом продавщицы из ларька. — Сдачу не жалко. Её тратят первой.

Руки сжали его. Кракелюр истончился. Сначала исчезли пальцы — они стёрлись, как краска на старой банкноте. Потом — нос, уши, губы. Остались только глаза — две стёртые монеты с дырками посередине. Последний, кому его передали, — это была пустота.

Руки разжались. Кракелюр упал. Теперь он был купюрой. Мятой, грязной, с квадратной дыркой там, где раньше билось сердце. Он лежал в болоте пустых карманов, а руки исчезли. Чтобы прийти снова. Завтра.

Я записал в планшет:

«Заявка № 704-ЛД. Штрафная санкция исполнена. Износ — 100%. Статус — ветхий. Но завтра процедура повторится. Вечность. Потому что в Аду нет списанных активов».

Деньги посчитаны. Долги оплачены. Я убыл на исходную позицию.

***

Я вернулся к своему колокольчику. Десятый холл встретил меня прохладой и безупречной тишиной. Я провёл пальцем по обсидиановой стойке — ни пылинки.

У меня не было новой заявки. Теодора де Баран из Четвертого круга не звонила. Не приходила. Не жаловалась. Ей было лень делать даже это. Шесть тысяч шестьсот шестьдесят шесть дней абсолютного бездействия. В моем журнале это выглядело как затянувшаяся пауза, которая портила всю статистику круга.

Ад не терпит стагнации. Если грешник перестаёт генерировать страдание сам, Ад начинает генерировать его за него. Это называется «оптимизация пассивных активов».

***

Я коснулся сенсора лифта.

— Уровень четыре.

Четвёртый круг встретил меня ватной тишиной. Воздух здесь стоял на месте, густой и неподвижный. Даже адский пламень горел лениво — не трещал, не шипел, просто тускло светил, как перегоревшая лампочка в конце бесконечного коридора.

Я знал, где её искать.

Комната была мягкой. Слишком мягкой. Стены — поролон. Пол — матрас. Потолок — вата. Белый, серый, бежевый — выцветающие цвета спутанных чувств. На кровати без ножек лежала Теодора.

Она была в смирительной рубашке. Белой, плотной, с длинными рукавами, наглухо завязанными сзади. Идеальная оболочка для той, кто не желал совершать ни одного лишнего движения. Она не могла пошевелить руками, не могла почесаться, не могла даже нормально вздохнуть.

— Госпожа де Баран, — я подошёл ближе.

Она не ответила. Глаза открыты, взгляд приклеен к потолку. Третий день или триста тридцать третий — в этом вакууме время теряло свою линейность.

— У меня для вас специальное предложение, — мой голос прозвучал слишком отчётливо в этой вязкой тишине. — Пакет «Активная лень». Вы будете лежать. Но при этом — двигаться.

— Не хочу, — голос был похож на хруст сухого клейстера.

— У вас нет выбора. В Аду отсутствие желаний карается их принудительным исполнением.

Я нажал кнопку на планшете.

Ремни затянулись с сухим, хищным звуком. Пытка Теодоры де Баран началась под ритмичное шипение гидравлики.

***

Из пола начали подниматься ремни. Не мягкие, не матерчатые — грубая кожа с тяжёлыми стальными пряжками. Они обмотались вокруг лодыжек Теодоры, сдавили колени, талию, грудь, прижимая её к матрасу с такой силой, что поролон жалобно взвизгнул.

— Что… — Теодора дёрнулась, и это было её первое движение за десятилетие.

— Фиксация, — пояснил я. — Чтобы вы не упали в движение.

— Упала с кровати? — в её глазах промелькнула искра паники.

— Упала в саму суть вашего греха.

Я коснулся сенсора. Кровать начала подниматься. Медленно, со стоном шестерёнок, она приняла вертикальное положение. Теодора оказалась стоящей, распятой на матрасе. Ноги на опоре, спина — в тисках ремней. Руки в смирительной рубашке беспомощно висели, как два пустых белых рукава.

— Поставьте обратно! — закричала она.

— Это первый этап. Стоячая лень. Почувствуйте, как гравитация вытягивает из вас остатки покоя.

Она простояла так час. Ноги затекли и стали чужими, спина заныла тупой, нудной болью. Она хотела сесть, хотела лечь, но ремни держали её крепче, чем при жизни держали принципы.

— Второй этап.

