Читать онлайн "О чем ты говоришь?"

Глава 1. Проснись!

Боль проявилась не сразу. Сперва было только ощущение рывка – резкого, беспощадного, словно некто огромный и равнодушный дернул ее за грудную клетку вперед, а мир вокруг превратился в смазанный акварельный след. Потом пришла глубокая тишина, в которой не было ни снов, ни мыслей, ни времени. И лишь затем, пробивая эту толщу небытия, начало проступать страдание, разлитое по всему телу, будто каждая клеточка, каждый нервный узел оживали отдельно от других и каждый кричал о своем горе.

Катя застонала прежде, чем осознала, что этот сиплый, чужой звук принадлежит ей. Свет ударил в глаза даже сквозь закрытые веки – острый, агрессивный свет медицинских ламп. Она попыталась поднять руку, чтобы заслониться, но рука не послушалась, лишь слабо дернулась на простыне. Тогда Катя медленно, экономя силы, разлепила ресницы. Потолок. Белый, с тонкой продольной трещиной, уходящей в угол.

«Где я?»

Мысль всплыла откуда-то из глубины, но стоило за нее ухватиться, как следом накатила новая волна боли – на этот раз в висках. Катя поморщилась и повернула голову, преодолевая сопротивление собственного тела. Движение далось тяжело, шею словно сковали тугим резиновым жгутом.

Она лежала на больничной койке, укрытая до груди тонким одеялом. Рядом, на металлической стойке, мерцал голубоватым экраном монитор, от которого к ее руке тянулись провода с прищепкой на пальце. Капельница. Прозрачный пакет с раствором, трубка, уходящая под пластырь на сгибе локтя. У стены, напротив кровати, стоял стул, а на нем – чужая, незнакомая одежда, аккуратно сложенная в пластиковом пакете.

– Очнулась?

Голос раздался справа, и Катя вздрогнула. Рядом с койкой стояла медсестра – женщина лет тридцати пяти, коренастая, с темными волосами, собранными в тугой узел под белой шапочкой, и усталым, но цепким взглядом. Бейджик на груди гласил: «Варвара Сергеевна Комар, процедурный кабинет». Она деловито поправила трубку капельницы и склонилась к монитору, быстро, привычно пробежав глазами по показателям.

– Как самочувствие? – спросила она, не отрываясь от экрана. – Только честно.

Катя попыталась ответить, но из горла вырвался лишь хрип. Она сглотнула, ощущая сухость, точно в рот ей насыпали песка, и повторила попытку.

– Больно… Везде.

– Это нормально, – кивнула Варвара Сергеевна, и в голосе ее прозвучало не профессиональное равнодушие, а спокойная констатация факта. – Вы после серьезной аварии. Три дня почти без сознания. Сейчас давление померим.

Она взяла с тумбочки тонометр, ловкими движениями закрепила манжету на плече Кати. Та лежала неподвижно, пытаясь осмыслить сказанное. Авария. Три дня. Слова были понятными по отдельности, но в сознании не складывались ни в какую общую картину. Она попыталась вспомнить, что было до этого рывка, до боли, до света – и не смогла. Пустота. Гладкая, блестящая пустота, как поверхность мыльного пузыря, в которой отражается лишь это мгновение.

Манжета сдулась с тихим шипением.

– Давление низковато, но для вашего состояния терпимо, – констатировала медсестра, убирая прибор. – Сейчас я доктору сообщу, что вы пришли в себя. Он подойдет, осмотрит. Вы пока лежите спокойно, не дергайтесь.

– Подождите, – голос Кати все еще звучал слабо, но уже отчетливее. – Что случилось? Какая авария?

Варвара Сергеевна остановилась и внимательно посмотрела на пациентку. Она видела многое за двенадцать лет работы в травматологическом отделении: истерики, шок, агрессию, отстраненность. Но то, что читалось сейчас в серо-зеленых глазах этой светловолосой женщины с коротким каре, было иным.

– Вы не помните? – спросила она тихо.

– Я… – Катя нахмурилась, пытаясь уцепиться хоть за что-то. – Я не помню.

Внутри закипала паника. Она не знала, где находится, не знала, какой сейчас день недели, месяц, год. Она попыталась мысленно назвать свое имя – и лишь оно одно, к счастью, не затерялось в этой пустыне. Катя. Екатерина. Что-то еще? Фамилия? Отчество? Где она живет? Кто ее близкие? Ответов не было, лишь гулкое эхо вопросов в пустой черепной коробке.

Варвара Сергеевна не стала ничего говорить. Она вышла из палаты быстрым шагом, оставив Катю одну.

Глава 2. Ничего не помню!

Минуты тянулись бесконечно. Катя лежала, глядя в потолок с трещиной, и слушала биение собственного сердца, которое монитор превращал в размеренный электронный писк. Она пыталась копаться в себе, как в темном чулане, нащупывая знакомые предметы – воспоминания, лица, образы. Но рука раз за разом проваливалась в пустоту.

«Почему я ничего не помню? Почему?»

Дверь открылась, и в палату вошел мужчина в белом халате. Высокий, сутуловатый, с ранней проседью в каштановых волосах и усталыми глазами за стеклами очков. Бейджик сообщал, что это Роман Ильич Гольдберг, лечащий врач.

– Доброе… – он бросил взгляд на часы, – уже почти утро, доброе утро. Екатерина, верно? Меня зовут Роман Ильич. Я ваш лечащий врач. Как вы себя чувствуете? Варвара Сергеевна сказала, вы жалуетесь на боль.

– Да, боль, – ответила Катя, стараясь говорить четко, хотя язык заплетался. – Я ничего не помню. Вообще ничего. Только имя. Катя. И все.

Доктор Гольдберг не изменился в лице. Он подошел ближе, взял с тумбочки небольшой фонарик и посветил Кате в глаза поочередно, следя за реакцией зрачков.

– Что именно вы не помните? – спросил он, пряча фонарик в карман. – День аварии? Последнюю неделю? Месяц?

– Я не знаю, – в голосе ее прорезалось отчаяние. – Я не помню, что было до того, как я проснулась здесь. Я не помню, где я живу. Не помню, кто я такая.

Она хотела добавить «не помню, есть ли у меня семья», но слова застряли в горле. Потому что сама мысль об этом была чудовищной.

– Ретроградная амнезия, – произнес доктор, и в его тоне не было удивления. – Характерная картина для черепно-мозговой травмы такой степени. При ударе, который вы пережили, это не редкость. Ваш мозг пережил сильное сотрясение, плюс ушиб лобной и височной долей. Мы наблюдали отек, сейчас он спадает. То, что память не вернулась сразу, не означает, что она не вернется вообще. Часто воспоминания начинают возвращаться постепенно, фрагментарно. Иногда резко, при определенных триггерах. Вам нужно набраться терпения.

– Но если она не вернется? – Катя вцепилась пальцами в край одеяла. – Если я так и не вспомню?

– Мы сделаем все возможное, – ответил Гольдберг спокойно и твердо. – Завтра вас осмотрит невролог, проведем дополнительное МРТ, оценим динамику. Пока же главная задача – покой, сон и время. Мозгу нужно восстановиться. И еще кое-что.

Он сделал паузу, заглядывая ей в глаза.

– С вами хочет увидеться муж. Он был здесь каждый день. Мы не пускали его в реанимацию, но сегодня вас перевели в общую палату. Он ждет в коридоре. Уже несколько часов.

Муж. Слово упало в сознание, словно камень в темную воду, и круги пошли в разные стороны, но дна не достигали. У нее есть муж. Где-то там, за дверью, находится человек, который знает ее, который делит с ней жизнь, дом, возможно, постель. А она не знает о нем ничего. Даже лица.

«Муж», – мысленно повторила Катя, пытаясь вызвать хоть какой-то отклик, хоть тень узнавания. Ничего. Только холодок страха где-то под ложечкой.

Она представила, как в палату войдет незнакомец, бросится к ней, будет говорить о чем-то сокровенном, важном, а она будет смотреть на него пустым взглядом. Словно на чужака. Потому что он и есть чужак. И что тогда? Что она ему скажет? «Здравствуйте, я ваша жена, но, простите, вас не помню»?

– Я не знаю, – прошептала она. – Я не готова.

– Это естественно, – кивнул доктор. – Но, Екатерина, поймите: близкие люди, знакомые предметы, родные голоса – они часто становятся тем самым триггером, который запускает процесс восстановления памяти. Супруг может рассказать вам о вашей жизни, показать фотографии. Это способно помочь. Я не настаиваю, решение за вами. Но подумайте.

Он направился к двери, но на пороге задержался.

– Я пока попрошу Варвару Сергеевну принести вам легкий завтрак. И, пожалуй, стоит умыться. Я распоряжусь.

Дверь закрылась.

Катя осталась одна. Тишина в палате теперь казалась не пустой, а наполненной до краев: присутствием человека за стеной, ожиданием, невысказанными вопросами. Она прислушалась к себе, силясь уловить хоть отзвук эмоций при мысли о том, что где-то рядом ждет мужчина, которого она любила – ведь наверняка любила, если вышла за него замуж? Но внутри было тихо, как в доме, из которого ушли все жильцы, оставив мебель, посуду и запертые шкафы.

«Что я за человек? – подумала она, разглядывая свои бледные пальцы на одеяле. – Что я любила? О чем мечтала? На кого злилась? Кого ждала?»

Медсестра Варвара Сергеевна вернулась с подносом: жидкий чай, манная каша, кусочек подсушенного хлеба.

– Помочь вам сесть? – спросила она, ставя поднос на передвижной столик.

– Да, пожалуйста.

Сильными, привыкшими к манипуляциям с пациентами руками медсестра приподняла ее, поправила подушки под спиной, подвинула столик. Катя взяла ложку и поглядела на кашу без всякого аппетита.

– Варвара Сергеевна, – тихо позвала она.

– Да?

– Этот мужчина… мой муж. Он… какой он?

Медсестра задумалась на мгновение, поджав губы.

– Высокий, брюнет. Видно, что волнуется. Он в коридоре сейчас ходит – я думала, пол протрет. Часами сидел под дверью, пока вы в реанимации были. Глаза серые, щетина. И голос такой… ну, нервный. Но это понятно, у него жена в больнице.

Серые глаза. Высокий брюнет. Ничего не шевельнулось в памяти.

– А я? – спросила Катя сбивчиво. – Я какая?

Варвара Сергеевна посмотрела на нее долгим взглядом, в котором смешались профессиональная сдержанность и человеческое сочувствие.

– Какая вы? – она вздохнула и покачала головой. – Вот этого я вам не скажу. Не потому что не хочу, а потому что знать не могу. Я вас три дня наблюдаю без сознания. А какой вы были до аварии – это вам муж расскажет. Или вы сама вспомните. Ешьте давайте, остынет.

Она вышла. Катя медленно поднесла ложку ко рту, проглотила безвкусную теплую массу, запила чаем. Мысль работала лихорадочно. Муж ждет. Он знает ее. Он расскажет. От этой мысли становилось и легче, и страшнее одновременно. Как в детстве, когда готовишься войти в темную комнату, зная, что там может прятаться что угодно – как чудовище, так и подарок.

«Я должна его увидеть. Это же муж. Он имеет право знать, что я очнулась. И я имею право знать, кто я такая».

Она доела кашу, отставила поднос и крикнула в сторону двери настолько громко, насколько позволяли силы:

– Варвара Сергеевна!

Медсестра появилась почти мгновенно.

– Что такое? Плохо?

– Нет. Позовите его. Пусть войдет.

Варвара Сергеевна кивнула, не выказав ни удивления, ни одобрения – просто приняла к сведению.

– Хорошо.

Она вышла, и Катя осталась ждать. Сердце колотилось в груди с такой силой, что монитор участил сигналы. Она смотрела на дверь, пытаясь представить, кто сейчас войдет, пытаясь подготовиться, но как подготовиться к встрече с собственной жизнью, которой ты не помнишь?

За дверью послышались тяжелые, быстрые шаги. Мужская рука легла на дверную ручку. Скрипнул механизм, и дверь начала открываться.

Глава 3. Мой дорогой муж

Дверь открылась, и на пороге возник мужчина. Катя смотрела на него и не чувствовала ничего – ни облегчения, ни радости, ни узнавания. Только холодное, отстраненное любопытство, с каким разглядывают незнакомца в метро: лицо, одежда, поза. Высокий, действительно высокий, чуть сутуловатый, будто он привык наклоняться, проходя в низкие проемы. Черные волосы, густые и слегка взлохмаченные, точно он много раз проводил по ним пятерней. Темная щетина на щеках и подбородке. И глаза – серые, глубокие, воспаленные, с красными прожилками от недостатка сна. Он выглядел так, словно не спал все те три дня, пока она лежала без сознания. И словно прожил за эти дни целую маленькую жизнь, полную страха и неизвестности.

Одет он был в мятую серую рубашку с закатанными до локтей рукавами и темные джинсы. Воротник расстегнут, галстук отсутствовал, словно его сорвали в спешке и забыли о нем.

– Катя, – выдохнул он с порога, и голос его дрогнул.

Он шагнул в палату резко, порывисто, сделал два быстрых шага и вдруг остановился, словно налетел на невидимую стену. Катя видела, как его руки, протянутые было к ней, замерли в воздухе и медленно опустились. То ли он боялся причинить ей боль прикосновением, то ли что-то в ее лице остановило его порыв. Она и сама не знала, какое у нее сейчас выражение – наверное, растерянное, отчужденное, вовсе не такое, какого ждут от жены, которая три дня провела между жизнью и смертью.

– Катя, Господи, – повторил он тише, подходя к кровати уже медленнее, осторожнее. – Ты очнулась. Мне сказали, ты пришла в себя. Я боялся…

Он осекся. Встал у изножья кровати, вцепившись пальцами в металлическую спинку, и смотрел на нее с таким выражением, будто она – чудо, которое он боится спугнуть неловким движением. А она смотрела на него и ждала. Ждала хоть какого-то отблеска в своей пустой памяти, хоть искры, хоть тени. Она вглядывалась в это бледное, осунувшееся лицо, в серые глаза, в черную щетину, в морщинку меж бровей, прорезанную тревогой. Ничего. Гладкая стена.

– Мне сказали авария, – заговорил Григорий, все еще стоя у спинки кровати, не решаясь подойти ближе. – Я был на работе. Звонок. Сперва не понял даже, думал ошиблись номером. Сказали: «Ваша жена попала в ДТП, тяжелое состояние, реанимация». Я бросил трубку, потом перезвонил сам, думал – розыгрыш, какая-то чудовищная ошибка.

Он говорил, а слова лились из него сплошным потоком, будто он копил их все эти дни и теперь не мог остановиться. Катя слушала молча, не перебивая, лишь иногда кивая, показывая, что она его слушает.

– Я сразу сорвался, приехал сюда, а меня не пускают. В реанимацию нельзя. Я в коридоре сидел, как проклятый, – он нервно усмехнулся, потер ладонью затылок. – Под дверью на полу. Медсестры меня гоняли, а я все равно возвращался. Потом Роман Ильич вышел, сказал – стабильно тяжелая, ждем. И я ждал. Три дня, Катя. Три дня. Я думал, с ума сойду.

Он замолчал на секунду, переводя дыхание. Катя видела, как дергается кадык на его шее, как он сжимает и разжимает пальцы на спинке кровати.

– Машенька… – вдруг произнес он, и голос его изменился, стал мягче, теплее. – Машенька у твоей мамы. Я не стал ее сюда везти, сама понимаешь, маленькая, восемь месяцев всего. Но она здорова, все хорошо. Спит плохо, правда. Чувствует, наверное.

Машенька. Имя упало куда-то глубоко, в ту самую пустоту, и отозвалось гулким эхом. Дочь. У нее есть дочь. Катя медленно подняла руку и прижала ладонь к губам. Дочь. Ее дочь. Крошечный человек, которого она носила под сердцем, рожала в муках, кормила грудью, укачивала ночами. И она не помнила ничего – ни лица, ни запаха, ни звука ее плача, ни ощущения маленького теплого тельца на руках. Ничего. Это было не просто страшно – это было чудовищно.

Григорий заметил ее движение и запнулся. Он нахмурился, вглядываясь в ее лицо внимательнее, и что-то в его взгляде изменилось. Тревога, которая до этого клубилась где-то на заднем плане, вышла на первый, заслонив собой облегчение и радость от встречи.

– Что с тобой, Катя? – спросил он медленно, делая шаг вдоль кровати, ближе к ее лицу. – Тебе плохо? Позвать врача? Ты бледная очень. И молчишь все время. Почему ты молчишь?

Она подняла на него глаза и поняла: он уже догадался. Не умом, нет, – чутьем, животным каким-то чутьем, которое улавливает малейший сбой в привычном порядке вещей. Она смотрела на него иначе, чем должна была смотреть жена, пережившая аварию и увидевшая мужа после долгой разлуки. В ее взгляде не было ни любви, ни слез облегчения, ни усталой нежности. Только смятение, вина и что-то похожее на страх.

– Григорий, – сказала она, впервые произнеся его имя, услышанное от медсестры. Имя было чужим на вкус, как слово на иностранном языке, которое повторяешь за учителем, не понимая смысла.

Услышав свое имя, он вздрогнул.

– Что? – спросил он глухо.

– Я должна тебе сказать, – она сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле. – Доктор сказал, это называется ретроградная амнезия. Я ничего не помню. Совсем ничего.

Она увидела, как изменилось его лицо. Медленно, как при замедленной съемке, сползли с него все краски: удивление, надежда, облегчение. Осталось только серое, каменное, неподвижное выражение. Григорий молчал. Молчание длилось долго – может быть, минуту, а может, и больше. В палате было слышно только пиканье монитора и приглушенный шум из коридора.

Потом он тяжело выдохнул длинно, со свистом, выпуская воздух сквозь сжатые зубы, и потер подбородок ладонью. Жест был механический, усталый, словно он повторял его сотни раз.

– Хорошо… – сказал он наконец, и тут же поправился, мотнув головой: – Точнее, ничего хорошего. Я… понял.

Он замолчал снова, подыскивая слова. Катя видела, как он борется с собой – с тем первым, инстинктивным порывом, который, возможно, был криком или ругательством, или требованием объяснений. Видела, как он давит это в себе, загоняет поглубже, стискивая челюсти до белых желваков на скулах. Он смотрел на нее, но взгляд его был направлен не на нее, а куда-то внутрь себя, в тот самый темный чулан, где у каждого человека хранятся его страхи и разочарования.

– Эм… – он запнулся, прочистил горло. – Ты совсем меня не помнишь?

Глава 4. Блокнот

День выписки выдался пасмурным и ветреным. Небо над Москвой набухло серыми, сырыми облаками, обещавшими дождь, и в воздухе пахло приближающейся осенью, хотя до сентября оставалось еще несколько дней. Катя стояла у окна в больничном коридоре, уже одетая в принесенную мужем одежду – простые темные брюки, бежевый свитер крупной вязки, легкий плащ, – и смотрела, как ветер треплет верхушки лип, растущих вдоль больничного забора. Одежда сидела хорошо, по размеру, но ощущалась чужой, словно с чужого плеча. Впрочем, так теперь было со всем.

За эти дни она немного привыкла к своему положению. Не смирилась – именно привыкла, как привыкают к новому, неудобному протезу, который еще неизвестно, приживется ли. Она научилась отвечать на вопросы врачей, научилась не вздрагивать каждый раз, когда в палату входил Григорий, научилась поддерживать разговор, заполняя пустоты дежурными фразами. Но пустота внутри никуда не делась. Она пряталась там, за этими фразами, за вежливыми улыбками, за спокойным лицом, которое Катя научилась носить как маску.

Григорий приходил каждый день. Всегда с чем-нибудь: то с яблоками и грушами, то с прозрачным пакетиком мармеладок – она как-то обмолвилась, что любит сладкое, хотя сама не знала, правда ли это, просто слово сорвалось с языка, и он запомнил. Он сидел у ее постели час, иногда два, рассказывал о погоде, о пробках в Москве, о том, что на работе накопилось много дел, но начальник вошел в положение. Он говорил – она слушала. Иногда ей казалось, что он говорит не столько для нее, сколько для самого себя, чтобы заполнить тишину, которая висла между ними всякий раз, когда разговор затихал.

Она видела его напускное спокойствие – эту тщательно выстроенную стену из ровного голоса, сдержанных жестов, аккуратных вопросов о ее самочувствии. Но она видела и другое: как он сжимает челюсти, когда думает, что она не смотрит; как его пальцы, чистящие апельсин, вдруг замирают на полпути, а взгляд уходит в никуда, в какую-то мрачную, известную только ему одному глубину. В такие моменты он походил на закипающий чайник, плотно накрытый крышкой, – снаружи тихо, но внутри уже бурлит и требует выхода.

