Читать онлайн "Порунькин хахаль"

Из цикла "Килковы сказы, или Божья деревенька у чёрта за пазухой".

Жила у нас в селе Порунька - баба уже в летах. Раньше-то замужняя была, а ноне меж вдов числилась. Уж, почитай, с два десятка лет одна мается; деток с покойным мужем не нажили, вот и кукует одна-одинёшенька. Хоть и не стара ещё, а недуги старческие уже в двери постучались. Подслеповата стала: вблизи ещё худо-бедно, а поодаль и вовсе никудышно. Других хворей тоже немало имела. Особливо левая нога докучала. Костяная у ней была нога — так в народе кличут, ежели в колене не гнётся. С такой-то напастью жить — одно мученье: и шагнуть не в силу, и повернуться не в радость.

Однем днём, уж по вечерней зорьке, волокла она охапку сена с покосного луга. А сослепу-то давай по полю близ деревни плутать. Плутала, плутала, приморилась. Глядь, стоит перед ней сарайчик – не сарайчик, не то домишко о столбах, ровно избушка на курьих ножках. Обрадовалась она, жильё увидав. «Спрошу, — думает, — небось за спрос не стукнут».

- Кто в теремочке живёт? Кто в невысоком живёт? Люди добрые, не обессудьте, покажите в деревню тропку короткую.

- Чего тут мудровать? Вон она деревня, - молвила избушка хриплым голосом.

- Так ведь вижу-то я худо. Сюда вижу, а туда уж нет.

- Ежели глаз худой, чего из дому нос кажешь?

— Кто ж сена коровёнке моей припасёт? — вздохнула Порунька.

— Родичи на что? Пущай пособляют.

— Нет у меня помощников-то. Одинокая я, — вовсе взгрустнула.

— Э-эх, — хмыкнула избушка.

На верху что-то завозилось, зашуршало, и брякнулся кто-то рядом. Предстал пред ней мужичонко кучерявый. Сам невысоконький, да коренастый. Волос у него чудной – как сажа чёрный, но с проседью.

- Так уж и быть, - говорит голосом сиплым, - давай пособлю.

А та и рада. Довёл её до дому и сено приволок.

- Как звать-то тебя, мил человек? – спрашивает Порунька.

- На кой тебе?

- В гости хочу пригласить, за стол усадить, кушаньем домашним угостить.

- Кози-Водыч.

— Это по батюшке? А самого-то звать как?

- А так и зови.

- Благодарствуй, Казиводыч, - кланялась Порунька, - Милости прошу в дом. Живу я скромно, но для доброго человека завсегда угощение найдётся.

В дом его пригласила, попотчевала чем Бог послал, бражки налила. И не досуг, горемычной, что самого чёрта в дом пустила. Глазёнками-то своими днём ещё худо-бедно видела, а как солнце сядет так о-хо-хо… Рогов на голове не углядела, и копыт на ногах, и хвоста вёрткого. Одно лишь ей в глаза мелькнулось: волос больно густой да чёрный, точно смолистый. Да ещё смекнула: мужичонко-то уж в годах — сединой припорошило, ровно пеплом.

Чёрту, слышь-ко, Порунькин приём по нраву пришёлся. Стал он почасту захаживать, и всё в вечо́р. Хозяйка харчей сготовит, гостя накормит, да неотменно, бражкой или какой другой настойкой угостит. Тот трубку свою закурит. Воссядут с ним за столом, друг против друга, да песни распевают, аж с улицы слыхать. Соседям занятно стало: кто это у ней там горланит? Пробовали заглянуть — не углядели. Стали днём на базаре выведывать:

- Что это за добрый молодец, Зинаида Петровна, из вашего окна вечерами тенора выводит?

- Что-за соловей сивый у вас гнездо свил?

Та скромно зенки потупит, чего-то несурьёзное наскажет, да и отмахнётся. А с куманьком своим у ней уговор стался: как пожелает его в гости завидеть - баньку стопит. Он, дым из трубы углядев, смекнёт, что ждёт его мила-душечка, и вечером на порог заявится.