Из стен выехали ролики. Маленькие, массажные, утыканные острыми шипами. Они начали методично кататься по её телу — от пяток до затылка, вминаясь в кожу под рубашкой.

— Это… это что? — она забилась в путах.

— Массаж, — ответил я, не отрываясь от планшета. — Чтобы ваши мышцы не атрофировались. Вы же не хотите превратиться в чистый студень? Ад любит упругий материал.

Она закричала. Шипы кололись, ролики массировали до синяков, ремни не давали увернуться.

— Третий этап. Дренаж.

С потолка начали капать капли. Холодные, солёные. Они падали точно в углы глаз, на кончик носа, на губы. Теодора вертела головой, но не могла вытереться — её руки были связаны.

— Это… слёзы? — прошептала она, захлёбываясь.

— Ваши, — подтвердил я. — Те, которые вы ленились пролить 6666 дней. Теперь они возвращаются к источнику.

А затем я активировал четвёртый этап. Муравьи.

Миллионы чёрных точек хлынули из щелей в матрасе. Они побежали по роликам, по ремням, по влажной от слёз коже. Они залезли под рубашку, создавая невыносимую, сводящую с ума щекотку. Ролики мяли, слёзы слепили, муравьи кусали, а Теодора стояла — не в силах даже пошевелить плечом, чтобы унять этот зуд.

— Когда… это закончится? — простонала она.

— Никогда, — я сделал пометку в журнале. — Вы хотели лежать? Пожалуйста. Вы лежите. Вертикально. В движении. Под моим полным контролем.

— Я не хотела! — заорала она в кислородную маску, которая в этот момент опустилась на её лицо.

Пш-ш-тык. Вдох. Пш-ш-тык. Выдох.

Машина перехватила управление её легкими. Теперь даже дыхание было для неё принудительным сервисом.

Я записал в планшет:

«Заявка № 704-ЛД. Статус — принудительное обслуживание. Клиент выражает недовольство вербально (крик приглушён маской). Качество страданий — высокое. Рекомендация: добавить вибрацию в ролики на частоте 50 Гц».

Перед уходом я бросил последний взгляд на распятую Теодору.

— Приятного стояния, госпожа де Баран.

Её судьба меня уже не волновала. Дело сделано.

​Лифт поднимался медленно. В кабине все ещё пахло стерильной чистотой палаты №4 и едва уловимым, едким запахом муравьиной кислоты. Я поправил перчатки. Теодора де Баран теперь была надежно зафиксирована в своем «активном покое», и одна строка в моём отчёте наконец перестала мигать тревожным красным.

***

​Я вышел на своём этаже.

​Здесь что-то изменилось. Тишина больше не была монолитной. Она была рваной, наэлектризованной. Я посмотрел на свою стойку и замер.

​Бронзовый колокольчик — мой верный, тяжёлый колокольчик, чей звон всегда был коротким и властным — не прозвенел. Его сорвали. Он лежал на боку, глубоко вмятый в обсидиан, словно по нему ударили кузнечным молотом. Глубокая царапина пересекала его бок, лишая металл былого достоинства, а язычок был безжалостно вырван.

​Я поднял глаза. Передо мной стоял Раздан Карпатка.

***

Весь — напряжение. Кулаки сжаты так, что чуть не лопнула кожа. Челюсть — бетон. Глаза — две раскалённые монеты, которые вот-вот расплавят собственные веки.

— Ты, — сказал он. Одно слово. Но в нём — тысяча невысказанных угроз и лавина, готовая сорваться с гор.

— Добрый день, господин Карпатка, — я спокойно обошёл стойку и занял своё место. Мой голос оставался ровным, как линия горизонта. — Чем могу быть полезен?

— Джокер, — выплюнул он. — Где он?

— Не знаю, — честно ответил я, открывая планшет. — Он появляется там, где его не ждут, и исчезает, когда начинается самое интересное. Такова его природа.

— Он был в моём круге, — Раздан шагнул вперёд. Тяжелая обсидиановая стойка хрустнула. Не от его физической силы — от плотности его ярости, которая искажала пространство. — Он смеялся. Надо мной.

— Джокер смеётся надо всеми, господин Карпатка. Это его работа. В Аду смех — это тоже форма отчётности.

— Надо мной — не надо! — он ударил кулаком по стойке. Планшет подскочил, но я перехватил его в миллиметре от края.

— У вас есть три минуты на формулировку заказа, — я активировал обратный отсчет. — Время пошло.