На тот его вопрос – «Ты совсем меня не помнишь?» – она ответила честно. Просто «нет». Одно короткое слово, которое обрушило все. Он тогда долго молчал, а потом кивнул – сухо, отрывисто, словно принимая условия игры, правил которой не понимал. И с тех пор они существовали в странном, мучительном равновесии: он делал вид, что все в порядке, она делала вид, что верит в это.

– Катерина, вы готовы?

Голос Варвары Сергеевны вывел ее из задумчивости. Медсестра стояла рядом с пухлым бумажным пакетом в руках – личные вещи, которые были при пациентке при поступлении.

– Да, – ответила Катя, отворачиваясь от окна. – Спасибо.

– Вот, держите. Все, что было при вас. Сумка, телефон. Телефон, правда, вдребезги, мы его в пакет отдельно положили, но сим-карту я вытащила, тоже здесь.

Катя приняла пакет, заглянула внутрь. Сверху лежала небольшая черная сумка через плечо – потертая на уголках, но добротная, кожаная. Та самая сумка, с которой она попала в аварию. Она провела пальцами по шершавой поверхности, пытаясь уловить хоть какое-то узнавание, но кожа была просто кожей, сумка – просто сумкой.

– Спасибо, – повторила она.

В коридоре показался Григорий. Он шел быстрым шагом от регистратуры, размахивая какими-то бумагами – видимо, документами на выписку. Завидев Катю, он замедлил шаг и улыбнулся – устало, но искренне.

– Все, оформил. Свободны. Машина у крыльца. Идем?

Катя кивнула и, попрощавшись с Варварой Сергеевной, двинулась за мужем к выходу. Больничный коридор тянулся бесконечно, нес в себе запах медикаментов и хлорки, и она ловила себя на мысли, что этот запах уже стал почти родным – единственное, что она успела узнать и запомнить за эти дни. А теперь она уходила отсюда в большой, незнакомый мир, где ей предстояло заново узнать все: мужа, дочь, дом, работу, саму себя.

У крыльца стоял темно-синий седан. Григорий открыл перед ней пассажирскую дверь, и она забралась в салон, чувствуя, как ноют еще не до конца зажившие мышцы. Внутри пахло кожей, кофе и чем-то еще – возможно, тем самым ароматизатором, что покачивался на зеркале. Григорий сел за руль, захлопнул дверцу, и на мгновение они оказались в замкнутом, изолированном от всего мира пространстве. Катя заметила, как он медлит поворачивать ключ зажигания, словно что-то хочет сказать, но в итоге лишь мотнул головой и завел мотор.

Машина плавно выехала с больничной парковки. За окном поплыли серые московские улицы, мокрые от недавно прошедшего дождя. По стеклу время от времени пробегали капли, срываемые ветром с деревьев. Катя рассеянно смотрела на город, которого не узнавала, и сжимала в руках пакет со своими вещами.

«Там, внутри», – подумала она, опуская взгляд на сумку, – «ключи к моей жизни».

Она вытащила сумку из пакета и положила на колени. Сумка как сумка – таких тысячи. Но эта принадлежала ей. Той, прежней Кате, которая куда-то ехала тем утром, не зная, что случится через несколько минут.

– Ты чего? – спросил Григорий, бросив на нее короткий взгляд.

– Посмотрю, что там, – ответила она, расстегивая молнию. – Вдруг что-то важное.

– Ну смотри, – пожал он плечами и снова уставился на дорогу.

Первым, что попалось под руку, оказалась косметичка – небольшая, простого черного цвета, без каких-либо украшений или логотипов. Катя расстегнула ее и высыпала содержимое на колени. Губная помада выкатилась первой – недорогая, в пластиковом футляре, оттенок «пыльная роза», спокойный и элегантный. За ней последовала разбитая пудра: крышка треснула, и мелкие кусочки прессованного порошка посыпались на ткань брюк, неприятно коля пальцы, когда она пыталась их стряхнуть.

– Осторожнее, – заметил Григорий, покосившись на нее. – Она еще и в сумке, наверное, рассыпалась.

Катя провела пальцами по ткани, собирая крупинки пудры. Они были мелкими и острыми, как толченое стекло. «Словно осколки моей памяти», – мелькнуло в голове.

Следом из сумки показался кошелек – аккуратный, темно-бордовый, из мягкой кожи. Она открыла его и методично, одну за другой, перебрала карточки. Банковские – две штуки, разных банков. Дисконтная карта какой-то аптеки. Карта лояльности книжного магазина. И в боковом отделении – несколько купюр: тысяча, две пятисотки, мелочь.

– Это твоя привычка, – сказал Григорий, заметив, что она разглядывает наличные. – Всегда хранить немного налички. Даже здесь, в Москве, где все давно на карты перешли.

Катя кивнула, мысленно записывая это в свой внутренний блокнот. Привычка. Ее привычка. Значит, она ценила свободу и была предусмотрительной. Или недоверчивой. Или и то, и другое. Уже кое-что.

Григорий замолчал, сосредоточившись на дороге, а она продолжила свое исследование, чувствуя себя как первооткрыватель на неизведанном материке. Каждая вещь была артефактом, каждая мелочь – зацепкой. Влажные салфетки. Упаковка мятных леденцов. Просроченный чек из продуктового магазина – она пробежала его глазами: молоко, хлеб, яблоки, детское питание. Детское питание для Маши. Она отложила чек в сторону и полезла дальше.

И тут ее пальцы наткнулись на что-то небольшое, твердое, с чуть шершавой обложкой. Она вытащила находку на свет. Блокнот. Маленький, умещающийся в ладонь, в неброском сером переплете с резинкой-фиксатором. Такие продаются в любом канцелярском магазине, но этот явно был не новым – уголки обложки потерлись, корешок промялся, а на срезе страниц виднелись следы частого использования.

Катя стянула резинку и раскрыла блокнот. Страницы были исписаны аккуратным, убористым почерком. Даты, время, фамилии, короткие пометки. Она пробежала глазами последнюю запись:

«13:45 – Пироговы, нотариальное заверение копий, дело о наследовании».

Строчкой ниже:

«15:20 – Забрать заказ из химчистки».

Дальше, на предыдущей странице:

«3 апреля, 11:00 – Анна Чайкина, доверенность на распоряжение недвижимостью. Подготовить документы».

Дальше, пролистав еще несколько страниц:

«Игнатов В.С. – завещание (новая редакция, проверить предыдущую)».

«Семеновы, супруги – договор дарения, доля в квартире».

«26 марта, 14:00 – подготовить выписку из ЕГРН для Лебедевой».

Катя замерла, перечитывая свои собственные записи. Фамилии – Пироговы, Чайкина, Игнатов, Семеновы, Лебедева – ничего не говорили ей, были пустым звуком. Но слова «наследование», «доверенность», «завещание», «договор дарения», «выписка из ЕГРН» складывались в отчетливую картину. Юридические термины. Специфические, профессиональные. Она имела дело с документами, с чужими делами, с оформлением прав и обязательств.

«Нотариус», – вспомнила она вдруг слова, сказанные кем-то в больнице. – «Я нотариус».

Теперь это подтверждалось. Ее собственный блокнот раскрывал перед ней часть ее личности – ту, что была связана с работой, с ответственностью, с вниманием к деталям. Почерк был аккуратным, почти каллиграфическим, буквы стояли ровно, без наклона. Так пишет человек, привыкший к порядку и точности. Или человек, который заставляет себя быть таким, потому что профессия требует.

– Что там? – спросил Григорий, заметив, что она надолго замолчала.

– Блокнот, – ответила Катя, не отрывая глаз от страниц. – Мой рабочий блокнот. Встречи, дела. Какие-то фамилии.

– А, да, – кивнул он, и в его голосе прорезалась нотка, которую она не сразу смогла распознать. – Твой нотариальный ежедневник. Ты с ним не расставалась. Вечно записывала, планировала, перепроверяла. Говорила, что клиенты не любят, когда нотариус что-то забывает.

Он замолчал, но Катя уловила в его тоне что-то еще – напряжение, которое он не сумел до конца скрыть. Она вспомнила то, что он рассказывал ей раньше, в один из своих дневных визитов: о ее престижной работе, о высокой зарплате, о том, как она бывала занята сверх меры. И о том, как он сам работал в офисе, на обычной менеджерской должности, и как это неравенство когда-то царапало его изнутри.

Теперь, держа в руках этот маленький серый блокнот с чужими фамилиями и датами, она словно подержала в руках часть той, прежней жизни – части, которая, возможно, отдаляла ее от мужа. Или, наоборот, была единственным, что держало их вместе? Этого она пока не знала.

Она пролистнула блокнот до самого начала. Первая запись была датирована январем этого года. Дальше – февраль, март, страницы исписаны густо, почти без пробелов. В самом конце блокнота, на отдельной странице, она нашла короткий список без дат:

«Молоко, памперсы (размер 3), купить смесь».

И ниже, другим почерком – более крупным, с легким наклоном – приписка:

«Гриша – не забудь оплатить коммуналку до 15-го».

Катя подняла глаза от блокнота и посмотрела на мужа. Он вел машину, сосредоточенно глядя на дорогу, но желваки на его скулах играли – значит, заметил, что она замерла.

– Гриша, – тихо произнесла она.

– М? – он не обернулся.

– Тут твоим почерком записано. В моем блокноте. Про коммуналку.

Он хмыкнул, и на мгновение его лицо смягчилось.

– Ну да. Ты иногда просила что-то записать, если руки были заняты или ты за рулем. У нас так заведено было – общий блокнот на двоих. Вернее, твой блокнот, но я в него тоже иногда писал.

– Заведено было, – повторила Катя задумчиво.

Она закрыла блокнот, защелкнула резинку и убрала его обратно в сумку. За окном проплывали улицы, которые должны были быть знакомыми, но оставались чужими.

Глава 5. Дом

Квартира встретила их тишиной. Воздух стоял спертый, неподвижный, пахнущий пылью и едва уловимым ароматом чьих-то духов – возможно, ее собственных. Катя перешагнула порог и остановилась в прихожей, не зная, куда идти и что делать. Григорий вошел следом, поставил на пол ее больничный пакет и принялся разуваться, привычным движением сбрасывая ботинки на полку для обуви.

Прихожая была небольшой, но уютной: светлые обои, зеркало в полный рост, вешалка с несколькими пальто и куртками. Мужскими и женскими. Катя машинально отметила, что женских вещей больше – легкий тренч бежевого цвета, темно-синее полупальто, ветровка. Ее вещи. Она провела по рукаву тренча кончиками пальцев, но ткань ничего ей не сказала.

– Проходи, не стой на пороге, – сказал Григорий, выпрямляясь. Он говорил спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась та же напускная легкость, что и в больнице, – слишком ровная, слишком старательная. – Я сейчас быстро, только сумку брошу и поеду за Машенькой. Мать твоя уже который день ее у себя держит, надо забирать скорее.

Катя кивнула и сделала несколько шагов вглубь прихожей. Квартира была двухкомнатной – она уже знала это с его слов. Гостиная, спальня, детская, кухня, ванная. Обычная московская квартира в панельном доме, не новая, но ухоженная. Григорий прошел мимо нее, заглянул в спальню, бросил туда свою сумку с вещами, что были у него с собой в больнице, и вернулся.

– Ты пока осмотрись, – предложил он, задержавшись у двери. – Все-таки твой дом. Может, что-то вспомнится. Чайник на кухне, заварка в шкафчике над плитой. Чашки слева от мойки. Я быстро вернусь, туда и обратно, часа полтора-два.

Он помолчал, словно что-то еще хотел добавить, но лишь коротко улыбнулся и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

В замке щелкнул язычок, и Катя осталась одна.

Она постояла еще несколько секунд в прихожей, прислушиваясь к тишине. Здесь, в этой квартире, она жила. Спала, ела, разговаривала, смеялась, плакала, кормила грудью дочь. Здесь проходила ее жизнь – целая, неведомая ей жизнь, – и теперь она стояла посреди этой жизни, словно незваный гость.

Катя медленно двинулась по коридору. Первой справа оказалась гостиная – просторная комната с большим окном, за которым хмурилось серое небо. Диван, обитый темно-серой тканью, журнальный столик со стопкой журналов, телевизор на стене, книжный стеллаж, заставленный книгами и какими-то мелкими безделушками. Она подошла к стеллажу, пробежала глазами по корешкам. Классика – Достоевский, Чехов, Булгаков, – рядом детективы в мягких обложках, несколько книг по юриспруденции, пара романов современной прозы. На одной из полок стояла маленькая фарфоровая статуэтка – балерина в пачке, замершая в арабеске. Катя взяла ее в руки, повертела и поставила обратно. Ничего.

Кухня оказалась небольшой, но обжитой: деревянный стол у окна, пара стульев, на одном из которых висела детская слюнявчик с вышитым утенком. На холодильнике магнитами были прикреплены стикеры с какими-то записями и пара фотографий. Катя приблизилась, всмотрелась. На одном снимке – Григорий держит на руках крошечного младенца, завернутого в белое кружевное одеяльце, и улыбается в камеру открытой, счастливой улыбкой. На другом – женщина, очень похожая на нее саму, с коротким каре и серо-зелеными глазами, держит у груди ту же малышку, но чуть постарше. «Это я», – подумала Катя, и от этой мысли стало не по себе. Она смотрела на собственное лицо и не узнавала его, словно разглядывала сестру-близнеца, о существовании которой не подозревала.

Ванная комната была чистой, аккуратной. На полочке у зеркала стояли два стаканчика с зубными щетками – розовая и синяя. Флакон женского шампуня, какой-то крем для лица, упаковка ватных дисков. Все говорило о том, что здесь живет женщина.

Спальня находилась в конце коридора. Катя толкнула дверь и остановилась на пороге. Комната была просторной, светлой, но с первого взгляда становилось ясно: ремонт здесь не закончен. Одна стена была оклеена новыми обоями – светло-бежевыми, с ненавязчивым растительным орнаментом, – а противоположная еще носила следы старого покрытия, местами ободранного, с пятнами шпаклевки. В углу стояла стремянка, а на подоконнике лежали валик и недопользованный рулон обоев. Но мебель уже была расставлена: двуспальная кровать, застеленная покрывалом глубокого синего цвета, шкаф-купе с зеркальными дверцами, туалетный столик с косметикой и женскими мелочами, торшер у изголовья. На прикроватной тумбочке лежала книга – закладка торчала примерно на середине. Катя взяла ее в руки, прочитала название: какой-то психологический роман, она таких не знала. Перевернула: на задней обложке значилось, что это бестселлер. Может, и правда читала.

На спинке стула висел мужской свитер – серый, крупной вязки, с высоким горлом. Она поднесла его к лицу, сама не зная зачем, и вдохнула запах. Слабый, почти выветрившийся аромат мужского дезодоранта и чего-то еще – возможно, самого Гриши. Запах не был неприятным, но и знакомым не был. Чужой, и все тут.

Она положила свитер обратно и вышла из спальни, чувствуя, как внутри нарастает глухое отчаяние. Дом был чужим. Все здесь было чужим. Каждая вещь, каждая деталь – молчаливый свидетель жизни, которую она не помнила.

Оставалась последняя комната.

Катя подошла к белой двери с наклеенной на нее забавной наклейкой – улыбающийся мультяшный жираф в желтом шарфике, – и замерла. Детская. Там, за этой дверью, обитала ее дочь. Восьмимесячная малышка, чье лицо она видела только на фотографиях.

Она осторожно нажала на ручку и вошла.

Комната была небольшой, но очень уютной. Светлые стены, на одной из которых красовался рисунок – дерево с пышной кроной из множества зеленых ладошек, явно нарисованное от руки. На полу лежал мягкий ковер глубокого зеленого цвета, напоминающего лесной мох. В углу, у окна, стоял белый манеж с опущенным бортиком, а в нем несколько игрушек: плюшевый заяц с длинными ушами, резиновое кольцо-прорезыватель, тряпичная кукла с волосами из ярко-желтых ниток.

Катя вошла и медленно опустилась на колени посреди ковра, не в силах больше стоять. Она огляделась, впитывая каждую деталь, каждый предмет. У стены стоял комод – тоже белый, с ящиками, в которых, вероятно, хранились крошечные боди, ползунки, чепчики. На комоде, облокотившись на тонкую металлическую рамку, сидел плюшевый лев. Он был большим, почти с настоящего котенка размером, с густой песочной гривой и умными янтарными глазами-бусинами. Поза его была расслабленной, чуть развалившейся – так, словно он, уставший пассажир метро, прислонился к единственной опоре и ненадолго задремал.

Катя подошла ближе и взяла рамку, на которую опирался лев. За стеклом было не фото, а распечатка ультразвукового снимка. Черно-белое зернистое изображение, в котором с трудом угадывались очертания крошечного человечка. Эмбрион. Пятнадцать недель, если верить цифрам в углу снимка. Самая первая «фотосессия» ее дочери, еще до того, как та появилась на свет.

«Не могу вспомнить…» – с досадой подумала Катя, прижимая рамку к груди.

Она не помнила, как носила эту девочку под сердцем. Не помнила своих ощущений – ни первого шевеления, ни тяжести на поздних сроках, ни тревожного ожидания перед родами, ни самих родов. Не помнила, как впервые увидела дочь, как прижала ее к себе, как плакала, наверное, от счастья или боли, или от того и другого разом. Все это было у нее украдено. Отнято скользкой, мокрой дорогой и ударом металла. Но, думая об этом сейчас, стоя посреди детской с ультразвуковым снимком в руках, она поняла кое-что важное. Воспоминаний не было – но было это. Рамка. Плюшевый лев, опирающийся на нее так, словно охранял самое дорогое. Ковер, на котором ползала малышка. Манеж с игрушками. Все это появилось здесь потому, что она ждала этого ребенка, готовилась к нему, любила его.

И ради этого маленького человечка стоило не опускать руки.

Она осторожно поставила рамку обратно и поправила льва, чтобы тот сидел ровнее. Янтарные глаза блеснули в свете дня, словно зверь подмигнул ей. Катя слабо улыбнулась, провела пальцами по его плюшевой гриве и, вздохнув, направилась обратно в гостиную. Нужно было дожидаться Григория и дочь, и, пожалуй, стоило все-таки поставить чайник, как он советовал.

Она вошла в гостиную и остановилась как вкопанная.

На диване, посреди темно-серой обивки, развалился кот. Огромный, рыжевато-коричневый, с мощными лапами и роскошным пушистым хвостом, которым он лениво постукивал по диванной подушке. Уши с кисточками, как у рыси, массивная голова, тяжелый взгляд желтых, чуть раскосых глаз. Мейн-кун. Самый настоящий мейн-кун, размером с хорошую собаку.

Кот зевнул, продемонстрировав внушительный набор зубов, и уставился на Катю с выражением спокойного, почти царственного недоумения – так, словно это не он вторгся в ее пространство, а она нарушила его послеобеденный отдых.

– А ты откуда взялся? – пробормотала Катя, оглядываясь по сторонам.

Кот не удостоил ее ответом. Вместо этого он перевернулся на бок и вытянул лапы, показывая всем своим видом, что диван этот принадлежит ему если не по закону, то по праву сильного и пушистого.

Глава 6. Встреча

Несколько секунд Катя и кот мерили друг друга взглядами. Она стояла в дверях гостиной, все еще сжимая в пальцах невидимый след от плюшевой гривы, а он возлежал посреди дивана, занимая непозволительно много места для одного животного. Хвост его, толстый и пушистый, как беличий, но только втрое больше, лениво взметнулся и снова опал на обивку.

– И кто ты такой? – спросила Катя вслух, делая осторожный шаг вперед.

Кот медленно моргнул с налетом величественности, словно давая понять, что вопрос этот праздный и ответ на него очевиден всякому, кто хоть что-то понимает в жизни. Затем он поднялся, выгнул спину, потянулся с протяжным, скрипучим мявом и спрыгнул с дивана на пол. Звук от его приземления был глухим и весомым – так приземляется не кот, а небольшой, хорошо упитанный спаниель.

Он подошел к ней неторопливой походкой, поднял голову и уставился желтыми глазами. В ярком свете дня его шерсть отливала медью, а кисточки на ушах придавали ему сходство с каким-то древним, почти мифическим существом. Катя присела на корточки и протянула руку – не слишком близко, давая животному возможность решать самому. Кот понюхал ее пальцы, фыркнул и вдруг потерся о них широкой скуластой мордой. Жест был деловитым, хозяйским: «Да, я тебя знаю, ты здесь живешь, хотя пахнешь странно – больницей и чужими людьми».

