Читать онлайн "Последний аккорд пианиста"

Три года. Тысяча девяносто пять дней. Если быть совсем точным — тысяча девяносто шесть, потому что год был високосный, а я считал каждый. Три года я готовился к этому конкурсу, и всякий день, прожитый не за роялем, казался мне украденным. Три года — это много, когда тебе двадцать семь и ты понимаешь, что второго такого шанса не будет. Вернее, шанс-то будет, но не будет уже этих пальцев, этой гибкой спины, этой способности сидеть по восемь часов не разгибаясь и слышать каждую ноту не ушами даже — кожей.
Меня зовут Антон Виноградов, и да, мать назвала меня в честь Чехова. Она говорила, что когда я родился, то не закричал, а как-то удивлённо выдохнул — то есть, и это вот всё? этот мир? эти люди? — и замолчал на целую минуту, так что акушерка перепугалась. «Антон Павлович тоже был молчуном», — любила повторять мать, и в её голосе звучала гордость, словно молчание — это наследственный дар.
Квартира на Тверской досталась мне от бабушки — бывшей оперной певицы, которая когда-то блистала в театре, а потом потеряла голос и десять лет учила меня ненавидеть фальшь. Квартира огромная, с лепниной на потолках и паркетом, который пел под ногами, — настоящая профессорская берлога в центре Москвы. Бабушка оставила мне её вместе с роялем и наказом «не опозорить фамилию». А фамилия у нас была не просто Виноградовы — мы были те самые Виноградовы, музыкальная династия, которую знал каждый, кто хоть что-то понимал в русской фортепианной школе. Прадед играл с Рахманиновым в четыре руки, дед записывал все сонаты Скрябина на «Мелодии», а отец… ну, отец просто ушёл, когда мне было шесть, и оставил после себя лишь подборку джазовых пластинок, которые я никогда не слушал, потому что джаз — это беспорядок, а я беспорядка не выношу.
Мои руки — единственное, что я в себе люблю. Не лицо — оно самое обычное, сероглазое, с вечно сжатыми губами и складкой меж бровей, которая прорезалась лет в десять и с тех пор никуда не уходила. А вот руки… Если бы можно было жениться на собственных руках, я бы, наверное, так и сделал. Пальцы длинные, музыкальные, как говорила бабушка. Она измеряла их каждые полгода и заносила в специальный блокнот: «указательный — 8,2 см, средний — 9,1 см, растяжка — двенадцать клавиш». Когда я играю Рахманинова, то понимаю, зачем Бог создал такие руки. Обычные конечности не смогли бы так пронзительно звучать на этом инструменте. Это похоже на сумасшествие, но для меня рояль — продолжение моего тела, или это я — продолжение рояля. Мы срослись, как сиамские близнецы, и я уже не понимаю, где заканчиваюсь я и начинается он.
Так вот, три года я готовился к Конкурсу имени Рахманинова. Ровно три года назад, когда мне исполнилось двадцать четыре, я сидел в баре после очередного провала — второе место на конкурсе Шопена, и если вы полагаете, что второе место — это успех, вы ничего не смыслите в музыке. Я сидел и осознавал: ещё один такой провал — и всё. Карьера захлопнется, как крышка гроба. Я стану тем самым «вечно вторым» Виноградовым, про которого говорят: «О, он очень талантлив, но…» Вот это «но» меня и убивало. «Очень талантлив, но не хватает искры». «Очень талантлив, но Кирилл Соколов всё-таки интереснее».
Кирилл Соколов — мой лучший друг и мой главный соперник, а когда твоего друга постоянно ставят выше тебя, дружба мутирует в шахматную партию, где каждый ход просчитывается на десять шагов вперёд, а любая улыбка может быть ловушкой. Мы познакомились на вступительных экзаменах в консерваторию пятнадцать лет назад. Мне было двенадцать, ему — тринадцать. Он уже тогда носил шарфы немыслимых расцветок и улыбался так, будто знал некий секрет, недоступный остальным. Мы оба играли этюд Шопена — один и тот же, но он играл, как летний ливень: шумно, ярко, с брызгами, а я лишь пытался подражать. Я неизменно занимал вторые и третьи места, пока публика обожала моего друга — за его улыбку, за манеру запрокидывать голову во время игры, за то, как он после концерта дарил цветы девочкам из первого ряда, вынимая розы из букета, подаренного ему самому. Меня же публика уважала. Аплодировала ровно, вставала, но без того исступления, которое вызывал Кирилл. Критики писали: «Виноградов — безупречный техник, но Соколов — художник». И всякий раз, читая это, я стискивал зубы и садился за рояль ещё на час.