— Я хочу, чтобы он пришёл, — Раздан задышал тяжелее, как раненый зверь. — И чтобы я мог... выпустить пар. Ударить. Разорвать. Уничтожить.

— Понял. Вы заказываете мишень. Живую?

— Неважно!

— Будет живая, — я нажал «подтвердить». — Доставка через час. В ваш круг. Ждите.

— Я не буду ждать!

— Придётся. Это Ад, господин Карпатка. Здесь всё — через ожидание. Даже месть.

Он развернулся и ушёл, не обернувшись. Но его ярость осталась висеть в воздухе, как запах озона перед самой разрушительной бурей.

***

Я спустился в Третий круг через час ровно.

Раздан стоял посреди пустыря. Это место было серым, безликим, как гнев, который потерял направление. Вокруг — ни души. Только выжженные камни и пыль, оседавшая на сапогах.

— Вы пришли, — глухо сказал он.

— Я привёл мишень.

Я отошёл в сторону, освобождая пространство. Из темноты, возникшей словно из ниоткуда, вышел Джокер. В своем неизменном красном фраке, с увядшей розой в петлице. Его улыбка, казалось, была вырезана на лице ещё до сотворения мира.

— Привет, — сказал Джокер, поправляя манжеты. — Я слышал, ты хотел меня ударить?

Раздан рванул вперёд с рёвом. Его кулак, способный крошить гранит, прошёл сквозь Джокера, как сквозь клочок тумана.

— Что? — Карпатка обернулся, тяжело дыша.

— Я мираж, — Джокер уже стоял в трёх метрах слева, насмешливо склонив голову. — Заказана живая мишень? Получите. Я живой. Но не здесь. Я всегда на шаг впереди. Или на шаг в сторону. Или на шаг внутри твоей головы.

Раздан зарычал и кинулся снова. Опять сквозь пустоту.

— Нельзя ударить то, чего боишься, — голос Джокера зазвучал справа. — А ты меня боишься, Раздан. Боишься, что я прав. Что твоя ярость — пустая оболочка. Что ты злишься на весь мир только потому, что не смеешь взглянуть на себя.

— Заткнись! — Раздан схватил камень и швырнул его. Камень пролетел сквозь смеющееся лицо и с сухим стуком ударился в далекую стену.

— Обидно, правда? Всю жизнь бегать за врагом, — Джокер присел на корточки, по-хозяйски сложив руки на коленях. — А враг — это ты сам.

Раздан упал на колени. Не от усталости — от сокрушительного бессилия.

— Я не могу... не могу его поймать...

— Потому что он не настоящий, — я подошёл ближе, фиксируя показатели. — Вы заказали мишень, господин Карпатка. Мы её доставили. Но регламент не обязывает мишень стоять на месте.

— Тогда... тогда заберите его! — заорал Раздан, закрывая лицо руками.

— Отказ от услуги после подтверждения — штрафная санкция, — я открыл интерфейс санкций.

— Какая?

— Вы будете гневаться вечно. Но теперь — без мишени. Без цели. Ваша ярость станет вашим ошейником.

***

Я нажал кнопку. В ту же секунду Раздана окружили зеркала. Они не были материальными — они выросли прямо из его сознания. В каждом отражении был он сам. Злой. Багровый. С глазами, полными ненависти.

— Бей, — прошептал Джокер, возникнув над его плечом. — Бей себя. Это единственный враг, который никогда тебя не покинет.

Раздан наотмашь ударил в ближайшее зеркало. Оно треснуло, но не рассыпалось. Из трещины вылетела острая искра и ударила его в ответ, обжигая кожу.

— Ай! — он отпрянул.

— Каждая атака возвращается, — пояснил я. — Каждый удар. Каждое слово. Вы будете бить себя вечность. Потому что в вашей вселенной больше некому отвечать за вашу боль.

Раздан зарыдал. Это был страшный звук — первый раз за все его существование.

Я сделал пометку в планшете:

«Заявка № 703-ЛД. Статус — исполнена. Качество страданий — высокое. Зацикливание агрессии на источнике прошло успешно. Рекомендация: добавить звук издевательского смеха в каждое зеркало при физическом контакте».

Я направился к лифту. Джокер встал, небрежно отряхнул фрак от невидимой пыли.

— Увидимся, консьерж, — подмигнул он. — Третий круг — скучный. Пойду в Седьмой. Говорят, там сегодня отличная компания.