– Ты мой, да? – прошептала Катя, поглаживая густой мех за ухом. – Наш, в смысле. Семейный.

Кот зажмурился, одобряя ее действия, и заурчал – низко, басовито, словно где-то в его недрах завелся маленький дизельный двигатель. Катя улыбнулась – кажется, впервые за все время после пробуждения. Кот не знал о ее амнезии. Коту было все равно, помнит она его или нет. Он просто был.

Она выпрямилась и снова оглядела гостиную, на этот раз замечая детали, которые ускользнули от нее раньше. В углу комнаты, рядом с батареей, стояла кошачья лежанка – круглая, из мягкого плюша песочного цвета, с высокими бортиками. На журнальном столике, аккуратно прислоненная к стопке журналов, лежала маленькая деревянная расческа с частыми зубьями и клочком рыжеватой шерсти между ними. А под стеллажом с книгами виднелась картонная коробка из-под обуви, выстланная изнутри старым фланелевым пледом, – явно самодельное кошачье гнездо.

– Тебя здесь любят, – заметила Катя, обращаясь к коту.

Кот, судя по всему, был с этим утверждением полностью согласен. Он прошествовал обратно к дивану, вспрыгнул на него – мышцы под шерстью перекатились мощно, почти хищно, – и улегся точь-в-точь на то же место, где лежал прежде, словно оно было отмечено невидимым для человеческого глаза контуром.

Катя тем временем подошла к книжному стеллажу. В больнице Григорий обмолвился, что у них есть кот, но она пропустила это мимо ушей, слишком ошеломленная всем остальным. Теперь же она пыталась найти хоть какую-то зацепку – кличку, ветеринарный паспорт, что угодно. На нижней полке стеллажа, между толстым томом «Гражданского кодекса» и потрепанным детективом, она заметила тонкую папку. Вытащила, раскрыла. Ветеринарный паспорт. На обложке значилось: «Габриэль. Мейн-кун, окрас красный мраморный». Ниже – дата рождения, из которой следовало, что коту три года и четыре месяца, и адрес клиники на соседней улице.

– Габриэль, – произнесла Катя вслух, пробуя имя на вкус.

Кот дернул ухом, но позы не изменил. Катя пролистнула паспорт. Прививки, отметки о ежегодных осмотрах, запись о кастрации. Все аккуратно, по графику. Она перевернула последнюю страницу и замерла: там, вложенная в прозрачный кармашек, лежала маленькая фотография. Катя – прежняя Катя, с коротким каре и смеющимися глазами, – держала на руках рыжего котенка с непропорционально огромными лапами и ушами-локаторами. Габриэль в младенчестве. Женщина на фото улыбалась так широко и беззаботно, что у нынешней Кати защемило в груди.

Она убрала паспорт обратно на полку и села на диван, рядом с котом. Габриэль не возражал. Он даже соизволил придвинуться ближе и положить тяжелую голову ей на колено. Катя запустила пальцы в его шерсть и задумалась.

«Меня зовут Екатерина. У меня есть муж Григорий, дочь Маша и кот по имени Габриэль. Я нотариус. Я живу в Москве, в двухкомнатной квартире с недоделанным ремонтом. У меня есть мать, которая последние дни сидела с моим ребенком. Я, кажется, любила сладкое. Я...»

Она сама не заметила, как начала проговаривать это вслух, перебирая факты, точно бусины на нитке. Кот слушал ее, полуприкрыв глаза, и его урчание служило ровным, успокаивающим аккомпанементом. Где-то за окном снова начал накрапывать дождь, капли застучали по жестяному подоконнику, и в этот момент Катя подумала, что все это – квартира, кот, ремонт, УЗИ-снимок, мужская куртка в шкафу, запах детского питания на кухне – все это было бы самым обыкновенным, самым заурядным счастьем, если бы она могла его вспомнить.

В замке загремел ключ.

Габриэль вскинул голову и навострил уши-кисточки. Катя вздрогнула и выпрямилась, машинально смахивая с колен рыжую шерсть. Входная дверь открылась, и в прихожей послышались шаги.

– Мы дома, – раздался голос Григория. Голос был усталым, но в нем прорезывалась та же осторожная бодрость, которую Катя слышала всякий раз, когда он пытался казаться оптимистичнее, чем был на самом деле. – Катя? Ты где?

– В гостиной, – отозвалась она, и голос ее дрогнул.

Она поднялась с дивана. Габриэль спрыгнул следом и, задрав хвост трубой, пошел встречать вновь прибывших. Катя же замерла в дверях гостиной, глядя в сторону прихожей. Сердце колотилось где-то в горле.

Григорий появился первым. В руках у него была детская переноска – громоздкая, похожая на люльку с ручкой, – которую он держал с особенной, выверенной осторожностью. На заднем сиденье переноски, пристегнутая ремнями, сидела она – Машенька. Ее дочь.

Катя сделала шаг вперед, потом еще один. Григорий поставил переноску на журнальный столик и расстегнул ремни. Малышка тут же завозилась, засучила ножками в крошечных вязаных пинетках и издала звук, который трудно было назвать плачем, – скорее недовольное, вопросительное гуканье, как будто она спрашивала: «Где это я? И почему меня не берут сразу на руки?».

– Ну, здравствуй, – прошептала Катя, наклоняясь перед переноской.

Она смотрела на дочь и не могла оторвать взгляд. Маша оказалась еще меньше, чем на фотографиях, – или, может быть, фотографии просто не передавали этой трогательной миниатюрности, этой круглой щекастости, этого пушка светлых, почти белых волос на макушке. Глаза смотрели на мир с внимательным, требовательным любопытством. На девочке был розовый слип с зайчиками, а к рукаву прилипла крошечная наклейка с бананом – след чьей-то попытки покормить ее фруктовым пюре.

Григорий стоял рядом, не произнося ни слова. Катя чувствовала его взгляд – тяжелый, вопросительный, полный надежды и страха одновременно. Она понимала, что он ждет. Ждет, что она заплачет от счастья, или бросится обнимать дочь, или скажет что-то такое, что скажет любая нормальная мать, вернувшаяся к ребенку после долгой разлуки. Но она не могла. Она все еще была чужой в этом доме, и эта маленькая девочка с банановой наклейкой на рукаве тоже была ей чужой – пока что чужой, – и от этого внутри все сжималось в тугой комок вины и горечи.

– Можно мне... – она запнулась. – Можно мне взять ее на руки?

– Она твоя дочь, – тихо ответил Григорий. – Конечно, можно.

Катя протянула руки. Пальцы дрожали. Она взялась за крошечное тельце – ух, какое же оно было теплое, гораздо теплее, чем она ожидала, и мягкое, и пахнущее молоком, детским шампунем. Машенька на мгновение замерла, уставилась на нее изучающим взглядом, а потом вдруг заулыбалась – беззубой, широкой, совершенно очаровательной улыбкой, от которой у Кати перехватило дыхание.

– Мама, – выдохнул Григорий едва слышно. – Она узнала тебя. Она помнит.

Катя прижала дочь к груди и закрыла глаза. Она не помнила эту девочку – но девочка помнила ее. Маша уткнулась носом в ее свитер, засопела и принялась теребить пальчиками край воротника – жест, должно быть, привычный, ритуальный, тот самый, каким она успокаивала себя на руках у матери. Катя не знала этого жеста, но тело, похоже, знало: руки сами собой легли правильно – одна под попу, другая поперек спинки, – сами собой начали покачивать малышку, сами собой загудели какую-то тихую, обрывочную мелодию без слов.

– Ты пела ей это, – сказал Григорий. – Когда укачивала. Я не знаю, что за мелодия, но ты всегда ее напеваешь. Напевала.

Катя открыла глаза и посмотрела на мужа. Он стоял, прислонившись к косяку, и лицо его было странным – на нем боролись сразу несколько чувств, и ни одно не побеждало. Радость, что дочь узнала мать. Тревога, что жена по-прежнему ничего не помнит.

– Это хороший знак, – сказала она, сама не зная, кого утешает – его или себя. – Правда?

– Правда, – подтвердил он.

В этот момент Габриэль, которому надоело оставаться в стороне, подошел к переноске, обнюхал ее и чихнул. Машенька, услышав знакомый звук, завозилась на руках у Кати, вытянула шейку и издала ликующий вопль – не то «ки-ки-ки», не то «гы-гы-гы». Кот, удовлетворившись осмотром, удалился обратно на диван.

– Кстати, – сказала Катя, все еще покачивая дочь, – я тут с твоим котом познакомилась. То есть с нашим. Габриэль.

– А, – Григорий махнул рукой. – Он сам по себе. Ты его Габиком зовешь обычно.

– Габик, – повторила она. – Хорошо.

Повисла пауза. Григорий потер подбородок – тот же самый жест, что и в больнице, усталый и немного беспомощный.

– Ты голодная, наверное, – сказал он. – Я куплю что-нибудь на ужин. Или можем заказать. Тут неподалеку есть пиццерия, ты ее раньше любила. Если, конечно...

Он не договорил, но Катя поняла. «Если, конечно, твои вкусы не изменились вместе с памятью».

– Давай пиццу, – согласилась она. – И чай. Я хотела чай, но тут появился кот.

Григорий кивнул и ушел на кухню – звонить в пиццерию, включать чайник, занимать себя привычными делами, чтобы не стоять столбом. А Катя осталась в гостиной. Она села на диван, все так же прижимая к себе дочь, и посмотрела в окно. Там, за мокрым стеклом, серые облака наконец разошлись, и в просвете между ними показался край бледного осеннего солнца. Луч упал на зеленый ковер, на рыжую шерсть кота, на русую макушку Машеньки – и та зажмурилась, довольно загукала.

«Это мой дом», – сказала себе Катя. – «Это моя дочь. Это мой кот. И этот человек на кухне – мой муж. Я не помню их, но они есть. И ради этого стоит жить».

Глава 7. Детская смесь

Врачи советовали Кате отдыхать. «Покой, свежий воздух, никаких стрессов, минимум нагрузок», – перечислил ей Роман Ильич перед выпиской, и она послушно кивала, хотя уже тогда, в больничной палате, подозревала, что выполнить эти рекомендации будет не так-то просто. Следующий осмотр у невролога назначили лишь через три недели – срок достаточный, чтобы восстановиться, но и достаточный, чтобы успеть провалиться в ту странную, подвешенную жизнь, которая образовалась у нее теперь. Времени в этом резко появившемся, незваном «отпуске» было много – непривычно, почти пугающе много для женщины, которая, судя по блокноту, привыкла расписывать свои дни по минутам.

В первые дни после возвращения домой она пыталась занять себя чем-нибудь. Можно было бы, наверное, смотреть сериалы – Григорий показал ей, как включать телевизор. Но сосредоточиться на экране не получалось: сюжеты казались надуманными, лица актеров – картонными, а диалоги – фальшивыми. Ей все время хотелось вскочить, куда-то идти, что-то делать, но что именно – она не знала.

Выходить на улицу одной она боялась. Город за окном оставался чужим, огромным, равнодушным лабиринтом, в котором она не помнила ни одного маршрута. Гриша, уходя на работу, всякий раз напоминал ей адрес – записал его на стикере и приклеил к холодильнику, – но толку от этого было мало. Куда идти? Зачем? Она не помнила, где ближайший магазин, где аптека, где парк, в котором она, возможно, гуляла с коляской. Поэтому она сидела дома.

Каждое утро начиналось с плача – пронзительного, требовательного, ввинчивающегося в самый мозг, – и этот звук действовал на Катю одновременно и как будильник, и как удар током. Она просыпалась мгновенно, вскидывалась на постели и несколько секунд сидела в темноте, приходя в себя и вспоминая, где находится и кто она такая. Потом нащупывала ногами тапочки и шла в детскую. Григорий часто опережал ее – он вообще спал в последнее время плохо, просыпался от любого шороха, – и тогда из-за двери детской доносился его низкий, хриплый от сна голос, напевающий что-то без слов.

Утро шестого дня после выписки началось точно так же. Плач. Темнота за окном – рассвет еще только брезжил, серый и нерешительный. Шлепанье тапочек по коридору. И голос Григория, на этот раз не напевающий, а бормочущий что-то быстро и нервно.

Катя вошла в детскую и остановилась у порога. Григорий стоял у пеленального столика, прижимая Машу одной рукой к плечу, а другой пытался одновременно держать мобильный телефон и насыпать ложкой детскую смесь в бутылочку. Телефон он зажал между ухом и плечом, неестественно скособочив шею, и от этого его голос звучал напряженно, почти агрессивно:

– Нет, Сергей, я же сказал – отчет в четверг, не раньше... Нет, ты послушай меня!.. Да подожди ты!

Машенька надрывалась. Личико ее покраснело, крошечные кулачки сжимались и разжимались, а плач переходил в самые захлебывающиеся, обиженные всхлипы, от которых у любого родителя сжимается сердце. Григорий качал ее, но механически, слишком быстро, слишком нервно – так, что успокоения это не приносило ни ему, ни ребенку.

– Да погоди ты, Сереж! – рявкнул он в трубку и потянулся за мерной ложкой.

В этот момент и случилось то, что должно было случиться. Телефон, зажатый между ухом и плечом, выскользнул – Григорий дернулся, попытался поймать его свободной рукой, но промахнулся. Мобильник, описав короткую дугу, плюхнулся прямо в открытую банку с сухой молочной смесью. В воздух взметнулось белое облачко, осевшее мелкой пудрой на столешнице, на манжетах рубашки Григория и на его брюках.

– Черт! – выдохнул он, выхватывая телефон из белого плена.

Смесь налипла на экран, забилась в разъем зарядки, припорошила чехол. Григорий лихорадочно принялся сдувать ее, вытирать о штанину, проверять, работает ли. Экран загорелся – работает. Из динамика все еще доносился далекий, комариный голос Сергея: «Гриш, ты чего? Гриш! Алло!» – но Григорий уже не слушал. Он смотрел на испорченную смесь, на орущую дочь, на свои белые от порошка брюки, и лицо его медленно наливалось той самой краской, которую Катя уже научилась распознавать: глухое, темное раздражение, долго сдерживаемое и наконец нашедшее выход.

Он поднял глаза и увидел Катю. Она стояла в дверях, все еще в пижаме, и молча смотрела на него. Не осуждающе – скорее испуганно, растерянно, как человек, который хотел бы помочь, но не знает, как.

– Катя! – голос его прозвучал резко, почти зло. – Ты почему не проснулась раньше? Я тут уже битый час один верчусь, а ты спишь! Я ведь и так опаздываю, у меня совещание в девять, Сергей на телефоне висит, Машка орет, а ты просто стоишь и смотришь, как я тут...

Он осекся.

В комнате повисла звенящая тишина – только Машенька продолжала хныкать, но и та как будто притихла, почувствовав перемену в голосе отца. Григорий замер с телефоном в одной руке и банкой смеси в другой. Лицо его из багрового стало бледным – серым, как то небо за окном. Он смотрел на Катю, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на ужас: ужас перед самим собой, перед тем, что он только что сказал, и перед тем, что он вообще способен на такое.

Катя молчала. Она смотрела на него, и внутри нее происходило что-то странное. Ей не было обидно – или, может быть, было, но не так, как он, наверное, ожидал. Не так, как бывает, когда близкий человек ранит тебя несправедливым упреком. Скорее ей было горько за него. За этого высокого, усталого, измотанного мужчину, который три дня спал под дверью реанимации, который приносил ей в больницу мармеладки, который засунул поглубже все свои обиды и претензии, но так и не сумел их похоронить. И теперь они вылезли наружу – уродливые, белые, как грибок на стене души, который не замажешь краской, сколько ни старайся.

– Извини, – сказала она тихо. – Прости. Я... прости. Я услышала плач и пришла. Я не знала, что ты уже встал.

Григорий зажмурился, выдохнул сквозь сжатые зубы и медленно опустил телефон на столик. Потом взял полотенце, висевшее на спинке стула, и принялся молча вытирать руки от белого порошка. Движения его были резкими, угловатыми.

– Это ты прости, – произнес он наконец, не поднимая глаз. – Я не должен был... Ты болеешь. Тебе нельзя волноваться. А я... Черт.

Маша снова заплакала, на этот раз громче, настойчивее, требуя еды. Григорий вздохнул, оглядел поле боя – рассыпанную смесь, упавшую мерную ложку, надрывающийся телефон, – и пожал плечами. Вид у него был потерянный, почти жалкий.

– Я опаздываю, – повторил он уже тише, словно оправдываясь не перед Катей, а перед самим собой. – Правда опаздываю.

– Иди, – сказала Катя, подходя ближе и осторожно, почти робко протягивая руки к дочери. – Я справлюсь. Дай ее сюда. Иди на работу, я сама все сделаю.

Григорий колебался лишь мгновение. Потом бережно, почти благоговейно передал ей орущий сверток и на секунду задержал ладони поверх ее рук – словно хотел что-то добавить, что-то сказать, но слова не шли. Тогда он просто кивнул, схватил со столика перепачканный телефон и выскочил из детской.

Через минуту хлопнула входная дверь. Катя осталась одна с плачущей дочерью, рассыпанной смесью.

Глава 8. Уборка

Тишина, наступившая после хлопка входной двери, была почти оглушительной. Катя стояла посреди детской, прижимая к себе орущую Машу, и чувствовала, как в груди разрастается холодный, липкий ком беспомощности. Где-то там, за окнами, Григорий уже садился в машину, уже поворачивал ключ зажигания, уже выезжал со двора. А она осталась. Одна. С ребенком. С банкой испорченной смеси. С горьким осадком от утренней сцены.

– Ну, давай, – прошептала она, глядя в красное, заплаканное личико дочери. – Давай справляться. Ты и я.

Машенька ответила новым, особенно пронзительным воплем.

Последующие несколько часов Катя вспоминала потом урывками – как вспоминают сон, слишком сумбурный, чтобы пересказать его связно. Сперва была битва за бутылочку. Она нашла в кухонном шкафу новую банку смеси, но руки дрожали, и мерная ложка дважды соскальзывала, просыпая белый порошок на столешницу. Потом она никак не могла понять, сколько нужно подогревать воду: в микроволновке бутылочка нагрелась слишком сильно, пришлось остужать под краном, а Машенька тем временем надрывалась так, что у Кати звенело в ушах. Потом, когда смесь наконец была готова, дочь отказалась есть – вертела головой, выплевывала соску и заходилась новым плачем, и Катя чуть не плакала вместе с ней, пока не сообразила, что девочке, вероятно, нужно сменить подгузник.

С подгузниками тоже вышло неловко. Она нашла упаковку в ящике комода, но первый надела задом наперед – липучки оказались сзади, и конструкция немедленно развалилась. Второй сел лучше, хотя и кривовато. Машенька к тому моменту уже устала плакать и лишь тихо, жалобно хныкала, глядя на Катю мокрыми глазами. В этом взгляде читался немой укор: «Мама, ну что же ты такая неумелая?»

– Я учусь, – сказала ей Катя серьезно. – Понимаешь? Я учусь быть твоей мамой. Дай мне немного времени.

Маша, разумеется, не ответила. Она зевнула, смешно сморщив носик, и вдруг затихла. Глаза ее медленно закрылись, ресницы легли на щеки, и через минуту она уже спала, посапывая во сне. Катя осторожно, стараясь не потревожить, переложила ее в манеж и замерла, боясь дышать. Несколько секунд ничего не происходило. Потом еще несколько. Машенька спала.

Катя выпрямилась и оглядела себя. Пижамная кофта была в пятнах от молочной смеси, на плече красовалось мокрое пятно от детских слез, волосы сбились в колтун, а под глазами, она была уверена, залегли темные круги. Она чувствовала себя так, словно пробежала марафон, к которому совершенно не готовилась.

Катя вышла из детской, аккуратно притворив за собой дверь, и направилась на кухню. То, что она там увидела, заставило ее остановиться на пороге. Кухня напоминала поле боевых действий. Белая пудра смеси покрывала столешницу, плиту и даже часть пола – там, куда она просыпалась во время готовки. В раковине громоздилась грязная посуда: бутылочки, миски, чашки, ложки, – кажется, Григорий не мыл ее со вчерашнего вечера. На столе сиротливо стояла открытая банка с испорченной смесью, из которой все еще торчал край забытой Григорием мерной ложки. Рядом валялся пустой пакет из-под хлеба, крошки на разделочной доске, кружка с засохшей кофейной гущей на дне. И над всем этим, на спинке стула, висело полотенце, перепачканное белым.

