Я стояла над кастрюлей, и пар бил мне в лицо так, будто хотел оттолкнуть от плиты. Он был густой, влажный, пахнущий картошкой и дешёвым куриным бульоном из кубика. Я смотрела в этот пар и вдруг подумала: если наклониться ниже и просто не выпрямляться, через сколько минут кто-нибудь заметит, что меня нет?
Не в смысле совсем нет. Не умерла, не исчезла. А просто — выпала. Как ложка падает за плиту, и сначала никто не слышит.
— Мам, вай-фай опять тупит! — крикнула из комнаты Алина.
— Где второй носок? — почти одновременно крикнула Полина.
Я выключила газ, вытерла руки о полотенце, пошла искать носок, по пути ответила про вай-фай, открыла и закрыла роутер, задела плечом сушилку, подняла упавшую футболку, вернулась к кастрюле, посолила, помешала, достала тарелки, заметила на столе крошки, смела их ладонью, вспомнила, что не вытащила мясо из морозилки на завтра, и в этот момент поняла, что весь мой день состоит из таких движений — мелких, бессмысленно точных, необходимых всем, кроме меня.
Будильник. Завтрак. Собрать младшую. Напомнить старшей. Проводить. Уборка. Магазин. Обед. Посуда. Забрать. Уроки. Ужин. Посуда. Душ. Сон. Повтор.
Иногда мне казалось, что если однажды я не встану, всё равно всё как-нибудь случится. Не так гладко, не вовремя, с недовольством и упрёками, но случится. И, может быть, это было самое обидное. Я столько лет держала на себе этот дом, а он, наверное, мог прожить и без меня. Скрипя, с перебоями, но мог.
Кости ещё не было. Он задерживался на работе или, как он сам говорил, «по делам». Но его всё равно было слишком много на кухне. Куртка висела на спинке стула, хотя у нас есть вешалка в коридоре. На подоконнике стояла кружка с засохшим чайным ободком. От пепельницы на балконе тянуло старым сигаретным дымом, хотя балкон был закрыт.
Удивительная вещь: человека может не быть рядом, а от него всё равно некуда деться.
— Мам, ну где он? — Полина уже стояла в дверях, в одном носке, с растрёпанной косой.
— В комоде смотрела?
— Смотрела.
— Под кроватью?
— Не-е-ет.
— Значит, под кроватью.
Она убежала, а я на секунду прислонилась ладонями к столешнице и закрыла глаза.
Иногда мне хотелось, чтобы кто-нибудь спросил не «что на ужин?» и не «ты не видела мой зарядник?», а что-то совсем другое. Например: тебе тяжело? Или: ты вообще как? Или хотя бы: ты с утра садилась сегодня?
Но таких вопросов в нашем доме не задавали. В нашем доме всё держалось на том, что я всегда была в состоянии продолжать.
Единственное, что принадлежало только мне, стояло за шторой на подоконнике. Обычная тетрадь в клетку, с мягкой синей обложкой, чуть выгнутой от влажности. Если не знать, куда смотреть, её не видно. Ночью, когда все ложились, я доставала её и писала. Не роман, не рассказы даже. Просто куски чужих разговоров, которые придумывала сама. Какие-то сцены. Фразы. Сны. Иногда — одно предложение на целую страницу. Иногда список слов, которые мне нравились: «сквозняк», «чугун», «морошка», «пустошь». Это было смешно, почти стыдно. Как тайно курить в тридцать пять лет за гаражами.
Этот файл я тоже начала на кухне. Ночью, когда холодильник гудел так громко, будто жаловался на жизнь вместе со мной. Я открыла ноутбук просто чтобы выговориться. Напечатать хоть что-то своё, не для школы, не для чатов, не для списка покупок.
ЛитСовет
Только что