Он растаял в воздухе. Я шагнул в кабину.

Лифт закрылся, оставив за бортом рыдания Карпатки и звон разбитых зеркал Третьего круга.

***

Оказавшись за стойкой, я коснулся пальцами изувеченного бронзового колокольчика на своей стойке. Металл всё еще вибрировал от перенесенной ярости, но звук был глухим, подавленным.

Я попытался вызвать на планшете общую сводку по этажам, но экран пошел рябью. Пиксели складывались в хаотичные узоры, а динамики издали едва слышный, ядовитый шёпот.

Система выдала критическое предупреждение: «Внимание! Обнаружены несанкционированные электромагнитные помехи. Источник: Сектор 2. Аномально высокий уровень зависти блокирует сигналы в соседних кругах. Колокольчик на стойке заблокирован до устранения источника».

Я вздохнул. Взял планшет, перенастроил фильтры частот и ввел код Второго уровня. Пора навести порядок.

***

Второй круг встретил меня не криками, а шёпотом. Тысячи голосов перешёптывались в тумане, создавая плотный гул: «У неё лучше…», «У него больше…», «У них болит сильнее, чем у меня…». Этот шёпот лип к мундиру, как паутина.

Матильда Боне стояла в центре зала, окруженная зеркалами. Здесь был целый ассортимент: круглые, квадратные, в полный рост и крошечные, для макияжа. Она смотрелась в каждое, но взгляд её постоянно скользил поверх рам — туда, где за границами её сектора мучились другие.

— У Плисе сегодня великолепная эстетическая пытка, — сказала она, не оборачиваясь. Голос её дрожал от плохо скрываемой обиды. — У него кожа слезает лоскутами, так артистично. А у меня? Я просто стою у зеркала. Какое убожество.

— Добрый день, госпожа Боне, — я остановился в шаге от неё, сохраняя безупречную дистанцию. — Чем могу быть полезен? Система фиксирует, что ваша зависть глушит связь во всем секторе.

— Полезен? — она резко повернулась. Глаза её были похожи на два блюдца, полные отраженной чужой боли. — Ты можешь сделать так, чтобы моя пытка стала хуже, чем у Плисе?

— Могу.

— И хуже, чем у Карпатки? — она лихорадочно задышала. — Он там бьёт зеркала, а его самого бьёт током. Динамика! Драйв! А у меня? — она брезгливо указала на своё отражение. — Просто стёкла.

— Вы заказываете усиление?

— Я заказываю самое великое страдание во всём Аду. Чтобы все смотрели на меня и задыхались от жалости: «Бедная Матильда, как ей тяжело, нам и не снилось!».

— Понимаю, — я открыл планшет. — У нас есть подходящий пакет. «Зависть премиум».

— Что в него входит?

— Вы будете получать чужие страдания. В реальном времени. Без посредников.

Я нажал кнопку «Активировать».

***

Перед Матильдой возникли экраны. Прозрачные, летающие, как мыльные пузыри, но острые, как бритвы. На каждом транслировался грешник из соседнего круга.

На одном — Плисе с блаженной улыбкой вылезал из котла, оставляя в кипятке лоскуты кожи.

На другом — Карпатка в ярости крушил зеркала, содрогаясь от обратных ударов тока.

На третьем — Дали безуспешно пытался догнать чавкающий паровоз.

— Смотрите, — сказал я. — И завидуйте.

— Почему я должна завидовать? — она скрестила руки на груди. — Разве это моя пытка?

— Нет, — ответил я. — Это ваше усиление. Вы хотели получать чужие страдания. Получайте.

Экраны придвинулись вплотную. Звук стал невыносимо громким. Крик Плисе, рыдания Карпатки и икота Дали слились в какофонию.

— Я не чувствую их боли физически! — возмутилась Матильда.

— Вы и не должны, — поправил я. — Вы должны ей завидовать. Потому что они страдают интереснее, чем вы. У Плисе — чистая эстетика. У Карпатки — мощная динамика. У Дали — изысканный абсурд. А у вас? Всего лишь зеркала и чужие экраны. Вы — зритель на чужом празднике боли.

Матильда побледнела. Её затрясло.

— Это… это нечестно, — прошептала она.

— Разумеется. Добро пожаловать во Второй круг. Зависть никогда не была честной.

Она упала на колени. Экраны закружились вокруг неё, как стервятники, выставляя напоказ чужое «величие».