Она вздохнула.

– Ну и ну, – пробормотала Катя, оглядывая этот хаос. – И это только начало дня.

Где-то в глубине души шевельнулось раздражение. Почему Гриша не убрал за собой? Почему она должна расхлебывать последствия его утренней истерики? Но раздражение почти сразу угасло, сменившись усталым пониманием. Он уехал на работу. У него совещание. А она весь день дома. И, положа руку на сердце, ей все равно нечем заняться, кроме как пытаться вспомнить собственную жизнь. Уборка, по крайней мере, была делом конкретным, осязаемым, с понятным и достижимым результатом.

– Ладно, – сказала она вслух. – Приступим.

Она начала с самого простого – собрала грязную посуду и загрузила ее в посудомоечную машину, которую, к счастью, обнаружила под столешницей еще в первый день. Машина отозвалась тихим гулом, и Катя на мгновение прикрыла глаза, наслаждаясь этим звуком: кто-то другой, пусть и механический, делал за нее часть работы. Затем она взялась за столешницу. Смела сухой тряпкой белую пыль, смыла влажной губкой липкие разводы, протерла плиту, варочную панель, ручки шкафчиков. Движения были механическими, почти медитативными, и постепенно она поймала себя на мысли, что ей это нравится. Оттирать пятна. Удалять следы хаоса. Возвращать вещам их первоначальный, чистый вид. В больнице у нее не было такой возможности – там она была пациентом, пассивным объектом заботы. Здесь, на кухне, она действовала. Она меняла реальность вокруг себя.

Под раковиной, в шкафчике с бытовой химией, она нашла все необходимое: чистящие средства, губки, перчатки, даже бутылочку с надписью «для детских принадлежностей». Одна из бутылок стояла чуть на отшибе, и, потянувшись за ней, Катя заметила за ней сложенный вдвое листок бумаги. Машинально вытащила, развернула. Это оказался рецепт – написанный от руки, тем самым аккуратным, чуть старомодным почерком, который она уже видела в своем блокноте. «Запеканка творожная: творог 500 г, яйца 3 шт, манка 4 ст. л, сахар по вкусу, изюм. Перемешать, в духовку на 40 мин при 180°». Ниже была приписка, сделанная другими чернилами, явно позже: «Гриша любит с вишней». И в самом низу, совсем мелко: «Катя, не забудь купить творог!!!»

Три восклицательных знака. Она улыбнулась, сама того не заметив. Прежняя Катя писала рецепты и оставляла себе напоминания. Прежняя Катя знала, что муж любит творожную запеканку с вишней. Это было так обыденно, так трогательно и так далеко от нее нынешней, что на мгновение защипало в носу. Она аккуратно сложила рецепт, сунула его в карман домашних брюк и продолжила уборку.

Время текло незаметно. Вымыв кухню, она перешла в гостиную: собрала разбросанные журналы, вытерла пыль с книжного стеллажа, поправила плюшевого льва на комоде. Потом был коридор, ванная, туалет. Двигаясь от комнаты к комнате, она находила все новые и новые следы прежней жизни – словно археолог, осторожно снимающий слой за слоем. В ящике ванной, среди шампуней и гелей, лежала ее старая расческа с запутавшимися в зубьях светлыми волосами. На зеркале в прихожей висела связка ключей с брелоком в виде Эйфелевой башни – она была в Париже? Или просто мечтала? В кармане плаща, висевшего на вешалке, нашлась засохшая веточка лаванды. В кухонном ящике, под стопкой салфеток, – пара старых билетов в кино. Она разглядывала их, пытаясь вспомнить хоть что-то о том вечере, но тщетно.

Закончив с гостиной, Катя выпрямилась и оглядела свою работу. В комнате стало заметно чище и как-то легче, словно вместе с пылью она смела часть той давящей тишины, что стояла здесь с ее возвращения. Солнце за окном поднялось выше, пробилось сквозь облака и теперь заливало комнату мягким, рассеянным светом. Она подошла к окну и выглянула во двор. Детская площадка, лавочки, несколько машин на парковке. Там, снаружи, текла обычная жизнь: мама с коляской, старик с таксой на поводке, двое мальчишек с ранцами наперевес. Жизнь, которую она когда-то знала и в которую ей теперь предстояло вернуться – шаг за шагом, день за днем.

Из детской донесся тихий звук – не плач, а так, сонное гуканье. Катя замерла, прислушалась, но Машенька снова затихла. Можно было выдохнуть.

Она вернулась на кухню, чтобы заварить себе чай – тот самый, который обещала себе еще утром. Чайник тихо зашумел, нагреваясь, а Катя оперлась на столешницу и закрыла глаза. Усталость накатила волной – не только физическая, но и душевная, глубинная, та, что копилась все эти дни. Она думала о Григории, о его утреннем срыве, о том, как он замер с побледневшим лицом, осознав, что только что накричал на больную жену. Она не злилась на него – странно, но не злилась. Скорее, ей было жаль их обоих. Его – потому что он явно не справлялся с грузом, который на себя взвалил. Себя – потому что она не могла разделить с ним этот груз, не могла стать той прежней Катей, которая, наверное, знала, как успокоить и мужа, и дочь, и саму себя.

Чайник закипел и отключился. Катя открыла шкафчик, достала чашку – белую, с нарисованным на боку рыжим котом и заварила себе чай. Потом села за кухонный стол, впервые за все утро, и позволила себе просто посидеть. Тишина была полной, если не считать далекого урчания холодильника и приглушенного шума посудомоечной машины. В этой тишине она вдруг ясно, почти физически ощутила: она справилась. Она провела утро одна с ребенком, и ребенок сыт, и ребенок спит, и квартира чиста, и на плите стоит горячий чайник. Это было немного – но для нее это была победа. Первая ее победа в новой, незнакомой жизни.

Она обхватила чашку ладонями и сделала глоток. Чай был горячим и сладким. Сладким – потому что она, не задумываясь, бросила в него две ложки сахара, и только потом осознала, что даже не сомневалась в том, сколько класть. Тело помнило то, чего не помнило сознание: как держать ребенка, как замешивать смесь, как наводить порядок, как подсластить чай. Может быть, не все еще потеряно. Может быть, память не только в голове – она в руках, в пальцах, в привычках, которые не вытравишь никакой аварией.

Из коридора донесся тяжелый, мягкий топот, и на кухню вошел Габриэль. Он уселся посреди пола, обвил лапы пушистым хвостом и уставился на Катю требовательным взглядом.

– И ты туда же, – вздохнула она, поднимаясь. – Ладно, кормилец, пойдем искать твою миску.

Глава 9. Эклеры

Катя услышала знакомый скрежет, потом шаги в прихожей – на этот раз не нервные, не торопливые, а какие-то осторожные, почти виноватые. Габриэль спрыгнул с ее колен и потрусил встречать хозяина. Она же осталась сидеть, выпрямив спину и сама не зная, чего ожидать. Утренняя сцена еще стояла между ними – не то чтобы стеной, но тонкой, прозрачной перегородкой, сквозь которую оба видели друг друга, но не решались заговорить.

Григорий вошел в гостиную и в руках у него была коробка. Белая, перевязанная простой бечевкой, из тех, что выдают в маленьких кондитерских. Он замер в дверях, переминаясь с ноги на ногу, и вид у него был до того смущенный, что Катя, сама того не ожидая, почувствовала, как внутри теплеет.

– Это тебе, – сказал он глуховато и протянул коробку. – Эклеры. Из той кондитерской на углу, которую ты любила. Ты мне как-то говорила... вернее, раньше говорила... что у них самый правильный заварной крем. Я не знаю, любишь ли ты их теперь, но... вот.

Она приняла коробку, поставила на колени и осторожно приоткрыла крышку. Внутри, в бумажных гнездах, лежали четыре эклера – пухлые, глянцевые, покрытые шоколадной глазурью, которая чуть потрескалась по краям. Пахло ванилью и свежей выпечкой, и этот запах был таким уютным, таким домашним, что у Кати вдруг защемило в горле.

– Спасибо, – сказала она, поднимая глаза на мужа.

– Подожди, – он поднял руку, останавливая ее. – Я еще не все.

Он шагнул ближе и остановился у дивана, глядя на нее сверху вниз. Лицо его было серьезным, даже торжественным, и только пальцы нервно теребили край рубашки.

– Катя, я... за сегодня. За утро. Я не должен был на тебя срываться. Я был зол, я не выспался, меня дергал Серега с этим дурацким отчетом, но это не оправдание. Ты болеешь, тебе нужен покой, а я... – он запнулся, подбирая слова. – Я просто... Черт. Я не знаю, как сказать.

– Скажи как есть, – тихо предложила она.

Григорий выдохнул и опустился на корточки перед диваном – так, что его лицо оказалось почти вровень с ее. В серых глазах, все еще воспаленных и усталых, читалась такая искренняя мука, что Кате захотелось протянуть руку и погладить его по щеке. Она сдержалась – не потому что не хотела, а потому что все еще не знала, имеет ли право.

– Я прошу прощения, – сказал он медленно, четко, словно приносил присягу. – За то, что сорвался на тебя. За то, что накричал. Ты не заслужила этого. Ты вообще никогда не заслуживала того, что я иногда... – он замолчал и потер подбородок. – В общем, я обещаю: такое больше не повторится. Я буду стараться. Изо всех сил. Ты мне веришь?

Катя смотрела на него и не знала, что ответить. Она не помнила прежнего Григория. Она не знала, сколько раз он давал такие обещания раньше и выполнял ли их. Но сейчас, в этот вечер, он стоял перед ней на коленях с коробкой эклеров и раскаивался так откровенно, так по-мальчишески беззащитно, что ей стало неловко – не за него, а за саму себя, за то, что она, возможно, все еще держала его на расстоянии, сама того не осознавая.

– Я верю, – сказала она наконец. – Правда, верю.

И она действительно поверила. Может быть, потому что очень хотела верить. Может быть, потому что в этом чужом, незнакомом мире, где у нее не было ничего, кроме имени, Григорий был единственным, кто знал ее – настоящую, прежнюю – и все еще был рядом.

Она вдруг почувствовала, что между ними возникла странная, непривычная неловкость. Словно они оба извинялись друг перед другом – он за утро, она за то, что не помнит его, – и никто не знал, что делать дальше.

– Знаешь что, – сказала она, поднимаясь с дивана. – Давай попьем чай. С этими твоими эклерами. Я как раз хотела чай.

– Уже «твоими»? – хмыкнул он, и в уголках его губ мелькнуло облегчение. – А минуту назад они были общие.

– Вот и проверим, общие или нет. Ты мне еще не рассказал, какой у тебя любимый.

– С заварным кремом, – сразу отозвался он, поднимаясь с колен. – Это который без глазури, с белой сахарной пудрой. Ты всегда надо мной смеялась – говорила, что я единственный человек на свете, который из всех эклеров выбирает самый скучный.

– А я какой любила? – спросила она, направляясь на кухню.

– Шоколадный. Обязательно с глазурью и чтобы орехов сверху побольше.

Катя запомнила это – еще один факт о себе, крошечный, но осязаемый. Она поставила чайник, расставила чашки и переложила эклеры на плоскую тарелку. Григорий тем временем снял пиджак, повесил его на спинку стула и сел за кухонный стол, наблюдая за ней. В его взгляде было что-то новое: не напряжение, не тревога, а спокойное, почти удивленное восхищение, словно он впервые видел ее на кухне.

– Ты убралась, – заметил он, оглядывая чистые столешницы и блестящую плиту. – Я думал, приду, а тут филиал сумасшедшего дома.

– Я справилась, – сказала она просто. – Машка спала, я решила, что надо чем-то занять руки. И вообще... мне понравилось.

– Ты всегда любила порядок, – кивнул он. – Это у тебя профессиональное, наверное. И личное. Ты говорила, что когда вокруг все чисто и по местам, то и в голове чисто.

– Правильно говорила, – согласилась Катя, разливая чай.

Они сели за стол. Чайник тихо посапывал, остывая, за окном сгущались сумерки, а между ними двумя воцарилась та особенная тишина, которая бывает не напряженной, а уютной – как пауза в долгом разговоре, когда обоим не нужно ничего говорить.

Катя выбрала шоколадный эклер и надкусила его. Заварной крем был холодным, нежным и действительно очень вкусным – она поняла это, хотя не помнила, с чем сравнивать.

– Ну как? – спросил Григорий с надеждой.

– Вкусно. Очень.

Он просиял и вгрызся в свой «скучный» эклер с сахарной пудрой. Пудра осыпалась ему на рубашку, но он даже не заметил.

– Знаешь, – начал он, прожевав и запив чаем, – я пока домой ехал, все думал. О нас. О том, какими мы были раньше.

Катя замерла, не донеся чашку до рта. Она еще не привыкла к таким разговорам – к тому, что кто-то может рассказывать ей о ней самой, как о постороннем человеке. Но сейчас, в этом мягком вечернем свете, с чашкой чая в руках, это не казалось таким уж мучительным. Скорее наоборот: ей хотелось слушать.

– Расскажи, – попросила она.

– Я про наше первое свидание хотел, – сказал он, и щеки его чуть порозовели – то ли от горячего чая, то ли от смущения. – Ну, про первое официальное. Мы до этого с тобой уже виделись – пару раз в общей компании, на дни рождениях каких-то. Но это было так, шапочное знакомство. А вот первое свидание...

Он откинулся на спинку стула и улыбнулся – тепло, ностальгически, словно смотрел в прошлое сквозь мутноватое стекло.

– Это было в мае, три года назад. Нас позвал Стас. Это наш общий друг, мы с ним вместе на первом курсе учились. У него дача под Серпуховом, и он затеял шашлыки. Сказал: «Бери с собой кого хочешь, еды и выпивки хватит на всех». Я тогда как раз набрался смелости тебе позвонить. Долго набирался, честно говоря. Неделю ходил вокруг да около, пока приятель не сказал: «Либо ты звонишь, либо ты идиот».

– И я согласилась? – спросила Катя с интересом.

– Согласилась, – кивнул он. – Сказала: «Хорошо, давай, я как раз хотела куда-нибудь за город». У тебя голос был такой... деловой, знаешь? Как будто ты не на свидание соглашалась, а назначала встречу клиенту. Я тогда еще подумал: «Боже, она такая серьезная, а я кто? Простой менеджер среднего звена».

Он усмехнулся и сделал глоток чая.

– В общем, мы поехали. Я заехал за тобой, ты вышла – в легком платье, голубом, и волосы еще так, волнами. А я – дурак дураком, джинсы и футболка.

Катя слушала, обхватив чашку обеими руками. Голубое платье. Волны в волосах. Она не помнила этого, но теперь, слушая Григория, словно бы видела смутную картинку – не воспоминание, а скорее воображение, но и оно было приятным.

– Стас скинул нам геолокацию, – продолжил Григорий. – Но ты же знаешь эти дачные поселки – там навигатор сходит с ума. Мы ехали, ехали, а потом свернули не туда. Вместо того чтобы попасть к Стасу на участок, мы оказались в какой-то богом забытой деревне – одно название, три дома и заброшенный колодец. Я страшно злился. Крутил телефон, крыл навигатор последними словами. А ты сидела рядом и смеялась.

– Смеялась? – переспросила Катя.

– Да, – он улыбнулся широко, и в его серых глазах заплясали искорки. – Ты сказала: «Гриш, ну посмотри вокруг. Ты когда в последний раз видел такое небо?» Я посмотрел. И правда... там был закат – такой, знаешь, алый, огненный, на полгоризонта. Над полем, над старой колокольней, над крышами этих деревянных домиков. Такой закат, какой в Москве не увидишь никогда. Мы вышли из машины и просто стояли. Ты, я и это небо. Ты сказала: «Ради такого стоило заблудиться». И я понял – все, пропал. Пропал окончательно.

Он замолчал, и на кухне стало очень тихо. Катя смотрела на него – на его усталое, но размягченное воспоминаниями лицо, на крошки сахарной пудры на рубашке, на пальцы, которыми он рассеянно постукивал по столу, – и думала о том, что этот человек когда-то стоял с ней посреди деревенской дороги под алым закатом. И она смеялась. И он «пропал». И это было началом чего-то, что привело их сюда – в эту квартиру, за этот стол, к этой чашке чая.

– А потом? – спросила она.

– А потом мы все-таки нашли Стаса. Оказалось, мы проехали поворот и уехали на пять километров не в ту сторону. Шашлыки уже жарились, все нас ждали. Мы опоздали на час, и Стас нас чуть не убил. Но мне было плевать. Я сидел у костра, смотрел, как ты болтаешь с его женой и смеешься, и думал: «Я женюсь на ней. Честное слово, женюсь».

Катя опустила глаза. В горле стоял ком, но это был не горький ком – скорее, теплый.

– А я? – спросила она тихо. – Я что-то думала тогда?

– Ты мне потом сказала, – ответил Григорий, и голос его стал ниже, мягче, – уже через пару месяцев. Сказала, что в тот вечер, когда мы стояли под закатом, ты подумала: «Вот человек, с которым мне не страшно заблудиться».

Что-то дрогнуло внутри у Кати. Она не помнила этой фразы, не помнила того вечера, того заката, того платья. Но слова – «не страшно заблудиться» – отозвались в ней каким-то глубинным, почти физическим эхом, словно тело помнило то, что забыл разум.

– Я рада, что ты мне это рассказал, – произнесла она, поднимая глаза. – Правда. Даже если я не помню. Теперь я хотя бы знаю.

– Я тебе еще много чего расскажу, – пообещал он. – Если захочешь слушать.

– Захочу.

Она протянула руку через стол – неуверенно, впервые сама, по собственной воле, – и накрыла его пальцы своими. Григорий замер, словно боялся спугнуть момент. А потом осторожно, медленно повернул ладонь вверх и сжал ее руку в ответ. Теплую, живую.

На кухне горел мягкий желтый свет. За окном окончательно стемнело. Эклеры на тарелке почти закончились, чай остыл. Габриэль, привлеченный запахом сладкого, вспрыгнул на свободный стул и уселся там, поджав хвост. А они двое все сидели за столом, рука в руке, и это было самым правильным, что случилось с того дня, как Катя открыла глаза в больничной палате.

Где-то в детской завозилась Машенька и Катя мягко высвободила пальцы.

– Пойду проверю, – сказала она.

– Иди, – кивнул Григорий. – А я пока чайник снова поставлю.

Глава 10. Голос из прошлого

Телефон зазвонил в четверг, в десятом часу утра. Катя как раз закончила кормить Машеньку и теперь сидела на диване в гостиной, глядя, как дочь, лежа на мягком зеленом ковре, пытается дотянуться до плюшевого зайца. Заяц лежал чуть дальше, чем нужно, и Машенька пыхтела, переворачиваясь с боку на бок, но не сдавалась. Габриэль наблюдал за ее потугами с безопасного расстояния – видимо, уже знал по опыту, что младенцы имеют свойство хватать за хвост.

Звонок прозвучал резко, требовательно и Катя вздрогнула. Ее мобильник, старый, с треснувшим экраном, каким-то чудом сохранил работоспособность после замены стекла, лежал на журнальном столике и вибрировал с таким напором, словно хотел спрыгнуть на пол. Она взяла его в руку и уставилась на экран. Номер не был записан в памяти телефона – определился просто как «Москва, мобильный», без имени, без подписи. Первым ее побуждением было сбросить. Она находилась на больничном, у нее был оформлен отпуск – Григорий сказал об этом еще в первые дни, объясняя, что на работе все в курсе и беспокоить не должны. Более того, она разослала клиентам письма о переносе записей. Вежливые, аккуратные письма с пометкой «по семейным обстоятельствам». Так что этот звонок был, скорее всего, ошибкой. Или спамом. Или чьей-то настойчивостью, перешедшей границы разумного.

Но телефон продолжал звонить. Маша отвлеклась от зайца и уставилась на мать круглыми глазами.

– Да, – сказала Катя, нажимая на кнопку ответа. – Алло.

– Екатерина Андреевна! Наконец-то! – голос в трубке был мужским, низким. – Это Пирогов, Олег Викторович. Я вам уже четвертый раз звоню за эту неделю. Вы пропали, честное слово!

Фамилия резанула слух. Пирогов. Катя помнила эту фамилию – она значилась в ее блокноте, на странице с ближайшими делами. «13:45 – Пироговы, нотариальное заверение копий, дело о наследовании». Запись была сделана ее собственной рукой, и теперь человек, стоявший за этой записью, прорвался к ней сквозь больничный, сквозь амнезию, сквозь все ее попытки отгородиться от прошлого.