Вот как-то вечерком сидели они, все песни, каки знали, перепели. Об чём бы разговор завести? Порунька гостю и намекает:

— Кушать-то ты горазд. А как же по хозяйским делам себя показать? Мужика у меня нет, а работы неподъёмной для бабы — вдосталь. Навозец бы на огород из стайки пораскидать — вон уж какая гора скопилась.

Чёрт, развалившись на лавке, только хвостом машет и под нос себе чего-то мурлычет.

- А ещё яму мне надобно выкопать подле бани. Половицы-то гниют. Вода, чай, худо уходить стала. Я ужо пробовала, да неженская то работа, тяжела шибко.

- Пусть чёрт тебе яму роет и навоз таскает, - отвязался от неё чернец.

- Да разве ж от них подмоги дождёшься? Лишь пакостить горазды.

— Задобрить его надо, — вещает чертяка. — Дело-то немудрёное: ежели рога ему почесать — он что хошь для тебя сделает.

— А как узнать, что у него в рогах чёс пошёл?

- Бесам-то завсегда похвально, когда им рога чешут. Коль выглянет на тебя рыло черномазое, да заревёт голосом нечеловечьим, так ты хвати его по башке чем-нибудь поувесистее, в аккурат промеж рогов, – поучал нечистый. – Когда обрадованная рожа сгинет, ты крикни во след: «Хлопец косматый, уважь горемычную, простоватую…». И говори чего пожелаешь. Всё для тебя сделает.

- Эвоно ка-а-ак, - протянула хозяйка, а сама себе на заметочку взяла.

Так и повелось у них. Порунька баньку затопит, дымок из трубы пустит, сама на стол соберёт, друга сердечного ждёт. Тот по сумеркам явится, в баньке попарится, опосля за стол усядется, досыта наестся, хмельного напьётся и ну́ глотку драть. Как напоётся, так осередь ночи и захрапит прям за столом. А по ранней зорьке его уже быть бывало.

Как-то по утру Порунька стала монеты примечать. Лежит себе с краюшку стола, тяжёлая, поди-ко целый пятак. Со слепу ей не разглядеть, буковки-то мелконьки. Сходит с той монетой на базар - всего накупит и в вечор гостя поджидает.

Продуктовой лавкой у нас Лаврентий Колодяжный заправлял. Тот ещё шмыгало: обвесит, обсчитает – не дорого возьмёт. Зато из-под полы много чего достать мог, и первака тоже. Виноводочным-то товаром в деревне только в кабаке торговать дозволялось. А раз так, то кабатчик и цену назначал какую вздумается. Лаврентий-то наш тут же смекнул, где барыш можно поиметь. Вот и торговал с прилавка съестным, а из-под полы хмельным.

Порунька к нему и зачастила. Да в былой раз той монетой, что Кози-Водыч оставил, и рассчиталась. Выложила ему на стол:

- Чай хватит? А ежели задолжала - в другой день донесу, уж не обессудь.

Глянул Лаврентий на монету и чуть челюсть не обронил. То ведь червонец золотой, чистым золотом горит. Смекнул он что бабёнка не в соображении каку деньгу принесла. Слушок был, что подслепла слегка. Он тут же, радушие в себе великое обнаружив, заявил:

- Да какие могут быть тяжбы между добрыми суседями?

А сам недоброе затаил: «Разузнать надобно, откель у ней такое богатство. И много ли имеется?». Да только опаска его взяла. За Поруньку молва ходила — с нечистым, мол, знакомство завела. Думает: «Надо бы попа-батюшку к этому делу склонить. Он с нечистью живо разберётся, какие заведено молитвы прочитает, святой водой покропит, ладаном окурит…».

В церкви на ту пору попом у нас отец Пантелей значился. Ох уж охоч он был до злата-серебра! Хоть по церковному сану и по заповедям Божьим о богатстве помышлять не дозволялось вовсе. Однако батюшка наш и жить припеваючи и церкви послужить всему рад был. А посему на Лавреньтьевы уговоры не долго-то упорствовал.