— Убери это! — взмолилась она. — Я не могу на это смотреть!

— Не могу. Вы подтвердили пакет «Зависть премиум». Длительность — вечность.

— Я отказываюсь!

— Отказ после подтверждения — штрафная санкция. Теперь вы не просто будете смотреть. Вы станете ими.

***

Я нажал вторую кнопку. Экраны один за другим влетели в тело Матильды. Она выгнулась и закричала, но голос её больше не принадлежал ей. Сначала она зазвучала как Плисе: «Ах, какая фактура! Как изящно обнажаются мышцы!». Затем её перебила ярость Карпатки: «Ударь меня! Я хочу чувствовать сопротивление!». А следом вырвался лепет Дали про тыквы и время.

— Это… это не мои мысли! — она схватилась за голову, пытаясь вырвать из себя чужие голоса.

— Теперь ваши, — я сделал пометку в журнале. — Вы хотели чужого. Вы его получили. Теперь внутри вас — коммунальная квартира из чужих агоний, и каждая кажется вам более значимой, чем ваша собственная.

Матильда каталась по полу. Миллионы чужих криков сменяли друг друга, и в каждом она видела то, чего ей не доставало.

— Я больше не выдержу!

— У вас вечность, госпожа Боне. Привыкнете. Или нет — системе, в общем-то, всё равно.

Я записал:

«Заявка № 702-ЛД. Статус — исполнена. Зацикливание зависти на внутренних стимулах завершено. Помехи в секторе устранены».

Ещё одной задачей меньше. Я шагнул в кабину и посмотрел на своё отражение.

— Приятного просмотра, госпожа Боне.

Двери закрылись. Связь восстановилась.

Лифт плавно скользил вверх. Крики Матильды Боне, разрывавшейся во Втором круге между чужими агониями, стихли, сменившись едва уловимым ароматом.

***

Это не была привычная гарь, озон или затхлость — это был запах свежего холста, скипидара и старого, прогорклого масла.

Я посмотрел на планшет. Система работала исправно, помехи от чужой зависти исчезли. Последний пункт в списке на сегодня — Первый круг. Самый верхний, самый «цивилизованный» и самый лицемерный. Там не бьют плетьми и не варят в смоле. Там просто дают тебе зеркало и заставляют смотреть, пока ты не ослепнешь от собственного ничтожества.

Я поправил галстук, проверяя, идеально ли затянут узел. В Первом круге встречают по одёжке, а провожают по позору.

***

Первый круг встретил меня запахом краски. Не адской — масляной. Холсты, подрамники, кисти в банках. Картины висели на стенах, на потолке, даже на полу — на них наступали, но они не пачкались, лишь пружинили под ногами, как живая плоть.

В центре галереи стоял Валуа III Рим. Он был в ослепительно белом костюме. При галстуке. С бокалом красного вина в руке — вино в Аду не пьют, это лишь иллюзия вкуса, но ему казалось, что пьют. Он любовался собой.

На каждой картине в этом зале был он. Парадный портрет в полный рост. Камерный этюд при свечах. Профиль, анфас, три четверти. Везде — идеальный. Безупречный. Божественный.

— Луциан, — сказал он, не оборачиваясь. Голос его вибрировал бархатной уверенностью властителя. — Ты пришёл посмотреть на искусство?

— Я пришёл посмотреть на вас, господин Рим, — я открыл планшет. Его чёрный корпус выглядел в этом зале как надгробный камень среди декораций. — Чем могу быть полезен?

— Ты можешь заказать ещё портретов, — он обернулся. Улыбка — как бритва. — Я хочу, чтобы меня рисовали вечность. Чтобы моя красота не знала границ.

— У нас есть специальный пакет, — я ввёл код авторизации. — «Портрет без ретуши».

— Звучит… интимно, — он поправил золотую запонку. — Я согласен.

— Вы не спросили цену.

— Для меня — всё бесплатно, — Валуа сделал глоток вина. Жидкость, красная и густая, как кровь, вытекла сквозь его подбородок — он не чувствовал, как она пачкает безупречный воротник. — За величие не платят.

— Заплатят другие, — я нажал кнопку.

***

Картины зашевелились.

Краски поплыли. На холстах начали проступать детали, которых раньше не было: морщины, пигментные пятна, асимметрия. Правый глаз Валуа на портрете медленно поехал вниз. Губа скривилась. Нос увеличился и стал пористым, как у картофелины.