– Олег Викторович, – произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и профессионально. – Добрый день.

– Добрый, добрый, – отозвался он торопливо и тут же перешел в наступление. – Екатерина Андреевна, я понимаю, у вас отпуск, семейные обстоятельства, мне ваша помощница объяснила. Но вы поймите и меня! У нас горит сделка. Завод в Дубне, я вам рассказывал, вопрос с долями, вы должны были заверить документы еще на прошлой неделе. Мы и так перенесли, я пошел вам навстречу, но время идет, а покупатели нервничают. Вы же знаете, что такое завод в Дубне – там сорок процентов акций в наследственной массе, и если мы не закроем вопрос сейчас, то все уйдет в арбитраж. Арбитраж – это год минимум. Год! Я не могу ждать год.

Катя слушала, и в голове ее крутилось: «Завод в Дубне. Доли. Наследственная масса. Арбитраж». Слова были знакомыми – профессиональная память, похоже, сохранилась лучше личной, – но за ними не стояло никаких конкретных образов. Она не помнила этого Пирогова. Не помнила, о каком заводе речь. Не помнила, что за сделка, что за покупатели, что за доли. Она вообще не помнила, что значит «быть нотариусом», за исключением того, что успела прочитать в собственном блокноте.

Но сказать: «Простите, я вас не помню, напомните, кто вы и что за завод» – этого она не могла. Во-первых, это было профессиональное самоубийство. Во-вторых, это значило бы признать свою несостоятельность перед чужим человеком – а она еще не была готова к тому, чтобы о ее амнезии знал весь мир. В конце концов, в этих кругах информация распространяется быстро, и, возможно, у нее есть конкуренты, недоброжелатели или просто люди, которые не упустят случая воспользоваться ее слабостью. Нет, раскрываться нельзя.

– Олег Викторович, – сказала она, стараясь говорить ровно, – я в курсе вашего дела. Но, как вы знаете, я сейчас на больничном. Врачи пока не разрешают мне полноценно работать.

– Да какой там полноценно! – воскликнул Пирогов. – Мне нужно только заверить три документа. Три! Это час работы, от силы полтора. Я готов подъехать куда угодно – хоть к вам домой, хоть в больницу, хоть в парк на лавочку. У меня бумаги готовы, юрист все проверил, вам останется только подпись поставить и печать. Ну что вам стоит, Екатерина Андреевна? Я вас умоляю!

В его голосе прорезались нотки, неожиданные для делового человека: почти мольба, почти отчаяние, смешанное с досадой. Катя вдруг поняла, что он не просто давит на нее как на исполнителя – он действительно боится потерять сделку. Или деньги. Или и то, и другое.

Она бросила взгляд на дочь. Та уже оставила зайца в покое и теперь сосредоточенно грызла собственный кулачок, пуская слюни на ковер. Дома. Дочь. Кот. Гора немытой посуды после завтрака. Она понятия не имела, где лежит ее нотариальная печать и лежит ли она вообще дома. И даже если бы знала – имела ли она право заверять документы в таком состоянии? Не было ли в этом чего-то противозаконного?

– Олег Викторович, – заговорила она снова, тщательно подбирая слова. – Я понимаю ваше положение. Но я действительно не могу сейчас работать с документами. Врач настаивает на полном покое, и коллеги, я думаю, предупредили вас...

– Коллеги! – перебил он с горечью. – Ваши коллеги разводят руками. Говорят: «Екатерина Андреевна вела это дело с самого начала, она знает все нюансы, мы не можем ее заменить». Я ходил к Рябинину – помните Рябинина? – так он вообще отказался, сказал, что наследственные дела такой сложности не берет. А Тихонова в отпуске до конца месяца. До конца месяца, вы слышите?! У меня покупатель сорвется!

В трубке повисла пауза. Катя слышала, как он дышит – тяжело, с присвистом, словно после быстрой ходьбы. Она представила себе немолодого, наверное, мужчину, который сидит сейчас в своем кабинете, или в машине, или в приемной какой-нибудь конторы и думает, что весь мир ополчился против него.

– Я могу подъехать к вам через час, – сказал Пирогов уже тише. – Всего на час. Вы посмотрите документы и скажете, можно ли их заверить. Если нет – я уйду. Но дайте мне хотя бы этот шанс.

Катя прикрыла глаза. Она понимала, что соглашаться нельзя. Она не помнила ни сути дела, ни юридических тонкостей, ни даже того, как выглядит нотариальный акт. Но что-то в его голосе – отчаяние, смешанное с упрямством, – заставляло ее колебаться. А что, если это и правда важно? Что, если от этой сделки зависят десятки людей – работники завода, их семьи? Что, если она, отказавшись, запустит цепочку событий, которая приведет к чьему-то разорению или увольнению? Прежняя Катя, судя по блокноту, была человеком ответственным. Она не бросала свои дела на полпути.

– Олег Викторович, – сказала она наконец, – дайте мне день. Один день. Я свяжусь со своим врачом и уточню, могу ли я работать с документами в щадящем режиме. Я перезвоню вам завтра утром. Обещаю.

– Завтра утром, – повторил он с явным облегчением. – Хорошо. Завтра утром. Я буду ждать. Запишите мой прямой номер – этот, с которого я звоню. И, Екатерина Андреевна... спасибо. Правда, спасибо.

– Пока не за что, – ответила она и нажала отбой.

Несколько секунд она сидела неподвижно, глядя на экран телефона. Разговор длился меньше пяти минут, но оставил после себя липкое, неприятное ощущение. Словно она случайно приоткрыла дверь в комнату, в которую ей пока не следовало входить.

Машенька загукала, привлекая к себе внимание, и Катя машинально потянулась к ней, подхватила на руки. Теплое тельце прижалось к груди, маленькие пальчики вцепились в рукав. Катя покачивала дочь и думала.

«Пирогов. Завод в Дубне. Дело о наследовании».

Она встала, прошла в спальню и достала из ящика прикроватной тумбочки свой блокнот. Открыла на странице с последними записями. Вот оно: «13:45 – Пироговы, нотариальное заверение копий, дело о наследовании». Ниже – еще одна запись, сделанная, судя по чернилам, в тот же день: «Пирогов – проверить реестр наследников, возможны споры». И дальше, на следующей странице: «Завод Дубна – уставной капитал, доля Кузнецова А.Л. 22%, доля Пирогова О.В. 18%, оставшиеся 60% в наследственной массе после смерти Кузнецова В.Л. – споры между наследниками первой очереди». Ниже шли какие-то сокращения, которые она не смогла расшифровать: «ГК ст. 1112, спор о включении в НМ акций. Запрос в реестр АО от 18.03».

Катя перечитала запись дважды, трижды. Что-то в этих строках беспокоило ее – не только сложностью дела, но чем-то еще, что ускользало от осознания. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы понять: беспокойство было связано с фамилией Кузнецов. Где-то она уже слышала ее – не в блокноте, не в разговоре с Пироговым, а раньше. Может быть, в больнице? Или дома? Или эта фамилия просто часто встречается?

Она не помнила. Но в груди засело смутное, тревожное чувство: это дело было не просто сложным. Оно было опасным. Почему – она не знала, но интуиция, та самая глубинная, не стертая амнезией, тихо, но настойчиво подавала сигнал.

Она захлопнула блокнот и вернулась в гостиную. Машенька уже успокоилась и теперь тихо сидела у нее на руках, таращась в окно, за которым ветер гонял по двору желтые листья. Осень вступала в свои права.

– Что думаешь? – спросила она кота вслух. – Стоит ввязываться?

Габриэль зевнул, сверкнув клыками, и улегся у ее ног, всем своим видом показывая, что человеческие дела его не интересуют.

Глава 11. Голос из прошлого (2)

Катя стояла перед зеркалом в прихожей и в десятый раз проверяла, надежно ли закреплена на ней переноска-слинг. Машенька, уютно устроенная у материнской груди, таращилась на свое отражение и время от времени издавала задумчивое «гу-у-у», словно тоже оценивала результат.

Слинг был находкой. Катя обнаружила его в шкафу два дня назад – аккуратно сложенный, пахнущий стиральным порошком, явно часто использованный. Прежняя Катя, судя по всему, знала толк в таких вещах. На коробке сохранилась инструкция с картинками, и после получаса тренировки перед тем же зеркалом нынешняя Катя освоила науку обматывать ткань так, чтобы ребенок сидел плотно, надежно и при этом не возмущался.

– Ну что, – сказала она дочери, – идем знакомиться с клиентами?

Машенька чихнула в ответ.

Григорий уехал на работу рано, еще затемно – у него намечался какой-то важный проект, и он, уходя, шепотом извинился, что не может остаться и помочь. Катя заверила его, что справится. И сейчас, стоя у двери с младенцем на груди, с сумкой через плечо и с телефоном в руке, она чувствовала необычайную, почти авантюрную решимость. Она выходила в город. Впервые одна.

Кафе она нашла по карте в телефоне – Григорий на днях заново установил ей приложения и показал, как пользоваться навигатором. Называлось оно «Мятный лист» и располагалось в десяти минутах пешком от дома, в тихом переулке между проспектом и старым сквером. Катя выбрала его намеренно: не слишком людное, с хорошими отзывами, с фотографиями уютных диванчиков и плетеных кресел. То, что нужно для встречи, которая и без того обещала быть достаточно нервной.

Свежий воздух ударил в лицо, едва она вышла из подъезда. Пахло мокрым асфальтом – ночью, оказывается, прошел дождь, – и прелой листвой, и откуда-то издалека тянуло дымком: не то жгли сухие ветки в парке, не то просто осень давала о себе знать. Машенька завертела головой, разглядывая огромный, яркий мир, и затихла, очарованная. Катя улыбнулась и зашагала по тротуару, сверяясь с маршрутом.

Идти было легко. Тело, оказывается, помнило эту походку – быструю, но плавную, с коляской или слингом, когда качаешь ребенка на ходу. Она не сразу это осознала, но ноги сами несли ее по нужному маршруту, а руки сами придерживали драгоценную ношу. Еще одна привычка, сохраненная телом.

Кафе «Мятный лист» оказалось именно таким, как на фотографиях: светлое, с большими окнами, с живыми растениями в кадках на подоконниках и с доской меню, исписанной цветными мелками. Посетителей в утренний час было немного – лишь пара студентов с ноутбуками в дальнем углу да женщина с книгой у окна. Пахло кофе, корицей и свежей выпечкой. Катя выбрала столик в центре зала, откуда хорошо просматривался вход, села на мягкий стул, поправила слинг и заказала у подошедшей официантки чашку черного чая.

Пирогов появился ровно в десять, минута в минуту.

Он вошел в кафе стремительной походкой человека, который привык, что его время стоит дорого. Мужчина средних лет – на вид около пятидесяти, – плотного сложения, с коротко стриженными седыми волосами и тяжелым, немного обрюзгшим лицом. Одет он был в темно-синий пиджак из дорогой ткани, явно сшитый на заказ, светлую рубашку и галстук с зажимом. В одной руке он держал кожаный портфель, в другой – мобильный телефон, в который что-то быстро надиктовывал, не прерываясь даже на ходу.

– Екатерина Андреевна! – он заметил ее, оборвал диктовку на полуслове и направился к столику, широко улыбаясь. – Рад видеть вас в добром здравии. Признаться, когда вы не отвечали на звонки, я уж начал беспокоиться. Думал – не случилось ли чего серьезного.

– Случилось, – сказала Катя, решив не вдаваться в подробности. – Но сейчас я уже почти в порядке. Присаживайтесь, Олег Викторович.

Он сел, оценивающе оглядел помещение, затем – Катю, слинг и Машеньку.

– А это, стало быть, наследница, – хмыкнул он с той покровительственной интонацией, с какой разговаривают с молодыми матерями люди, чьи дети уже давно выросли. – Сколько ей?

– Восемь месяцев, – ответила Катя.

– Славный возраст. У меня у самого двое взрослых уже, а третий – от второго брака – как раз постарше вашей будет. Шесть лет пацану. Но я помню эти хлопоты, как будто вчера все было.

Он говорил легко, свободно, перескакивая с темы на тему, и Катя быстро поняла, что Пирогов принадлежит к той породе людей, которые заполняют разговором любую паузу, не давая собеседнику опомниться. Это был не просто клиент – это был делец, привыкший к переговорам, к тому, чтобы брать инициативу в свои руки и мягко, но настойчиво вести оппонента к нужному результату.

– Ну-с, – сказал он, отсмеявшись после какой-то собственной шутки про младенцев и нотариусов, – перейдем к делу. Я принес документы. Все, как договаривались. Заверенные копии, выписки из реестра акционеров, проект договора купли-продажи долей. Вам останется только сверить и поставить подпись. Честное слово, Екатерина Андреевна, я бы не стал вас дергать в такую минуту, но обстоятельства – вы же понимаете...

Он выложил на стол папку – кожаную, тисненую, с золотым гербом на уголке, – и раскрыл ее. Внутри лежала аккуратная стопка бумаг, прошитых, пронумерованных, с закладками на полях. Катя взяла первый документ, пробежала глазами заглавие. «Договор купли-продажи доли в уставном капитале ООО „Дубненский машиностроительный завод“». Ниже шли имена: Пирогов Олег Викторович, Кузнецов Антон Львович, Кузнецова Марина Владимировна, еще какие-то фамилии. Цифры, проценты, реестровые номера.

Она читала, и что-то в этих строках казалось ей смутно знакомым – не содержание, нет, а сам ритм, сама структура текста, эти рубленые юридические формулировки, которые ее мозг, оказывается, понимал без усилий. Сознание молчало, но профессиональная память работала – та самая, глубинная, не стертая амнезией. Она знала, куда смотреть. Знала, какие пункты проверять в первую очередь. Знала, что означают эти сокращения и ссылки на статьи.

– Так-так, – бормотала она, перелистывая страницы, – так-так...

Пирогов молчал, но молчание его было напряженным. Он смотрел на нее с ожиданием, слегка наклонив голову набок, и пальцы его быстро-быстро постукивали по столу – единственный признак нервозности, который он позволял себе демонстрировать.

И вдруг что-то щелкнуло.

Это было не полноценное воспоминание – скорее вспышка, короткая и яркая, как разряд статического электричества. На мгновение перед глазами Кати встала картинка: тот же Пирогов, но в другом месте – в ее кабинете? – сидит напротив нее и говорит, говорит, говорит... И рядом с ним сидит кто-то еще. Молодой мужчина, темноволосый, с нервным, дерганым лицом. «Мой младший брат», – говорит Пирогов в этом обрывочном воспоминании, и голос его звучит совсем иначе: не маслянисто и уверенно, как сейчас, а как-то натужно, словно он через силу произносит эти слова. «Отец его всегда любил больше. Говорил – вот, Дениска, мой наследник. А мне что? Мне – заводские долги и гроши».

Картинка погасла так же быстро, как появилась. Катя замерла с бумагой в руке, глядя сквозь строки в пустоту. В висках тихо, но настойчиво застучало. Она моргнула, возвращаясь в реальность – яркий свет кафе, кофейный запах, посапывание Машеньки на груди, – и увидела, что Пирогов смотрит на нее с легким беспокойством.

– Екатерина Андреевна? – окликнул он. – Все в порядке? Вы побледнели.

Она не ответила сразу. Обрывок воспоминания все еще стоял перед внутренним взором, и вместе с ним пришло странное, тревожное чувство. В этом воспоминании было что-то важное. Что-то, связанное с младшим братом, с отцом, с наследством. Что-то, о чем Пирогов сейчас явно предпочел бы не говорить.

И тут – Катя сама не поняла, как это вышло, – губы ее произнесли фразу, которую сознание еще не успело обдумать:

– А как же ваш младший брат? Вы говорили, он был любимцем вашего отца...

Пирогов замер.

Это было едва заметно – он не дернулся, не изменился в лице, не уронил улыбку. Но где-то в глубине его глаз, в темных зрачках, промелькнуло что-то острое и жесткое, как лезвие ножа, на мгновение блеснувшее на свету и тут же скрытое. Пальцы, отбивавшие ритм по столу, остановились.

– Денис, – произнес он медленно, и голос его прозвучал на полтона ниже, чем прежде. – Вы про Дениса.

Он откинулся на спинку стула и несколько секунд молчал, разглядывая Катю так, словно видел ее впервые. Потом шумно выдохнул и покачал головой.

– Вы хорошо помните детали, Екатерина Андреевна, – сказал он. – Очень хорошо. Я, признаться, надеялся, что мы сможем обойти этот вопрос стороной. Но раз вы сами заговорили...

Он потянулся к портфелю, достал оттуда еще один лист – сложенный, чуть помятый, явно не входивший в основную подшивку, – и положил его на стол поверх остальных документов.

– Денис младше меня на двенадцать лет, – проговорил он, глядя не на Катю, а куда-то в сторону, за окно. – Отец действительно души в нем не чаял. Завел на старости лет, наследник, продолжатель рода, все такое. Когда отец умер, Денису было всего шестнадцать. Недееспособный по возрасту, сами понимаете, поэтому все его доли в заводе перешли под управление опекунов. Сейчас ему двадцать четыре, он совершеннолетний и, по закону, имеет право на свою долю. Но... – Пирогов замолчал, поджав губы. – Он не в себе. В буквальном смысле. Диагноз – шизофрения. Состоит на учете, проходит лечение, живет в специальном пансионате. И он не хочет продавать свою долю. Просто не понимает, что это такое. Для него завод – это «папина игрушка», и точка. А нам нужно единогласное решение акционеров для сделки.

Он пододвинул лист ближе к Кате. Это оказалась медицинская справка – гербовая, заверенная печатями.

– Я не хотел это афишировать, – продолжил Пирогов тихо. – Не потому что мне есть что скрывать, а потому что это... семейное. Личное. Вы понимаете?

Катя взяла справку, пробежала глазами. Все сходилось. И в тот же момент она поняла еще одно – то, о чем ей говорило то обрывочное воспоминание. Прежняя Катя уже копала глубже. Уже задавала вопросы. Уже сомневалась в том, что Пирогов рассказывает всю правду. Ее блокнот, записи в нем – они были не просто рабочими заметками. Они были фрагментами расследования.

– Я понимаю, – сказала она, возвращая справку. – Но я должна проверить все документы, прежде чем что-либо заверить. Это требование закона. И мое собственное правило.

– Проверяйте, – кивнул Пирогов, и на губах его снова появилась улыбка – на этот раз чуть более натянутая. – Проверяйте все. Я уверен в своей правоте. Я лишь хочу, чтобы справедливость восторжествовала.

Катя встретилась с ним взглядом и вдруг ясно, отчетливо поняла: нет. Не хочет. Точнее, хочет – но свою справедливость. Ту, которая выгодна ему. И младший брат, Денис – тихий, больной, живущий в пансионате, – в этой справедливости, похоже, не значился вовсе.

Она закрыла папку и положила на нее ладонь.

– Я возьму документы с собой, – сказала она твердо. – Изучу их и дам ответ через два дня.

– Два дня? – вскинулся было Пирогов, но тут же осекся, взял себя в руки и снова улыбнулся – на этот раз почти искренне. – Ну что ж. Хорошо. Два дня. Я терпел месяц, потерплю еще два дня. Но, Екатерина Андреевна, я очень надеюсь на ваше благоразумие.

Он поднялся, взял портфель и, коротко кивнув на прощание, вышел из кафе. Колокольчик над дверью звякнул и затих. Катя осталась за столиком одна.

Машенька спала на ее груди, посапывая и причмокивая во сне. Катя рассеянно гладила ее по спинке и смотрела на папку с документами, лежащую перед ней. В висках все еще тихо стучало – эхо того странного, обрывочного воспоминания. Она не знала, откуда оно взялось и что за ним последует. Но одно она знала точно: прежняя Катя в этом деле сомневалась. И сомневалась не зря.

– Что ж, – прошептала она, обращаясь то ли к дочери, то ли к себе самой, – разберемся. Раз уж я нотариус.

Глава 12. Упаковка печенья

Григорий вернулся домой позже обычного. Катя услышала, как он возится в прихожей, разувается, вешает пиджак – и делает это как-то тяжелее, чем всегда, словно каждая вещь дается ему с усилием. Она сидела на кухне, склонившись над разложенными бумагами: папка Пирогова, ее собственный блокнот, какие-то распечатки из интернета, которые она успела сделать днем, пока Машенька спала. Перед ней стояла уже третья за этот вечер чашка остывшего чая, но она почти не притрагивалась к ней.

– Я дома, – донеслось из коридора.