Выбрали они ночку потемней и к Поруньке в гости направились. Домишко у ней старенький, заборишко дряхленький, прошмыгнуть особого старанья не надобно. Рядом с домом банька махонька стояла. По-первости решили в бане штабом засесть, обговорить что и как, ну и при случае там всё обследовать, может в ней добро упрятано.

Залезли в баню, а там натоплено, видимо Порунька мыться удумала. Что-за несусветица? Кто ж в пятницу баню топит, когда суббота на носу? Ну да порешили, что быстренько до хозяйки управятся. Пока торгаш по углам тыкался, батюшка на лавке расположился. Не по чину ему под полка́ми да за печкой на четвереньках трюхаться. Заодно переворошил весь свой арсенал, что супротив нечисти заготовил, чтоб полное убеждение иметь: всё, чего нужно имеется и ничего не позабыто.

Лавочник уж и на чердак слазить успел, да так и не обнаружил заветного горшочка с золотом. Сели совет держать и порешили: сперва Лаврентий глянет за Порунькой, как она надумает из избы идти, - бежать ему в баню и предупредить батюшку. Когда хозяйка в бане скроется, подопрут ей дверь, а сами спокойнёшенько в доме порыщут.

Пошёл Лаврентий к избе, а сам думает: «Гляну-ко ещё в сарае. Ежели чего найду, то отцу Пантелею про то ведать не обязательно». В сарае темень непроглядная, где ж там чего разглядишь. Но торгаша нашего тем не проймёшь, он за полушку готов был с самим лешим в прятки играть, лишь бы выгоду сорвать. К тому же на чутьё своё надёжу имел, к деньгам-то у него большой нюх был.

Долго Лаврентий гремел утварью в сарае без особого успеха. Бросил тогда дело пустое, да и нутро ему говорило - нечем здесь поживиться. Вкруг избы обошёл раз, другой, ухо навострил - слушает, чего там Порунька делает, не собралась ли на помывку. Вдруг на крыше что-то брякнуло и топот послышался, будто кто спрыгнул. Кинулся Лаврентий батюшку упредить.

А отца Пантелея на жаре-то разморило. Раскис он на лавке, выпятив пузо, и «ловил носом окуней», да так что сочно, что в заулке от его храпа с конопли семя сыпалось. Где ж ему услыхать, как скрипнула дверь и на пороге очутился… да не подельник его Лаврентий, а сам чёрт.

Собрат-то наш козлоногий страсть как попариться любил. Он как знак Порунькин увидит, сперва в баню наведается, там с веничком наиграется и сразу к столу. Увидев спящего священника, чернец смекнул, что мужики деревенские чего-то удумали.

Тут послышались крадучие шаги и чья-то мешкотня за дверью. Бес мигом стянул с почивающего священнослужителя одёжу, напялил на себя, а его самого утолкал вглубь на полки́. Батюшка принялся было ворочаться. Но лукавый прыгнул к нему, приобнял сзади, да почесал ему бочок. Пантелей чего-то мурлыкнул и крепко уснул. И с таким, слыш-ко, проворством всё обустроил, и не скажешь, что чёрт был далеко в годах, хоть и по бесовской мерке.

- Отец Пантелеймон, вы тут? – шепнул Лаврентий, зашедши в баню.

В темноте ступил он в ведро с сажей. С грохотом подошёл к оконцу и склонился стянуть ведро. Вдруг кто-то тяжёлый бухнулся с полков ему на спину.

- Отче, это вы? – перепугался лавочник.

- Угу, а кто ж ещё, - сказал чёрт голосом отца Пантелея.

- Что ж вам батюшка, дурно что ль сделалось?

- Ох скверно мне, скверно, - заныл нечистый.

- Давайте-ка я вас на свежий воздух вытащу - сразу полегчает.

Выволок Лаврентий его из бани, а чёрт слезать и не думает.