— Что… что происходит? — он выронил бокал. Хрусталь разбился бесшумно.

— Ретушь, — пояснил я. — В прямом смысле. Убираем ретушь. Оставляем правду.

— Это не правда! — он кинулся к ближайшему портрету. — У меня нет такой морщины!

— Теперь есть, — я сделал пометку в логе.

На второй картине он облысел. На третьей — располнел, кожа обвисла складками. На четвёртой — его лицо покрылось оспинами. На пятой — он улыбался беззубым, чёрным ртом.

— Останови! — закричал Валуа.

— Не могу. Вы заказали «Портрет без ретуши». Длительность — вечность.

***

Из стен начали выходить зрители. Не грешники — те, кого он презирал. Прислуга, которую он унизил. Женщины, которым он изменил. Дети, которых он игнорировал. Толпа безмолвных судей. Они смотрели на портреты. И смеялись. Сначала шёпотом, а затем во весь голос.

— Глядите, какой урод! — крикнула одна.

— А говорил, что красивый! — подхватила вторая.

— Ты посмотри на его нос! Как картошка!

— А губы? Как вареники!

Валуа закрыл лицо руками. Но картины были везде. И его уродство — везде.

— Перестаньте! — заорал он. — Я прекрасный! Я Аполлон!

— Аполлон с бородавкой на лбу, — бросил кто-то из толпы.

Смех усилился. Я нажал новую кнопку. Валуа начал меняться на глазах. Те же искажения, что были на картинах, перетекли на его лицо. Правая щека обвисла. Левая бровь поползла вверх. Губы скривились в асимметричной усмешке.

— Нет! — он побежал к зеркалу. Но зеркала в Первом круге убрали ещё при Калигуле. Только картины. Только портреты. Только чужие насмешливые глаза.

— Ты — урод! — закричал кто-то в толпе.

— Настоящий урод!

— Таким и надо быть в Аду!

Валуа III Рим упал на колени. Красивый белый костюм измазался в краске — той самой, масляной, которая не сохнет здесь никогда.

— Луциан, — прошептал он изуродованным ртом. — Убери их.

— Не могу. Это ваш триумф, господин Рим. Вы хотели, чтобы вас рисовали вечность? Вас будут рисовать. И каждый новый портрет будет страшнее предыдущего.

— А осмеивать?

— А осмеивать будут по графику. Круглосуточно. Без перерыва на обед.

Я записал в планшете:

«Заявка № 701-ЛД. Статус — исполнена. Клиент выражает недовольство вербально (кричит, что он не урод, но отражения согласны с толпой). Качество страданий — эстетическое. Рекомендация: добавить живой хор насмешников».

Я оглядел свой мундир, не испачался ли я часом. Я должен выглядеть безупречно.

— Приятного позирования, господин Рим.

Двери за мной закрылись. Смена кажется завершена.

***

Я сидел за стойкой в Десятом холле. Планшет показывал ноль заявок. Редкое, почти пугающее мгновение стерильности. В окно ресепшена был виден пустырь Десятого круга — царство пыли, острых камней и вечной тьмы. Иногда там мелькали тени, но сегодня там было слишком тихо.

Эту тишину нарушил не звонок, а свист. Джокер не шёл — он бежал, подпрыгивая на ходу.

— Луциан! — крикнул он, вваливаясь в прохладу холла. — Ты не представляешь, что я придумал! VIP-забег для твоих любимцев. Все на старт. Все — сидя на заднице. Прямо под твоими окнами.

Я не поднял головы от пустого экрана.

— Зачем?

— За призовой фонд, — Джокер понизил голос до заговорщицкого шёпота. — Минута тишины.

Я замер. В Аду, где Дали не умолкает, Карпатка не перестаёт орать, а Плисе стонать от восторга, минута абсолютного беззвучия — это высшая награда. И высшая пытка. Ведь в тишине им придётся услышать то, от чего они бегут вечность — самих себя.

— Кто заказчик?

— Бродич, — подмигнул Джокер. — Я позвоню от его имени. Ты же знаешь, я мастер имитаций.

Я вздохнул и коснулся сенсора.

— Заказ № 710-ЛД. Принят. Развлекайся.

***

Через час пустырь ожил. Джокер выстроил их в шеренгу — девять теней прошлого. Все сидели на земле. Кто на своей заднице, кто на заёмной (Бродич сидел на лоскуте кожи Плисе — так было мягче).