– Я на кухне, – отозвалась Катя и, сама того не заметив, чуть отодвинула бумаги в сторону, словно пытаясь их спрятать.

Григорий вошел и с порога заметил этот жест. Взгляд его скользнул по столу: папка, документы, блокнот, ручка с золотым пером (ее собственная, как он ей когда-то сказал, подарок на день рождения от коллег). Он остановился, прислонился плечом к дверному косяку и несколько секунд молчал. На его лице медленно, как тень облака в солнечный день, проступило напряжение.

– Это что? – спросил он, хотя явно уже все понял.

– Документы, – ответила Катя ровно. – Я сегодня встречалась с клиентом. Помнишь, я тебе рассказывала про Пирогова? Он звонил, просил...

– Ты встречалась с клиентом? – перебил он, и голос его зазвучал на той самой ноте, которую Катя уже научилась распознавать: смесь тревоги и глухого, плохо скрываемого раздражения. – Катя, ты серьезно? Тебя выписали из больницы не так давно. У тебя амнезия. Врачи сказали – покой. Полный покой. А ты сидишь тут с бумагами, как будто ничего не случилось.

Она подняла на него глаза. Лицо его осунулось за день, темные круги под глазами стали заметнее, а щетина, которую он не брил уже вторые сутки, придавала ему вид одновременно усталый и упрямый. Он смотрел на нее не зло – скорее испуганно, как смотрят на человека, который вот-вот поскользнется на льду.

– Гриш, я понимаю, – начала она примирительно. – Но это не полноценная работа. Я всего лишь взяла документы на проверку. Это ненадолго, это не стресс...

– Это стресс в любом случае! – он отлепился от косяка и сделал шаг в кухню. – Любая работа для тебя сейчас – стресс. Ты не просто в отпуске, Катя. Ты после аварии. Ты потеряла память. Твой мозг, – он постучал пальцем по своему виску, – твой мозг еще восстанавился, а ты его грузишь какими-то дурацкими договорами купли-продажи. Зачем? Зачем тебе это сейчас?

– Потому что это моя жизнь! – вырвалось у нее громче, чем она хотела. В детской, к счастью, было тихо – Машенька крепко спала, утомленная дневными бдениями. – Ты не понимаешь, Гриш. Я ничего о себе не помню. Ничего. Но когда я читаю эти документы, когда я вижу юридические формулировки – я чувствую, что я это умею. Что я это знаю. Это единственное, что связывает меня с той Катей, которой я была. Если я откажусь от работы, что у меня останется?

– У тебя останусь я! – он ударил себя ладонью в грудь несильно, но с чувством. – И Машка. И этот дом. Этого что, недостаточно?

В кухне повисла тишина. Катя смотрела на мужа, и где-то в глубине души понимала: он прав. По крайней мере, отчасти. Она действительно не берегла себя. Она действительно хваталась за работу, как утопающий хватается за соломинку. Но и он не до конца понимал ее – не мог понять, каково это: проснуться в мире, где ты чужой самой себе, и единственное, что отзывается, – это профессиональные навыки.

– Гриш, я...

Она не договорила. В коридоре раздался странный звук – шорох, цокот когтей по ламинату, а затем мимо кухонной двери пронеслось нечто рыжее и пушистое, оставляя за собой легкий шлейф из крошек. Габриэль – а это был, конечно же, он – мчался по коридору с грацией носорога, высоко задрав голову и держа в зубах прямоугольную пачку печенья. В уголках его пасти уже пузырилась слюна, а желтые глаза сияли торжеством.

– Это что у него?! – ахнула Катя, вскакивая.

– Габриэль! – рявкнул Григорий, мгновенно забыв о споре. – А ну стоять!

Кот, разумеется, не стоял. Он метнулся в гостиную, ловко увернувшись от бросившегося за ним Григория, и запрыгнул на диван, явно намереваясь оттуда продолжить свой победный марш на книжный стеллаж. Пачка печенья при этом угрожающе хрустнула – кот перехватил ее поудобнее, и из дырки в упаковке посыпались новые крошки.

– Печенье? Коту? Нельзя! – воскликнула Катя, выбегая следом.

– Я знаю, что нельзя! – пропыхтел Григорий, пытаясь обогнуть журнальный столик. – А он, видимо, не в курсе!

Они вдвоем загнали кота в угол между диваном и стеной. Габриэль понял, что пути к отступлению отрезаны, и издал гортанный, возмущенный мяв, не выпуская добычу из пасти. Григорий, тяжело дыша, наклонился, ухватил пачку за противоположный конец и потянул. Кот тянул в свою сторону. На мгновение они замерли, словно участники нелепого перетягивания каната, и Катя, глядя на них, вдруг почувствовала, как напряжение, копившееся весь вечер, отпускает ее – медленно, нехотя, словно лед, тающий под весенним солнцем.

– Отдай, пушистый террорист, – прошипел Григорий, дергая пачку на себя.

Габриэль разжал зубы – похоже, понял, что битва проиграна, – и шлепнулся на пол, всем своим видом выражая оскорбленное достоинство. Григорий выпрямился, держа в руке обслюнявленную, помятую пачку. Печенье внутри было безнадежно испорчено.

– Юбилейное, – прочитал он на упаковке и хмыкнул. – С сахарной пудрой. У него, оказывается, неплохой вкус.

– Откуда он вообще его взял? – спросила Катя, все еще улыбаясь.

– Наверное, шкаф открыл, – вздохнул Григорий. – Он умеет лапой дверцы поддевать. Я тебе не рассказывал? Габик у нас – гений криминального мира. Как-то раз стащил сосиску прямо из кастрюли, пока мы...

Он осекся. Слово «мы» повисло в воздухе. Воспоминание, которое он чуть не озвучил, явно было из их общей прошлой жизни – той самой, которую Катя не помнила. Но сейчас это прозвучало не горько, а скорее тепло, почти забавно.

Григорий замолчал, отнес испорченное печенье на кухню, выбросил в мусорное ведро и вернулся в гостиную. Кот уже вальяжно разлегся на диване, как ни в чем не бывало, но уши его настороженно подрагивали. Григорий сел рядом с Катей на подлокотник дивана и тяжело вздохнул – длинно, протяжно, словно выпуская из себя остатки злости.

– Катя, – сказал он уже совсем другим тоном, тихим и немного усталым. – Я правда переживаю. Очень. Ты даже не представляешь, как я испугался тогда, в больнице. А теперь ты... Берешься за работу, встречаешься с клиентами, а я боюсь, что тебе станет хуже. Что ты перегрузишься. Я... – он запнулся и посмотрел на нее почти беспомощно. – Я могу как-то помочь?

Она подняла на него глаза. Серые радужки смотрели на нее с такой искренней тревогой, что у нее сжалось сердце. Этот человек действительно боялся за нее. Не за себя, не за свое уязвленное самолюбие. А за нее. За ее здоровье. За ее жизнь.

Она протянула руку и осторожно, почти застенчиво, коснулась его пальцев.

– Можешь, – сказала она. – Посмотри эти документы вместе со мной. Ты работаешь в офисе, ты наверняка разбираешься в бумагах. А я... Я, конечно, что-то понимаю, но я не уверена на сто процентов. Мне нужен свежий взгляд. И просто... чтобы ты был рядом.

Григорий несколько секунд молчал, глядя на их переплетенные пальцы. Потом кивнул – коротко, решительно, как кивают, принимая важное решение.

– Хорошо, – сказал он. – Давай вместе. Только...

– Что?

– Сначала чай. И, может, у нас осталось что-нибудь сладкое, что не успел испортить этот рыжий бандит?

Катя улыбнулась в ответ.

– Кажется, на верхней полке было еще одно печенье. Если кот не научился летать.

– Пока нет, – усмехнулся Григорий и направился на кухню. – Но я бы не стал зарекаться.

Глава 13.

За окнами сгустились сиреневые сумерки, и в них зажглись первые желтые огни соседних домов. Габриэль, переживший позорное изъятие печенья, удалился в спальню – зализывать душевные раны на подушке, которую он, судя по количеству рыжей шерсти, давно считал своей личной собственностью. Машенька, накормленная и переодетая, спала в детской, и только тихое попискивание радионяни напоминало о ее присутствии.

Катя разложила документы Пирогова в том порядке, в каком они лежали в папке: договор купли-продажи, выписки из реестра акционеров, протокол собрания, медицинская справка на Дениса Пирогова. Григорий сидел напротив, подперев голову рукой, и читал сквозь полусонные, прищуренные глаза. Он снял рубашку, оставшись в простой серой футболке, и теперь выглядел моложе и как-то домашнее.

– Значит, так, – сказал он, откладывая протокол собрания. – Давай по порядку. Есть некий завод в Дубне. Есть три совладельца: Пирогов Олег Викторович – тот, с кем ты встречалась, – его младший брат Денис и некто Кузнецов Антон Львович. Так?

– Так, – подтвердила Катя, пробегая глазами свои записи в блокноте. – Но на самом деле совладельцев больше. После смерти Кузнецова-старшего – это отец Антона – его доля в шестьдесят процентов перешла в наследственную массу и теперь оспаривается между наследниками первой очереди. Там еще дочь, Марина Владимировна, вдова, какие-то племянники... Сложное дело.

– А Пирогов хочет все это продать, – продолжил Григорий, потирая подбородок. – Чтобы не ждать, пока наследники перегрызутся в арбитраже.

– Да. У него есть покупатель. И этот покупатель, видимо, очень торопится.

Григорий взял медицинскую справку и повертел ее в руках.

– А это – младший брат, который не хочет продавать. И который, по словам Пирогова, шизофреник и вообще недееспособен.

– По словам Пирогова, – подчеркнула Катя. – Но справка настоящая. Я проверила – печать подлинная, врач существует, пансионат тоже. Денис Пирогов действительно состоит на учете.

– И тем не менее что-то тебя смущает.

Она подняла на него глаза и кивнула. Ей нравилось, что он задавал правильные вопросы, что он не просто поддакивал, а вникал в суть. Нравилось, что он назвал ее «настырной» без осуждения, а с теплотой – словно это было не ругательство, а комплимент.

– Меня смущает то, что Пирогов-старший очень не хочет говорить о младшем брате, – сказала она. – Когда я упомянула Дениса, он напрягся. Я не помню, каким был Пирогов раньше, но сейчас... Он мне не нравится.

– Интуиция, – констатировал Григорий. – Ты всегда ей доверяла.

– Я не помню, – повторила Катя и вздохнула. – Но, видимо, да.

На несколько минут воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаг. Григорий перекладывал листы, хмурился, что-то шептал себе под нос. Катя исподтишка наблюдала за ним. Без пиджака, без галстука, с взлохмаченными волосами и сосредоточенным лицом, он казался совсем не тем человеком, который утром сорвался на нее из-за просыпанной смеси. Или тем же самым, но показанным с другой стороны – не изломанным стрессом, а увлеченным делом. «Вот так он, наверное, выглядит на работе», – подумала она и вдруг поймала себя на том, что ей это нравится.

– Смотри, – вдруг сказал он, пододвигая к ней протокол собрания акционеров. – Тут дата: пятнадцатое марта. А вот здесь, – он вытащил из стопки выписку из реестра, – та же дата, но подпись Кузнецова отсутствует. Стоит прочерк. А в протоколе подпись есть.

Катя взяла оба документа и сверила. Действительно: в протоколе собрания значилось, что Кузнецов Антон Львович присутствовал и голосовал «за». А в выписке из реестра акционеров, датированной тем же числом, его подпись отсутствовала – при том, что подписи остальных участников были на месте.

– Это может быть опечатка, – сказала она медленно. – Или техническая ошибка.

– Может, – согласился Григорий. – Но если это не ошибка, то что тогда?

– Тогда получается, что собрание провели без одного из акционеров. А это – нарушение. Серьезное нарушение.

Они переглянулись. В воздухе кухни, еще недавно наполненном смехом и кошачьими проделками, снова повисло напряжение – но на этот раз не между ними, а общее, направленное на загадочную папку с золотым гербом.

– Ты можешь это проверить? – спросила Катя.

– Я? – Григорий усмехнулся и покачал головой. – Я не юрист. Я простой менеджер. Но у меня есть знакомый в реестре – Славка, мы с ним в универе учились. Я могу ему позвонить, спросить, как вообще выглядит процедура.

– Было бы здорово, – сказала Катя и запнулась. – Слушай, а ты... ты правда не против мне помогать? Ты же устал, у тебя свой проект, а тут еще я со своими заводами.

Григорий отложил бумаги и посмотрел на нее долгим, серьезным взглядом. Потом протянул руку через стол и накрыл ее ладонь своей – тепло, сухо, чуть шершаво.

– Катя, – сказал он тихо, – я твой муж. Ты моя жена. Даже если ты этого не помнишь. И я хочу помогать тебе. Я хочу быть тебе полезным. Понимаешь?

Она кивнула, чувствуя, как в горле поднимается теплый ком. Понимала. Возможно, впервые за все время после больницы – понимала по-настоящему.

– У меня к тебе будет одна просьба, – добавил он, убирая руку. – Если ты почувствуешь себя плохо ты сразу скажешь мне. И мы остановимся. Работа подождет. Завод подождет. Пирогов подождет. Твое здоровье – нет.

– Хорошо, – пообещала она. – Честное слово.

– Тогда, – он поднялся и потянулся, хрустнув суставами, – давай-ка заварим еще чаю. И посмотрим на эту историю с другой стороны. Ты говорила, у тебя в блокноте были какие-то записи про спор о наследстве?

Катя кивнула и раскрыла блокнот на нужной странице. Они склонились над ним вдвоем, плечом к плечу, и свет кухонной лампы падал на страницы желтым уютным кругом, внутри которого, казалось, не было места ни страху, ни неуверенности. Только двое. Только работа. Только медленно, шаг за шагом, проступающая истина.

– «Запрос в реестр АО от 18.03», – прочитал Григорий вслух. – Это было полгода назад. А запрос – это же официальная процедура, верно? Должен быть ответ.

– Должен, – согласилась Катя. – И, судя по тому, что я его так выделила... ответа либо не было, либо он был странным.

– Надо поискать в твоих бумагах, – сказал Григорий. – Дома есть рабочий архив? Папки, ящики, что-то такое?

Катя задумалась. Она обошла квартиру вдоль и поперек, но рабочих документов не видела. Только блокнот, только папка, которую принес Пирогов, только письма в почтовом ящике. И тут она вспомнила.

– В спальне, – сказала она. – В шкафу. Там была коробка с бумагами. Я видела ее, когда искала одежду. Думала – старые письма или что-то личное. А теперь думаю – может, это и есть архив?

– Пошли, – сказал Григорий и первым направился в спальню.

Коробка нашлась на верхней полке шкафа – картонная, с крышкой, перевязанная бечевкой. Такие коробки обычно хранят под кроватью или на антресолях, забывая о них на годы. Но эта была не пыльной – значит, ее доставали недавно. Катя сняла бечевку, открыла крышку, и они вдвоем заглянули внутрь. Бумаги. Много бумаг. Все аккуратно рассортировано по темам, с маленькими цветными закладками.

– Ничего себе, – выдохнул Григорий. – Да тут целое расследование.

– Похоже на то, – пробормотала Катя, вынимая из коробки одну из папок. На обложке было написано: «Пирогов – Дубна. Спор о наследовании». А ниже, чуть мельче: «Не заверять без полной проверки. Есть сомнения».

Она подняла глаза на мужа. Он смотрел на нее – и в его лице не было ни тени того раздражения, что звучало в голосе часом ранее. Только сосредоточенность. И уважение.

– Ты знала, – сказал он. – Ты знала еще до аварии, что с этим делом что-то не так.

– Похоже на то, – повторила она. – И теперь нам нужно понять, что именно.

Глава 14. Вопрос

Высокое здание офиса целовало небо – так, по крайней мере, говорили в рекламных буклетах, когда корпорация только въехала в эту стеклянную башню на окраине Москва-Сити. Григорий стоял у панорамного окна на двадцать третьем этаже, сжимая в руке бумажный стаканчик с остывающим кофе, и смотрел, как внизу, в серой утренней дымке, ползут по проспекту машины. Отсюда они казались игрушечными, бесшумными, совсем не опасными.

Он почти опоздал. Влетел в офис за три минуты до утренней планерки, взмыленный, с мятой рубашкой и мешками под глазами, которые не мог скрыть никакой кофе. Ночью они с Катей допоздна разбирали бумаги из коробки, и спать он лег далеко за полночь. Вернее, не лег – рухнул, даже не раздевшись, и проспал те несколько часов, что оставались до будильника, тяжелым сном без сновидений. Проснулся с чугунной головой и единственной мыслью: «Она не помнит меня, но мы работаем вместе над ее делом, и это странно, и страшно, и почему-то – хорошо».

Кофе обжигал губы, но он пил его машинально, думая совсем о другом.

– Гриш, ты чего как зомби? – раздался голос за спиной.

Он обернулся. К нему, пританцовывая на ходу и размахивая собственным стаканчиком, приближался Сергей – тот самый, что висел на телефоне в то злосчастное утро с рассыпанной смесью. Сергей был невысок, круглолиц, вечно лохмат и обладал тем неистребимым оптимизмом, который по утрам вызывает скорее раздражение, чем симпатию. Они работали вместе уже четвертый год в одном отделе: оба менеджеры среднего звена, оба – винтики в огромном механизме корпорации. Но на этом сходство заканчивалось. У Сергея не было ни жены, ни ребенка, ни кота, похищающего печенье, ни тайных страхов, что твоя собственная жизнь трещит по швам.

– Не выспался, – буркнул Григорий, отворачиваясь обратно к окну.

– Да ладно? – хохотнул тот, становясь рядом. – Я думал, ты по утрам всегда такой сияющий. Слушай, а ты вообще в курсе, что у тебя рубашка наизнанку? Или это новый стиль? Подиум, Милан, «Григорий, ты гений»?

Григорий опустил взгляд на манжеты и выругался про себя. Действительно, наизнанку. Швы наружу, бирка торчит у запястья. Он надевал рубашку в темноте, на ощупь, чтобы не разбудить Катю, которая к тому времени наконец-то уснула. И, видимо, не заметил.

– Это новый стиль, – сказал он без выражения. – Называется «у меня дома маленький ребенок и куча проблем».

Сергей присвистнул и хлопнул его по плечу.

– Ну, бывает. Я вон вчера тоже уснул в джинсах. Правда, я был пьян, так что это другое. Слушай, а отчет в четверг – ты доделал? А то меня шеф уже трясет.

– Доделал, – ответил Григорий и замолчал.

Сергей еще что-то говорил – кажется, о новых квотах на закупки, о том, что кофе в автомате опять подорожал, о том, что в столовке сегодня дают подозрительную рыбу, – но Григорий не слушал. Он смотрел в окно, и перед его внутренним взором стояла совсем другая картинка: их кухня, залитая желтым светом, разложенные веером бумаги, и Катя – бледная, с темными кругами под серо-зелеными глазами, но увлеченная, живая, настоящая. Она объясняла ему какие-то юридические тонкости, а он смотрел на ее тонкие пальцы, скользящие по строчкам договора, и думал о том, что никогда – никогда – не видел ее такой. Даже до аварии.

До аварии Катя была успешной, собранной, иногда – колючей. Они ссорились. Он завидовал. Он срывался. А теперь она сидела рядом с ним в старой пижаме и говорила: «Мне нужен свежий взгляд». И он чувствовал себя нужным. Не обойденным, не вторым, не тем, кто приносит домой меньше денег. А нужным. И это ощущение было настолько новым, что он до сих пор не знал, что с ним делать.

– Эй, Гриш! – Сергей пощелкал пальцами у него перед носом. – Ты вообще где?

– А? – он вздрогнул и вернулся в реальность. – Прости. Задумался.

– Да я уж вижу, – ухмыльнулся тот. – Ну, бывай. Я на планерку, а ты, если что, подтягивайся. Шеф вроде не в духе.

Сергей ушел, а Григорий остался у окна. Простоял так, наверное, минуту или две, глядя на город и прокручивая в голове вчерашний разговор. Потом вдруг развернулся, поставил стаканчик на подоконник и быстрым шагом догнал коллегу уже в коридоре.

– Сереж, – окликнул он.

– Ну? – тот обернулся, вскинув брови.

Григорий замер, не зная, как сформулировать. В голове крутилось слишком много всего, что не скажешь просто так, между делом, у автомата с кофе, в коридоре, пропахшем офисной пылью. Но эти мысли – о Кате, о себе, о том, как перестать быть тем, кем он был раньше, – они требовали выхода.