- Ну как вам, отец? Лучше сделалось?

- Ой, ноги будто не мои, совсем не держат.

Торгаш думает: «Что-то больно хилой наш священнослужитель — не так уж баня горяча была». Решил походить туда-сюда по ограде — развеять батюшку.

- Выкладывай, сын мой, чего разведал, - спрашивает чёрт.

- Подле хаты ничего не нашёл. Может в огороде у ней западёнка? В доме я б золото прятать не стал - вдруг пожар, мало ли.

Тут бесу вдогад стало, зачем подельники пожаловали. Удумалось ему проучить окаянных.

- У меня на золото волчья хватка, я его за версту чую, - ехидствовал чёрт. – Здесь оно. Глянь-ка вон там, – махнут он рукой в сторону коровьей стайки.

Лаврентий побрёл куда указали. Подошёл, а в стайке темно - хоть глаз выколи. Лавочник медленно поковылял внутрь, пока не ступил во что-то мягкое.

- Батюшка, далеко ли у вас огниво? Подсветить бы надо.

- Сей миг всё будет, сын мой, - заверил бес и стал рыться в котомке отца Пантелея.

В поповьих закромах сыскалось всё, что надобно. Торгашу Кози-Водыч свечку сунул, а сам огнивом чиркнул. Запалили фитиль. Приподнял Лаврентий свечу, а прям перед ним коровья морда, глазами перепуганными на них таращится. Вдруг морда как взвоет:

- Му-у-у-у!

И, брянча копытами, в раскрытые двери шарахнулась.

Лаврентий аж подскочил с испугу да свечку-то и обронил. Сызнова темень навалилась. Склонился он покряхтывая, уж будто и замечать перестал, что грузну ношу на хребте носит. Давай рукой под ногами шарить, в скором намерении свечку сыскать. Глаза-то чуток пообвыкли. И тут вдогад ему сделалось, во что мягкое он ступил ранее. Дух навозный так и шибанул по носу. Тут же в сторонке разглядел цельную груду этого добра.

- Обознались вы, отец Пантелей, - не тот вам запах почудился. Иначе золото пахнет.

- Ты на коровий дух особливо внимания не обращай. Говорю тебе - здесь богатство сокрыто. Я его нутром чую, – упрекнул Кози-Водыч. – Чем хошь поклясться могу. Уж больно хитра эта баба. Ты не смотри, что убогая, - то она на людях показ выдаёт. Отсохни мой хвост, ежели не в этой самой куче она добро и упрятала.

От таких увещеваний у торгаша аж глаза заблестели, щёки зарделись.

- Может днём сюда наведаемся? А то как же во тьме кромешной лепёшки перебирать? – тут же раскис Лаврентий.

- Куда б ты делся без меня, - наставлял чёрт. - Ведро я приметил у оглобли. Им черпай, да на огород неси, там под луной и разглядишь.

Послушался лавочник наставника своего прозорливого, ухватил ведро и принялся таскать навоз в огород. Там его раскидает вкруг себя, да всматривается, не блеснёт ли чего в лунном свете. А чёрт сидит на нём да подзадоривать не устаёт.

Долго таскать пришлось Лаврентию, однако управился. Вот уж последний ходок остался.

- Ничегошеньки, - выпалил запыхавшийся лавочник. – Пустое дело оказалось. Видится мне, ваше чутьё в бане храпеть осталось.

А чёрт с загривка толмит:

- Не горюй, старина, стребуем мы с неё наши монеты - где силой, а где хитростью брать надо. Вот мне какое раздумье пришло, пока ты тут даром слонялся: пугнуть её надобно. Она со страху-то всё и выложит без утайки.

- Топором что-ль на неё махнуть?

- Хитростью, говорю, дурья твоя башка. «Ты каким зверем вопить можешь?» —спрашивает чёрт.

- Как это? Отец мой, я прям в недоумении.

- Ну, волком рыкнуть или медведём?

- По детской шалости, помнится, быка дразнили. Я завсегда лучше всех выводил, - Лаврентий даже чуток возгордился.