Валуа Рим расстелил под собой белый шёлковый платок, чтобы не осквернить пылью идеальные брюки. Его лицо, изуродованное «Портретом без ретуши», скрывал золотой монокль, который только подчёркивал асимметрию.

— Это унизительно, — процедил он.

— Это бонус, — отрезал Джокер, прохаживаясь вдоль строя с хлыстом. — Для VIP. Very Important Pains.

Я нажал кнопку микрофона:

— Приз — минута тишины. Никаких криков. Никакого Дали. Никаких мыслей. Только пустота.

— Я участвую! — восторженно взвыл Люсьен Дали. — Минута молчания — идеальное время, чтобы обдумать теорию о самопожирающем безмолвии!

Джокер щёлкнул хлыстом.

— На старт.

***

Они поехали. Это было зрелище, достойное кисти самого Дали.

Валуа Рим передвигался мелкими, аристократичными толчками, боясь испачкаться. Платок съехал, Валуа запутался в собственных ногах и уткнулся носом в острый щебень.

— Красота требует жертв, — прокомментировал Джокер. — А уродство — тем более.

Матильда Боне не бежала — она сравнивала. Увидев, что Карпатка гребёт быстрее, она замедлилась от обиды. Увидев, что Дали обгоняет, и вовсе остановилась.

— Почему у них быстрее?! — закричала она.

— Потому что они смотрят вперёд, Матильда, а не в чужие тарелки, — бросил я в микрофон. Она заплакала и покатилась назад, к старту.

Раздан Карпатка пахал землю локтями и головой. Он обгонял всех, но каждый раз, вырываясь вперёд, обнаруживал, что соревнуется с собственной тенью — и впадал в ярость, теряя темп.

Теодора де Баран лежала на диване, который Джокер привязал к поясу Плисе. Плисе тащил, стиснув зубы.

— Медленнее, — лениво просила Теодора.

— Не могу, мне больно! — радовался Плисе.

— А мне лень, — отвечала она, закрывая глаза.

Кракелюр Монпасье на ходу подсчитывал убытки. Он встал на четвереньки, когда его «транспорт» отказал.

— Моя задница сломалась! — завыл он.

— Она просто дырявая, как твои монеты, — хохотал Джокер.

Люсьен Дали въехал в воображаемую стену, потому что увлёкся рассказом о тыквах. Кольт Жнец клялся, что уже финишировал, хотя не проехал и метра. А Дудан Бродич просто сидел на линии старта. Он не двигался. Он не предавал. Он ждал.

Когда пыль улеглась, Бродич оказался единственным, кто не сбился с пути — потому что никуда не шёл.

— Вы победили, Бродич, — сказал я. — Ваша минута тишины. Для всех.

***

Я нажал кнопку. Мир за окном выключился.

Наступила абсолютная, звенящая тишина. Из окна было видно, как Дали открывает рот, но не слышит собственного голоса. Карпатка бьёт кулаком по камням — без звука. Матильда пытается пожаловаться — и захлёбывается немотой.

Теодора вздохнула сама, без маски. И впервые испугалась этого звука внутри себя. Плисе замер в немом восторге. Валуа Рим улыбнулся — в этой пустоте он наконец увидел свой идеал, который оказался ничем.

Минута истекла. Шум вернулся лавиной.

— Это было гениально! — затараторил Дали. — Я успел додумать теорию! Хотите послушать?

— НЕТ! — рявкнули все восемь голосов. Даже Теодоре было не лень крикнуть.

Джокер заглянул в окно ресепшена, вытирая слезы от смеха.

— Луциан, ты видел? Они развлекались. Завтра они снова будут жаловаться, но сегодня...

— Сегодня они были заняты друг другом, — я закрыл планшет. — Ад — это не только боль, Джокер. Ад — это повторение одного и того же сценария до тех пор, пока он не станет ритуалом.

Джокер отсалютовал мне хлыстом и растворился в пыли Десятого круга. Я взял чистый бланк и вывел каллиграфическим почерком:

«Заявка № 710-ЛД. Статус — исполнена. Качество страданий — коллективное. Рекомендация: повторить через вечность. Примечание: заменить бронзовый колокольчик на новый».

Я откинулся в кресле. В холле снова стало тихо и холодно. Кофе в термосе преобрёл температуру тела покойника. На стойке звякнул колокольчик — новый, еще не знающий чужой ярости.

Я не поднял головы.

— Следующий.