И вдруг он сказал – неожиданно даже для самого себя:

– Скажи, как мне перестать ругаться?

Сергей моргнул. Лицо его, обычно подвижное и готовое в любой момент расплыться в ухмылке, застыло в недоумении.

– А? – только и выдавил он, хлопая глазами. – Ты это о чем вообще? Ругаться – в смысле, матом? Так ты вроде и так нормально...

– Нет, – перебил его Григорий. – Не матом. С женой. Ну... срываться. Кричать. Делать больно словами, даже когда не хочешь. А потом смотреть, как она замыкается в себе, и не знать, как все исправить.

Сергей перестал хлопать глазами. Он смотрел на Григория с тем выражением, какое бывает у людей, внезапно осознавших, что перед ними не просто коллега, а живой человек с настоящей, непридуманной проблемой. На несколько секунд в коридоре повисло молчание. Где-то вдалеке прозвенел лифт. Прошла мимо сотрудница из бухгалтерии, цокая каблуками.

– Слушай, Гриш, – сказал Сергей уже совсем другим тоном – серьезным, без обычного ерничанья. – Я не психолог. У меня даже кота нет, не то что жены. Но я тебе так скажу: если ты задаешь этот вопрос, значит, ты уже на полпути к ответу. И это... ну... хорошо.

Он запнулся и вдруг хлопнул Григория по плечу – на этот раз без дурачества, почти по-дружески.

– Ты, это... если хочешь, можем как-нибудь по пиву. Я, конечно, советчик так себе, но выслушать могу. Или просто посидеть. Без советов.

– Спасибо, – сказал Григорий, чувствуя, как что-то слегка отпускает внутри. – Может, и правда. Как-нибудь.

– Ну вот, – кивнул Сергей, отступая к двери переговорной. – А теперь пошли, а то шеф нам обоим устроит такую ругань, что никаких психологов не понадобится.

Глава 15. Контуры истины

Катя сидела за столом, поджав под себя одну ногу, и в десятый раз перебирала бумаги из коробки. Где-то в глубине квартиры посапывала в своем манеже Машенька, убаюканная дневной прогулкой, Габриэль спал на подоконнике, свесив пушистый хвост вниз, а Григорий еще не вернулся с работы. Тишина стояла такая, что было слышно, как на кухне капает кран – она все забывала попросить мужа его починить.

Перед ней лежали три документа, разложенные веером, как карты в пасьянсе. Первый – протокол собрания акционеров от пятнадцатого марта, тот самый, с подписью Кузнецова Антона Львовича. Второй – выписка из реестра акционеров за то же число, где подпись Кузнецова отсутствовала. Третий – ответ на запрос из реестра АО, который она обнаружила в самом низу коробки вчера, уже за полночь, когда Григорий уснул, а она все не могла оторваться от бумаг.

Ответ был коротким и сухим, как большинство официальных писем: «На Ваш запрос от 18 марта сообщаем, что согласно данным реестра акционеров ОАО „Дубненский машиностроительный завод“ по состоянию на 15 марта текущего года Кузнецов А.Л. не значился в числе лиц, присутствовавших на внеочередном собрании акционеров. Основание: письменное заявление Кузнецова А.Л. о невозможности присутствовать по состоянию здоровья».

Катя перечитала эти строки и откинулась на спинку стула. Значит, собрание провели без Кузнецова. Подпись его в протоколе – либо подделка, либо результат какого-то закулисного соглашения. Но зачем? Что такого важного решалось на этом собрании, что потребовалось исключить из него одного из акционеров?

Она взяла протокол и пробежала глазами по повестке дня. Пункт первый: переизбрание совета директоров. Пункт второй: одобрение крупной сделки по продаже части активов завода. Пункт третий: реорганизация структуры управления. Сухая канцелярская лексика, за которой могло скрываться что угодно – от рутинной бюрократии до хорошо спланированного захвата предприятия.

«Активы, – подумала она, постукивая ручкой по столу. – Часть активов. Какая часть? И кому продавали?»

В договоре купли-продажи, который принес Пирогов, фигурировали доли участников. Но нигде – ни в одном документе – не упоминалось, кому именно эти доли продаются. Покупатель был скрыт за формулировкой «третье лицо, действующее через представителя». Анонимный покупатель. Анонимная сделка. И Пирогов, который так торопится, что готов ехать к нотариусу домой.

– Это не просто продажа, – прошептала Катя вслух. – Это что-то другое.

Она поднялась и подошла к окну. За стеклом, во дворе, горели окна соседнего дома, и оттуда, из чужой жизни, доносилась музыка – кто-то играл на пианино что-то классическое, незнакомое, но приятное. Катя прислонилась лбом к прохладному стеклу и прикрыла глаза. Мысли крутились по кругу, возвращаясь снова и снова к фамилиям: Пироговы, Кузнецовы. Пироговы, Кузнецовы.

И вдруг – словно кто-то нажал кнопку, замыкая электрическую цепь, – в голове вспыхнула догадка.

Она резко выпрямилась и вернулась к столу. Пробежалась глазами по документам, выискивая то, чего не замечала раньше. И нашла. В выписке из реестра акционеров, в сноске, набранной мелким шрифтом, значилось: «Кузнецова Марина Владимировна – супруга Кузнецова В.Л., мать Кузнецова А.Л. и Кузнецовой Е.В., в девичестве – Пирогова».

– Пирогова, – прошептала Катя. – Марина Владимировна – в девичестве Пирогова.

Она отодвинула бумаги и уставилась в стену. Пироговы и Кузнецовы – не просто деловые партнеры. Они – родственники. Пирогов Олег Викторович и Кузнецова Марина Владимировна – брат и сестра или, возможно, двоюродные. А это меняло все. Если они родственники, то спор о наследстве переставал быть просто корпоративным конфликтом. Он становился семейной войной. Войной за наследство отца – Кузнецова-старшего. Войной, в которой Пирогов пытался лишить наследников – или кого-то из наследников – их доли.

«Кузнецовы хотят отказаться от остатков завода? – она припомнила фразу, оброненную Пироговым в кафе. – Или это он хочет, чтобы они отказались?»

Катя провела ладонью по лицу и поймала себя на том, что улыбается – нервно, недоверчиво, но все же. Она была близка к разгадке. Совсем близка. Но в цепочке не хватало одного звена. И этим звеном был младший брат.

Денис Пирогов.

Двадцати четырех лет. Шизофрения. Живет в пансионате. Не хочет продавать свою долю – потому что не понимает, что это, или потому что понимает больше, чем думают остальные?

Катя вспомнила его лицо из обрывочного воспоминания – темноволосый молодой мужчина с нервным, дерганым лицом. Тот, которого отец любил больше. Тот, кого Олег Пирогов упомянул с таким напряжением в голосе.

«Если я хочу понять, что происходит на самом деле, – подумала Катя, – я должна поговорить с ним. С Денисом».

Она взяла телефон и открыла приложение с картами. Пансионат, адрес которого значился в медицинской справке, находился не в Москве – в области, километрах в сорока от МКАДа по Дубненскому шоссе. Не слишком далеко, но и не близко. На машине – около часа, если без пробок. Но у нее не было машины. И водительских прав, которые она помнила бы. И, главное, – на кого оставить Машу?

Она опустила взгляд на экран телефона. Контакты. Она открыла список – и замерла. Тот же аккуратный почерк, те же фамилии и имена, что мелькали в блокноте. Пирогов – номер. Чайкина – номер. Игнатов – номер. А ниже, среди десятков других имен, выделенное отдельно, прямо под буквой «М» – «Мама».

Сердце пропустило удар.

Мама. У нее есть мама. Григорий упоминал ее – сказал, что именно она сидела с Машей, пока Катя была в больнице. Что она приезжала и после выписки, помогала с ребенком, но потом уехала обратно, потому что «у нее своя жизнь, сама понимаешь». Катя не понимала – она не помнила. Но номер в телефоне подтверждал: мать существует. Где-то там, за пределами этой квартиры, живет женщина, которая родила ее, вырастила, знала ее всю жизнь и, возможно, ждала ее звонка.

Палец завис над кнопкой вызова. Катя смотрела на слово «Мама» и чувствовала, как внутри поднимается смесь страха, надежды и чего-то еще – того самого детского, первобытного, что не стирается никакой амнезией. Потребность в матери. В голосе, который скажет, что все будет хорошо.

Но что она ей скажет? «Здравствуй, я твоя дочь, только я тебя не помню»? Или: «Привет, мне нужно съездить в психоневрологический пансионат, не посидишь с внучкой»?

Она усмехнулась собственным мыслям и убрала палец с кнопки. Не сейчас. Сперва нужно поговорить с Григорием. Объяснить ему, что она задумала. Убедиться, что он не станет отговаривать ее – или, наоборот, выслушать его возражения, если они будут разумными. Она обещала ему беречь себя. Обещала не принимать важных решений в одиночку. За окном окончательно стемнело. Габриэль спрыгнул с подоконника и отправился на кухню – проверять свою миску. Катя осталась сидеть за столом, глядя на разложенные бумаги, и в голове ее медленно, как пазл, складывалась картина. Пироговы. Кузнецовы. Завод. Доли. Младший брат, которого никто не слышал.

«Я близка, – подумала она. – Я уже почти у цели».

В прихожей щелкнул замок, и через минуту в кухню заглянул Григорий – усталый, но с живым интересом в глазах.

– Ну, что тут у нас? – спросил он, ставя на стол пакет с продуктами. – Узнала что-то новое?

– Узнала, – кивнула Катя и придвинула к нему документы. – Садись. Кажется, они все – родственники. И кажется, кому-то это очень не нравится.

Глава 16. Контуры истины (2)

Григорий стоял посреди кухни, все еще сжимая в руке пакет с продуктами, и смотрел на жену. Она говорила – быстро, сбивчиво, перескакивая с одной детали на другую, – а он слушал и чувствовал, как внутри медленно, словно разогревающееся масло, поднимается знакомая, горячая волна. Ярость. Нет – не ярость. Страх. Страх за нее, за эту хрупкую женщину, которая еще недавно лежала без сознания под капельницей, а теперь сидит перед ним и говорит о том, что ей нужно ехать в психоневрологический пансионат за сорок километров от Москвы, чтобы встретиться с человеком, которого она не помнит, по делу, в котором замешаны большие деньги и чужие семейные тайны.

– Пансионат, – повторил он, опуская пакет на стол. Голос его прозвучал ровно, но внутри все клокотало. – Ты хочешь ехать в пансионат. К Денису Пирогову. К человеку с диагнозом «шизофрения». Одна. Без подготовки. Без понимания, опасно это или нет.

– Не одна, – поправила Катя, и в ее голосе прозвучала та самая нота, которую он уже научился распознавать: спокойное, несгибаемое упрямство. – Я надеялась, что ты отвезешь меня. У тебя есть машина.

Он тяжело вздохнул. Глубоко, всей грудью, так, что ребра заныли. В висках застучало. Ему хотелось закричать: «Ты с ума сошла! Ты после аварии, у тебя амнезия, ты не помнишь даже собственного мужа, а собираешься лезть в чужую семейную войну!» Но он сдержался. Сжал зубы, досчитал про себя до пяти – старый прием, которому научился еще на тренингах по управлению гневом, когда работал в прошлой компании, – и выдохнул.

– Хорошо, – сказал он тихо. – Я отвезу.

Катя подняла на него глаза, и во взгляде ее мелькнуло удивление.

– Ты серьезно?

– Серьезно. – Он потер подбородок и сел на стул напротив нее. – Но у меня есть два условия. Первое: ты не будешь рисковать. Если в этом пансионате что-то пойдет не так, если тебе покажется опасной ситуация или сам этот Денис – мы немедленно уезжаем. Без возражений. Второе: мы едем вместе. Я не отпущу тебя одну.

– Я и не рассчитывала на другое, – ответила она, и уголки ее губ дрогнули в слабой улыбке.

– Но есть еще один вопрос, – продолжил Григорий, и голос его снова стал озабоченным. – Маша. Ее не с кем оставить. Твоя мама в области, а моя… – он запнулся и отвел взгляд. – Моя не сможет.

Катя опустила голову. Она уже думала об этом. Мысль о том, чтобы оставить дочь с незнакомым человеком, вызывала тревогу где-то под ложечкой, но выбора не было.

– Я думала позвонить маме, – призналась она. – Но я… я не готова. Пока не готова.

– Не надо, – ответил он, и в голосе его прозвучала странная мягкость. – Я что-нибудь придумаю.

Он поднялся, прошел в гостиную и взял телефон. Некоторое время стоял у окна, глядя на вечерние огни и покручивая мобильник в пальцах. Потом вздохнул, нашел нужный контакт и нажал «вызов».

Гудок. Второй. Третий.

– Алле? – раздался в трубке знакомый голос Сергея. На заднем плане что-то шипело и скворчало – видимо, коллега готовил ужин. – Гриш, ты чего? Опять отчет? Я ж тебе скинул уже!

– Нет, не отчет, – сказал Григорий, присаживаясь на подлокотник дивана. – Сереж, у меня к тебе просьба. Не по работе. Личное.

– Валяй, – отозвался тот, и в его голосе послышалось любопытство.

– Нам с Катей нужно срочно уехать. В область, по делам. На весь день, может, чуть дольше. Не с кем оставить дочь и кота. Ты не мог бы… посидеть с ними?

В трубке повисла пауза. Потом Сергей рассмеялся – коротко, недоверчиво.

– Ты сейчас серьезно? Гриш, ты меня с кем-то спутал. Я не умею с детьми. Я даже с кактусами не умею – у меня их три штуки погибло за последний год. Дети – это вообще какая-то параллельная вселенная. Я не знаю, что с ними делать. И с котами. Они кусаются.

– Габик не кусается, – солгал Григорий, прекрасно помня вчерашнюю сцену с печеньем. – Ну, почти не кусается. Он ленивый. А Машка спит большую часть дня. Тебе нужно будет только покормить ее пару раз, сменить памперс и проследить, чтобы кот не стащил со стола еду. Все просто.

– Просто? – переспросил Сергей с сарказмом. – Ты сейчас описал мой самый страшный кошмар. Я серьезно. Я даже цветы не поливаю.

– Я заплачу, – сказал Григорий, переходя в наступление. – Пять тысяч.

– Пять тысяч, – хмыкнул Сергей. – Заманчиво. Но нет. Я не продаюсь. Мое душевное спокойствие дороже.

Григорий вздохнул и перешел ко второму аргументу.

– А еще я никому не расскажу, что это ты разбил любимую кружку шефа.

В трубке снова повисла пауза. На этот раз – густая, плотная, наполненная ужасом. Григорий прекрасно помнил тот день: Сергей, проходя мимо стола босса, зацепился рукавом за стопку бумаг, попытался поймать падающую кружку и уронил ее окончательно. Кружка разбилась вдребезги. Шеф был в ярости – не столько из-за кружки, сколько из-за того, что никто не признался. Он до сих пор считал, что это сделала уборщица.

– Ты не посмеешь, – прошептал Сергей. – Ты не знаешь, что это был я. Ты не можешь этого знать.

– Я видел, – коротко ответил Григорий. – Я сидел в переговорной напротив и все видел через стекло. Ты тогда спрятал осколки в урну под бумаги. Так что, Сереж, – пять тысяч и мое молчание. Идет?

– Шантажист, – с чувством произнес Сергей. – Ты грязный, беспринципный шантажист. Где ты был все эти годы? Я тебя не знал с этой стороны. Ты мне всегда казался тихим, забитым семьянином.

– Жизнь меняет людей, – философски заметил Григорий. – Ну так что?

Сергей шумно выдохнул, и было слышно, как он выключает плиту.

– Ладно, черт с тобой. Пять тысяч. И молчание. И бутылка пива сверху. Но если твой кот меня покусает, а ребенок заплачет и не остановится – я звоню тебе, и ты немедленно возвращаешься. Понял?

– Понял, – Григорий почувствовал, как с плеч сваливается тяжесть. – Спасибо, Сереж. Я твой должник.

– Знаю, – буркнул тот. – Когда мне приезжать?

– Завтра в восемь утра.

– В восемь?! В субботу?! Гриша, ты садист!

– Я знаю, – ответил Григорий и нажал отбой.

Он еще несколько секунд посидел, глядя на телефон, и впервые за долгое время почувствовал что-то похожее на облегчение. Все складывалось. Не идеально, не без нервов – но складывалось.

Он вернулся на кухню. Катя все так же сидела за столом, но теперь не читала документы, а просто смотрела в окно. Услышав его шаги, она обернулась.

– Ну что?

– Завтра в восемь приедет Сергей, – сказал он, садясь рядом. – Посидит с Машкой и Габриэлем. Он, конечно, тот еще эксперт по детям, но я ему все подробно распишу. Кормление, сон, прогулка… Справится. Надеюсь.

– Ты ему заплатил? – догадалась Катя.

– Пять тысяч и обещание молчать о его грехах перед начальством, – усмехнулся Григорий. – Дешево отделался.

Она тихо засмеялась – и от этого смеха у него потеплело на душе. Они еще немного посидели на кухне, обсуждая завтрашний маршрут и план действий, а потом разошлись по комнатам. Утро обещало быть долгим и трудным, и обоим нужно было набраться сил.

Глава 17. Контуры истины (3)

На рассвете следующего дня Катя стояла у окна в гостиной и смотрела, как из-за крыш поднимается солнце. Машенька, накормленная и сонная, тихо гукала на руках у Григория, пока тот в десятый раз проверял, все ли записал на стикере для Сергея: во сколько кормить, сколько ложек смеси, где лежат памперсы, что делать, если кот начнет охоту на печенье. Габриэль сидел на диване и наблюдал за сборами с тем подозрительным выражением, какое бывает у котов, когда они чуют перемены.

Сергей приехал без пяти восемь – заспанный, лохматый, с мятой коробкой пирожных в одной руке и пакетом апельсинов в другой.

– Это вам в дорогу, – буркнул он, вручая дары Кате. – Не знаю, что берут с собой в разъезды, но голодными вы не останетесь. Так. Где подопечные?

– Машка в манеже, Габик на диване, – отрапортовал Григорий. – Инструкция на холодильнике. Если что – звони. Мы будем на связи.

– Угу, – Сергей прошел в гостиную, осторожно заглянул в манеж и встретился взглядом с Машенькой. Та, увидев незнакомое лицо, на секунду замерла, а потом широко, беззубо улыбнулась и протянула к нему пухлые ручки. – Эй, – пробормотал Сергей. – Она чего? Она меня знает?

– Она со всеми так, – успокоила его Катя. – Дружелюбная.

– А кот?

Все трое посмотрели на Габриэля. Габриэль посмотрел на них с презрением и демонстративно отвернулся.

– Кажется, вы поладите, – сказал Григорий и подхватил с пола сумку с документами. – Все, мы поехали.

Через пятнадцать минут темно-синий седан выехал со двора и покатил по утренним, еще полупустым московским улицам в сторону МКАД. Григорий сидел за рулем, сосредоточенный и молчаливый. Катя – рядом, с папкой Пирогова на коленях и бумажным стаканчиком кофе, который Сергей заботливо сунул ей перед выходом. За окнами проплывали серые многоэтажки, сменяясь торговыми центрами, потом промзонами, а затем – когда они выехали за кольцевую – небом, широким и светлым, и полями, подернутыми утренним туманом.

Некоторое время ехали молча. Катя смотрела на дорогу и думала о том, что ждет их впереди. Потом повернулась к мужу и сказала тихо:

– Гриш… спасибо тебе. За то, что согласился. За то, что помогаешь. Я знаю, тебе это нелегко.

– Нелегко, – согласился он, не отрывая глаз от дороги. – Но я сам в это втянулся.

Она помолчала.

– Я иногда думаю… правильно ли я поступаю? Может, надо было просто отказать Пирогову и забыть обо всем? Я ведь даже не помню, кто я. Может, я вообще не тот человек, чтобы распутывать чужие наследственные дела. Может, я сейчас наломаю дров – и для себя, и для тебя, и для Маши…

– Катя, – перебил он, и голос его прозвучал серьезно, – послушай меня. Ты – тот самый человек. Ты всегда им была. Ты копаешь, ищешь правду, не даешь никому себя обмануть. Я это знаю. И пусть ты не помнишь, но я-то помню. И я тебе говорю: ты все делаешь правильно.

Она замолчала, переваривая его слова. За окном проплывали деревья, окрашенные первыми осенними красками – желтые, багряные, охристые. Трасса была почти пуста, и Григорий прибавил скорость.

– И еще, – добавил он вдруг, покосившись на нее. – Я ни о чем не жалею.