- А ну, давай, кажи, чего можешь.

Лавочник тужился, тужился, наконец с горем пополам выстонал:

- Мю-ю-у.

- Э-э, нет, брат. Так тебе и мышь не напугать.

- Не могу я, отче. Как вспомню ту коровью морду из темноты - холодным потом прошибает, и в коленях тряска не унимается.

- Злато–серебро ярко блещет, да не легко достаётся и не всякому даётся. Коль богатым стать неймётся, страх свой победить придётся. Будешь бабу пугать? Али гонорару тебе не видать!

- Буду! Буду! - горячо выпалил лавочник.

- Тогда поди к дому, там окно отворено. Заглянёшь и что есть мочи заревёшь. Баба перепужается и раскроет, где у ней пота́й. Смотри не посрамись.

- Отец Пантелеймон, напутствуйте меня, осените благодатью своей.

- Сыне, да завсегда ж, пожалуйте. Это мне как копытом за ухом почесать, - говорнул чёрт и отсчитал ему четыре щелчка по заплешине на манер перекрестия. Опосля спрыгнул с загривка и в кусты.

- Что-то у вас, батюшка, присловье нынче чудное, - скривился Лаврентий потеревши лоб, и направился к дому.

А чёрт, вынырнув в заулке, помчал куда-то, то и дело спотыкаясь о длинные полы поповьей рясы.

Порунька же заждалась нынче гостя своего, стол накрыла, первака отменного в лавке прикупила. Сидела одинёшенька, горевала: уж не нашёл ли мил куманёк другую зазнобу.

Вдруг зашуршало что-то и навозом в отворённое окно пахнуло. Обернулась Порунька – видит: заглядывает к ней рожа чумазая, пасть поганую раскрывает и вопит что есть мочи:

- Ме-е-е-е!

То наш Лаврентий. Уж как он ни тужился, как ни кичился, а взаместо бычьего воя осилил лишь истошное козье блеянье.

К чести бабьей, будет сказано: Порунька не перепужалась нисколь, скорей наоборот, будто бы обрадовалась. И, схватив чугунок, наотмашь отвесила душно́му незванцу добрую затрещину.

Незадачливый подельник не ожидал столь горячего приёма. Ноги его подкосились и он медленно осел наземь. Но тут же, взяв себя в руки, на четвереньках поспешил схорониться в ближайших кустах. А Порунька, в окно выглянувши, крикнула вослед:

- Хлопец косматый, уваж горемычную, простоватую… Выкопай подле бани яму, глубокую да не мелкую, коль не в саже́нь, так о четыре локтя.

Лаврентий, залегши в смородине, чесал здоровенную шишку на макушке и кумекал меж себя:

- Слыш-ко, удалась уловка. Ай-да, отец Пантелей! Ну голова! И верно, баба-дура, сама как на духу всё выложила.

Вспрыгнул он и пополз к бане. Глядь, а место уж намечено, и лопата тут же имеется. Видимо силёнок бабьих не хватило задуманное довершить - тайник свой прикопать. Схватил наш золотодобытчик лопату и за работу принялся.

- Четыре локтя – это что?! Это пустяк! Зорька не отыграет - управлюсь.

И то верно, лишь рассвело, а яма уж у него знатная, больше нужного. Лавочник наш без устали в ней копошится, только изредка красной шишкой, что на макушке, из ямы мелькнёт. Уж и петух отпел, а он всё рукам поклажи не даёт.

Вдруг слышит - в бане дверь скрипнула. Притих он, вжался в яму. Шаги босые по траве зашуршали. И показалась над ним рожа заспанная, пол неба закрывшая. То отец Пантелеймон в одной нательной рубахе.

- Лаврентий, ты ли? – шепнул священник.

- Я, батюшка, - выдохнул тот.

- Чего это ты спозаранку лопатой машешь?

- Потай порунькин копаю. Выведал-таки.

- Не просчитался ли ты часом? – усомнился отец Пантелей.

- Тепереча уж и не знаю.

- Лаврентий, что-за напасть? Ты почто с меня рясу стянул?

- Где ваша ряса, отец, я знать не знаю. Вы как в кусты сиганули, больше я вас и не видел.

- Что ты несёшь! Какие кусты?

- Что за домом, у стайки.

- Не был я ни в каких кустах.

- Кого ж я полночи на спине своей волочил?

- В бане я был. Сморило меня.

- Что-то вы нынче запамятовали. Заплохелось вам, вы на меня взгромоздились… Потом в хлеву золото в навозной куче учуяли…

- Да обо мне ли ты говоришь?!

- О ком же ещё!

- Чего это ты напраслину на меня наводишь? – подозрительно глянул отец Пантелей. - Помнится, уговор был в бане расположиться и обо всём условиться. А ты, я погляжу, сам обустроить дело вознамерился. Ишь каку яму выкопал. Без меня золото сыскал и по-тиху унести удумал?

- Как это сам?! Да всё ж по вашей науке! - напустился Лаврентий в возмущении. – И коровяк из сарая на огород таскал и хозяйку пугать в окно лазил, и по роже за это получил.

- Да в своём ли ты уме? Какую ахинею ты несёшь? Чай, всю ночь к флакону прикладывался, а на меня напраслину наводишь. Говори мне как на духу: много уже тут нарыл? – осерчал батюшка.

- Ничего.

- Как ничего? Ты ж вот только трендел, что выведал, где загашник.

- Где велела - там и рою. Уж до воды докопался, а загашника не видать.

- Сдаётся мне, голову она тебе заморочила, а ты и на веру принял.

- Так вы ж сами говорили: ежели на бабу замычать - она всю правду выложит! – возмутился Лаврентий.

- Чего-о-о? Ну ты, брат, насмешил, – хохотнул священник.

- Да как же!? Что ж я задаром чугунком схлопотал? И коровяк при луне разглядывал? И…и… - тут лавочник потерял дар речи от возмущения.

- То-то я погляжу - не свежо ты выглядишь, - потешался священник. - Бросай ужо свою лопату. Обвели тебя, простофиля. Чтоб баба на такую глубину клад прятала… Где ей… Я уж ненароком подумал - ты хоронить кого собрался?

С тех слов Лаврентий аж побагровел.

- Хоронить?! Я сейчас всамделе кой-кого тут похороню! – рыкнул торгаш и шустро полез из ямы.

Опосля в деревне народ шушукался меж собой: мол, пастухи видывали спозаранок, как лавочник Лаврентий гнал лопатой отца Пантелеймона в сторону церкви. И что совсем несообразно – батюшка улепётывал в одном исподнем белье.

А забулдыги кабацкие толмили другое: что поутру наш священник проезжал мимо Балдейки верхом на корове. Но тут у них спор затеялся: одни заверяли, что на корове восседал отец Пантелеймон, другие - будто то был сам чёрт в поповьей рясе.

Порунька же, не дождавшись гостя, спать легла. Под утро слышит - корова её Дашка размычалась. Вышла она на крыльцо - и тут… гляди ты… Куманёк является, как месяц ясный. В ограду заходит и корову за рога ведёт.

Взыграла в ней обида женская, выругалась на чём свет стоит и прогнала его куда подальше. Тот косо на неё глянул, как лягнёт в больное колено, крутанулся на месте - и исчез.

Бухнулась Порунька на земь и разрыдалась - то ли от боли, то ли с обиды. Три дня встать не могла: колено распухло и синевой пошло. А на четвёртый - всю хворь как рукой сняло. И не просто боль сошла - нога в колене гнуться стала, хромоты давней как не бывало.

Соседи справляться у ней стали: каким, мол, средством исцелилась? А та и не знает как обсказать, чтоб за правду приняли.

А по куманьку своему долго скучала. Печку в бане каждый вечер топила - условный знак подавала. Да всё зря. Гость ненаглядный больше уж не объявился.