Катя ничего не ответила, но почувствовала, как по телу разливается тепло – то самое, которое не спутать ни с чем. Тепло благодарности. И, возможно, чего-то большего, чему она пока не находила названия.

***

Трасса уходила вдаль серой лентой, рассекающей поля и перелески. За окнами автомобиля проплывали подмосковные пейзажи – то деревенька с покосившимися заборами, то рощица, тронутая первой осенней желтизной, то пустырь, заросший борщевиком в человеческий рост. Григорий вел машину молча, изредка поглядывая на навигатор, а Катя, утомленная ранним подъемом и нервным напряжением, рассеянно смотрела в окно, прижавшись виском к прохладному стеклу.

Она уже начала задремывать, когда что-то за окном заставило ее встрепенуться.

– Подожди, – сказала она, выпрямляясь. – Притормози.

Григорий послушно сбросил скорость и съехал на обочину. Машина остановилась у старой автобусной остановки – тех самых, советских, какие строили в шестидесятых и забыли снести в девяностых. Это было небольшое сооружение из бетона, с широким козырьком и задней стенкой, когда-то выкрашенной в белый цвет, а теперь облупившейся и серой от времени. На фасаде, над входной аркой, тускло алела советская звезда – металлическая, покрытая ржавчиной и пылью, но все еще различимая на фоне выцветшей краски. А внутри остановки, на боковых стенах, были росписи.

Они были выцветшими, местами осыпавшимися, но все еще удивительно красивыми: летящие аисты с длинными, изогнутыми шеями, их крылья раскинуты в полете, а внизу – стилизованные фигуры людей, держащих в руках колосья пшеницы. Бетон был разрезан умелой рукой – кто-то, много лет назад, вложил в эти стены душу и талант. Кто-то, кого уже, возможно, и на свете нет, а работа его осталась.

– Красиво, – тихо сказал Григорий, проследив за ее взглядом. – Я и не помню, чтобы здесь такое было. Хотя ездил по этой трассе сто раз.

Катя не ответила. Что-то происходило. В висках – сначала едва заметно, а потом все сильнее – запульсировала боль. Не острая, не режущая, а глубокая, давящая, словно кто-то медленно сжимал голову с двух сторон. Перед глазами поплыли цветные пятна, и на мгновение ей показалось, что мир вокруг – трасса, машина, муж, небо – подернулся рябью, как экран старого телевизора.

– Катя? – голос Григория донесся словно издалека. – Катя, что с тобой? Ты побледнела!

Она хотела ответить, но не успела. Потому что в этот момент внутри что-то щелкнуло – отчетливо, громко, как тумблер, – и реальность вокруг исчезла, сменившись другой.

Глава 18. Контуры истины (4)

Июнь, 2000.

Жара облепила тело потом, и белая рубашка прилипла к спине. Катя смахнула со лба капельки влаги, козырьком выставила ладонь над глазами и огляделась. Вокруг – незнакомая дорога, пыльная, пустая, залитая беспощадным полуденным солнцем. Где-то вдалеке трещали кузнечики, и от этого треска воздух казался еще горячее и гуще.

– Черт, в этом месте вообще ходят автобусы? – пробормотала она вслух.

Поручение матери было простым: сходить к соседке за клубникой для варенья. Но Катя, страдающая тем, что сама называла «географическим кретинизмом», умудрилась сойти с тропинки, повернуть не туда, пропустить нужный поворот и в итоге оказалась не пойми где – на какой-то проселочной дороге, среди полей и перелесков, в двадцати минутах ходьбы от дачного поселка, а то и больше.

– Студентка второго курса МГУ, – проворчала она себе под нос, – а запомнить тропинку от дома до станции не можешь. Позор.

Она уже хотела достать телефон и позвонить матери – чтобы та объяснила, как выбираться, – когда услышала звук мотора. Старого, дребезжащего, но все же мотора. Из-за поворота, поднимая клубы пыли, выехал автомобиль – старый «Москвич» кремового цвета, с облупившейся краской на капоте и трещиной на лобовом стекле. Машина замедлила ход и остановилась рядом с ней.

Переднее стекло со стороны водителя поползло вниз. Из салона выглянуло лицо юноши – молодого, черноволосого, с серыми глазами и легкой небритостью на щеках. Он смотрел на нее с любопытством и легкой, едва заметной усмешкой.

– Девушка! – окликнул он, перекрикивая дребезжание мотора. – Вы потерялись? Это не очень-то туристическое место.

– Я не туристка, – буркнула она, скрещивая руки на груди. – Я местная. Почти.

– «Почти» – это как? – он прищурился, и усмешка стала шире.

– Это значит, что я знаю дорогу. Теоретически. На практике просто немного… отвлеклась.

– Далеко идете?

– До дачного поселка. Улица Садовая.

Юноша присвистнул. Потом кивнул на пассажирское сиденье.

– Садитесь. Садовая – это в другую сторону. Я как раз туда еду.

Катя заколебалась. Мама учила ее не садиться к незнакомцам, тем более к молодым, тем более в старых «Москвичах» посреди поля. Но солнце пекло нещадно, а чужие глаза смотрели открыто и, кажется, без злого умысла.

– Меня Гришей зовут, – добавил он, словно это все объясняло. – Я тут каждое лето. У меня бабушка на Садовой живет. Ну так что?

– Катя, – ответила она и, поколебавшись еще секунду, дернула ручку дверцы.

В салоне пахло бензином, старой кожей и чем-то сладковатым – не то жвачкой, не то леденцами. На зеркале заднего вида болтался брелок в виде футбольного мяча. Григорий, дождавшись, пока она захлопнет дверцу, включил передачу, и «Москвич», чихнув, покатил по пыльной дороге.

– Значит, Катя, – сказал он, не глядя на нее. – Красивое имя.

– Обычное, – пожала она плечами.

– И студентка МГУ?

– С чего вы взяли?

– У вас на сумке значок, – он кивнул на ее плечо. – Я тоже оттуда. Третий курс, экономический. Так что мы, получается, коллеги.

– Я на юридическом, – ответила она, и он снова усмехнулся.

– Юридический. Серьезно. Значит, будете меня судить, когда я стану олигархом.

– А вы собираетесь?

– Обязательно. Вот доучусь, открою свое дело и куплю себе нормальную машину. А эту отдам в музей.

Она фыркнула, но ничего не ответила. Впереди уже показались крыши дачного поселка – красные, зеленые, синие, утопающие в зелени яблонь и вишен. Григорий вел машину уверенно, одной рукой держа руль, и что-то тихо насвистывал себе под нос. Ветер из открытого окна трепал его темные волосы, и в ярком летнем свете они блестели, как вороново крыло.

– Вам здесь направо, – сказал он, притормаживая у поворота. – Дальше я не проеду, там тупик.

– Спасибо, – она потянулась к ручке дверцы.

– Катя, – вдруг окликнул он, и она обернулась. – Мы еще увидимся?

– Может быть, – ответила она, выходя из машины. – В конце концов, вы теперь знаете, где я учусь.

Он улыбнулся – широко, открыто, – и эта улыбка почему-то отпечаталась у нее в памяти ярче, чем все остальное в тот день.

***

Перед глазами все поплыло, смешалось – жара, пыль, дребезжащий «Москвич», – и Катя со свистом втянула воздух, хватаясь за край сиденья.

– Катя! Катя, ты меня слышишь? – голос Григория прорвался сквозь пелену воспоминания, резкий, испуганный.

Она моргнула. Раз, другой. Картинка перед глазами снова стала четкой: дорога, старая остановка с аистами, встревоженное лицо мужа, склонившегося к ней с водительского сиденья.

– Я... – голос ее прозвучал хрипло и неуверенно. – Я вспомнила.

– Что? – он нахмурился, все еще не понимая.

– Тебя, – сказала она, поворачиваясь к нему. – Я вспомнила тебя. Июнь. Жара. «Москвич». Ты подвез меня до дачного поселка, когда я потерялась. Это было наше первое знакомство…

Григорий замер. На его лице медленно, словно рассвет, проступило изумление.

– Ты помнишь это? – переспросил он тихо.

– Сейчас помню, – ответила она, и слезы навернулись на глаза. – Это было как вспышка. Как... как будто кто-то включил свет в темной комнате.

– Тот самый день, – проговорил он, и в голосе его зазвучало что-то теплое, почти благоговейное. – Я потом еще долго жалел, что не спросил твой номер телефона. А когда увидел тебя на вечеринке потом – не поверил своим глазам.

Этот человек – ее муж, отец ее ребенка – когда-то был просто юношей с усмешкой и старым «Москвичом». Он подобрал ее на пыльной дороге, довез до дома и спросил, увидятся ли они снова. И они увиделись. И теперь они вместе – едут по трассе, чтобы распутать чужое наследственное дело.

– Это из-за остановки, – вдруг поняла она. – Эти росписи. Аисты. Колосья. Там, на дачной дороге, была похожая остановка. Я смотрела на них, пока ждала автобус. До того, как ты проехал.

Григорий проследил за ее взглядом и кивнул.

– Да, – сказал он. – В этих краях их много. В советское время какой-то художник разрисовывал остановки вдоль трасс. Целая серия. Я про них статью читал.

Он помолчал, а потом вдруг улыбнулся. Открытой, широкой, мальчишеской.

– Знаешь, – сказал он, – если так пойдет дальше, ты, может, и остальное вспомнишь. Нашу свадьбу. Как Машка родилась. Как мы ремонт затеяли и поругались из-за цвета обоев.

– Из-за цвета обоев? – переспросила она, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в ответную улыбку.

– Ну да. Ты хотела бежевые, а я – серые. Мы спорили два дня. В итоге купили бежевые, и я целую неделю дулся. А потом привык.

– Значит, мы все-таки поругались из-за обоев, – задумчиво произнесла она. – А я-то гадала, почему в спальне ремонт не закончен.

Григорий усмехнулся и завел мотор.

– Ладно, – сказал он, выруливая обратно на трассу. – Поехали дальше. До пансионата еще минут сорок. Но, Катя...

– Да?

– Я рад. Рад, что ты вспомнила. Пусть даже это мелочь. Для меня это не мелочь.

Глава 19. Контуры истины (5)

Торможение вышло резким, почти звериным. Григорий крутанул руль вправо, уходя от удара, и темно-синий седан, взвизгнув покрышками, клюнул носом и замер, встряв бампером в высокий, выщербленный бордюр. Катю швырнуло вперед, ремень безопасности больно врезался в грудь, а сердце пропустило удар и забилось где-то в горле. Чужая машина – серебристый внедорожник с тонированными стеклами – пронеслась мимо, даже не притормозив, и скрылась за поворотом, оставив за собой лишь облачко пыли и резкий, затихающий звук клаксона.

Несколько секунд в салоне стояла тишина. Потом Григорий выдохнул длинно, с присвистом, и сжал руль обеими руками так, что побелели костяшки.

– Твою мать, – проговорил он низким, дрожащим от ярости голосом. – Ты видела это? Видела? Он нас подрезал! Просто взял и подрезал на пустой дороге!

Катя молчала, пытаясь отдышаться. В висках стучало, колени мелко дрожали, а перед глазами все еще стояла картинка: серебристый кузов, проносящийся в сантиметрах от их капота. Ей вдруг вспомнилась авария – не сама авария, а ощущение рывка, того самого, что выдернул ее из жизни и бросил в больничную пустоту. Тело помнило. Тело боялось.

– Катя! – Григорий повернулся к ней, и его серые глаза, потемневшие от гнева, в один миг наполнились тревогой. – Ты в порядке? Цела? Не ударилась? Где болит?

– Я цела, – выдавила она, прижимая ладонь к груди, туда, где все еще саднило от ремня. – Просто испугалась.

Он облегченно выдохнул, но тут же снова нахмурился. Выглянул в окно, оценивая ситуацию: бампер плотно сидел на бордюре, колесо чуть вывернуто, но, кажется, ничего не потекло и не задымилось.

– Сиди здесь, – сказал он, отстегивая ремень. – Я сейчас.

– Ты куда?

– Поговорить, – бросил он через плечо и рывком открыл дверцу. – Вон с тем мудаком, который не знает, как ездить.

Катя проследила за его взглядом и только теперь заметила: серебристый внедорожник, подрезавший их, остановился метрах в пятидесяти впереди. Видимо, водитель все-таки решил задержаться – или просто припарковался у ворот, к которым они как раз подъезжали. Григорий уже шагал к чужой машине – широким, размашистым шагом, неестественно прямая спина выдавала, каких усилий ему стоило сдерживаться.

– Гриш! – крикнула она ему вслед, но он только отмахнулся.

Катя посидела еще секунду, чувствуя, как дрожь в коленях понемногу унимается, а потом решилась. В конце концов, они почти на месте. Вон, за деревьями – белое здание с колоннами, похожее на старую дворянскую усадьбу, переделанную под лечебницу. Пансионат «Сосновая роща», если верить навигатору. Она осторожно открыла дверцу, выбралась из машины и, постояв немного, чтобы ноги перестали подкашиваться, направилась к воротам.

Здание пансионата и вблизи производило двойственное впечатление. С одной стороны – явная попытка сохранить исторический облик: двухэтажный особняк с побеленными стенами, с высокими арочными окнами, с лепниной на фасаде, потрескавшейся, но все еще различимой. С другой – новодел, неизбежный и чуть неловкий: пандус для инвалидных колясок, пристроенный к массивной дубовой двери, пластиковые стеклопакеты в части окон, камеры видеонаблюдения под карнизом. Над входом красовалась вывеска строгим шрифтом без засечек: «Пансионат „Сосновая роща“. Психоневрологическое отделение». Чуть ниже – табличка с режимом посещений: с 10:00 до 18:00, строго по предварительному согласованию.

Парк, окружавший особняк, был запущен – не заброшен, а именно запущен: видно, что за деревьями ухаживают, но не стараются придать им парадный вид. Высокие сосны, оправдывавшие название, отбрасывали густую, чуть мрачноватую тень. Вдоль гравийной дорожки росли кусты шиповника – уже отцветшего, усыпанного мелкими алыми плодами. Пахло хвоей, сырой землей и едва уловимо – лекарствами, тем самым больничным запахом, от которого у Кати невольно сжался желудок.

Она оглянулась. Григорий стоял у серебристого внедорожника и что-то говорил – она не слышала слов, но видела, как напряжены его плечи. Водитель чужой машины пока не показывался. Катя вздохнула, поправила сумку на плече и толкнула тяжелую дубовую дверь.

Внутри пахло иначе: не сосной и не лекарствами, а чем-то средним – хлоркой, столовским супом и цветочным освежителем воздуха, как в дешевых гостиницах. Вестибюль был просторным, с высоким потолком и мраморным полом, потемневшим от времени. Слева – лестница на второй этаж, справа – коридор, уходящий в глубь здания, а прямо перед ней – стойка регистрации, за которой восседала женщина.

Женщина была крупной, лет пятидесяти, с крашеными в рыжий цвет волосами, уложенными в высокую прическу, и с выражением лица, которое Катя про себя окрестила «бюрократический бетон». Бейджик на груди сообщал: «Галина Петровна Смирнова, старший администратор». Она подняла глаза на вошедшую Катю и оглядела ее с тем особым, профессиональным безучастием, с каким опытные администраторы оглядывают посетителей, заранее зная, что тем что-то нужно.

– Добрый день, – сказала Катя, подходя к стойке. – Я к пациенту. Денис Пирогов.

Галина Петровна не шелохнулась.

– Документы, пожалуйста.

Катя достала паспорт. Администратор взяла его, раскрыла, сверила фотографию с лицом и вернула обратно.

– Вы записаны?

– Нет, – призналась Катя. – Но мне очень нужно с ним поговорить.

– Посещения только по предварительному согласованию, – отчеканила Галина Петровна. – Заявка подается за три дня. У нас частное учреждение, правила строгие.

– Я понимаю, – Катя старалась говорить спокойно, хотя внутри уже начинала закипать тревога. – Но это срочно. Я нотариус, я веду дело, в котором Денис Викторович является одной из сторон. Мне необходимо задать ему несколько вопросов.

– Нотариус? – администратор чуть приподняла бровь. – Тогда предъявите доверенность от родственников или решение суда. Без них я не имею права пропустить вас к пациенту.

– Доверенности у меня нет. Но есть документы по делу...

– Мне все равно, что у вас есть, – перебила Галина Петровна ледяным тоном. – Правила едины для всех. Если вы не записаны и не имеете разрешения от родственников, я не могу вас пропустить. Всего доброго.

Она отвела взгляд и принялась перекладывать какие-то бумаги на столе, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Катя постояла еще несколько секунд, чувствуя, как внутри поднимается горячая волна отчаяния. Они проехали сорок километров. Их подрезали, они едва не разбились. Григорий сейчас, возможно, выясняет отношения с каким-то придурком на дороге. И все ради того, чтобы она уперлась в стену равнодушия?

– Послушайте, – предприняла она еще одну попытку, – я могу позвонить Олегу Пирогову, брату Дениса. Он подтвердит...

– Олег Викторович не является опекуном Дениса Викторовича, – отрезала Галина Петровна. – Опекун – Марина Владимировна Кузнецова. Если хотите – звоните ей. Но без ее письменного разрешения я вас не пропущу.

Марина Владимировна Кузнецова. Сестра или родственница Пирогова. Та самая, чья фамилия значилась в документах. Катя поняла, что звонить ей – последнее дело: если Кузнецова и Пирогов заодно, то она не только не даст разрешения, но и немедленно предупредит Олега Викторовича. И тогда все ее расследование накроется медным тазом.

Она стояла у стойки, сжимая в руках паспорт, и лихорадочно соображала, что делать. Галина Петровна больше не обращала на нее внимания. Где-то в глубине здания хлопнула дверь, послышались чьи-то шаги. Катя уже почти готова была сдаться – вернуться к машине, дождаться Григория и признать, что поездка оказалась напрасной, – когда из бокового коридора, почти лениво, неспешной походкой, к стойке вышел мужчина.

Он был молод – на вид лет двадцать пять, может, чуть больше. Среднего роста, худощавый, но с приятной, почти балетной осанкой. Одет он был в белую рубашку с короткими рукавами, из тех, что носят южные мужчины в жарких странах, и в широкие светлые брюки, струящиеся при ходьбе. На ногах – легкие замшевые туфли бежевого цвета, явно дорогие. Темно-каштановые волосы были уложены с той нарочитой небрежностью, на которую уходят добрые полчаса перед зеркалом. Загорелое лицо, мягкий, чуть рассеянный взгляд удивительно голубых глаз с опущенными уголками, придававшими ему несколько меланхоличное выражение. На запястье поблескивали дорогие часы – тонкий корпус, кожаный ремешок, явно ручная работа. В руке он вертел солнцезащитные очки известного итальянского бренда.

Он остановился у стойки и посмотрел на Катю с тем спокойным, почти ленивым любопытством, с каким рассматривают незнакомцев в кафе. Галина Петровна, заметив его, чуть выпрямилась и, кажется, даже улыбнулась – впервые за все время.

– Синьор Моретти, – произнесла она с той особой интонацией, с какой персонал обращается к постоянным и уважаемым гостям, – вы уже закончили?

– Да-да, закончил, – ответил он, и в его голосе отчетливо прорезался мягкий, певучий акцент. Затем он перевел взгляд на Катю, и уголки его губ дрогнули в слабой, почти неуловимой улыбке. – А вы, синьорина? Я слышал часть вашего разговора. Вы к Денису Пирогову?

– Да, – ответила Катя, не зная, чего ожидать от этого неожиданного явления. – Но меня не пускают.

Моретти вздохнул и картинно покачал головой.

– Бюрократия, – произнес он, словно пробуя слово на вкус. – Удивительное русское изобретение. Галя, можно вас на минуту?

Он наклонился к стойке и что-то тихо сказал администратору – Катя не разобрала слов, но увидела, как лицо Галины Петровны смягчилось, а потом на нем проступило что-то похожее на уступку. Женщина кивнула, бросила на Катю короткий взгляд и снова углубилась в свои бумаги, на этот раз демонстративно игнорируя происходящее.

Моретти повернулся к Кате и улыбнулся – на этот раз открыто, почти дружелюбно.

– Вы к Денису? Сеньорита, мой друг тот еще интроверт, простите его. Он не принимает посетителей просто так, но для вас, думаю, сделает исключение. Идемте, я вас провожу к нему.

Катя на мгновение заколебалась. Кто этот человек? Почему он помогает ей, не зная ни ее имени, ни цели визита? Но выбора не было: если она сейчас не пройдет внутрь, второго шанса может не представиться.

– Спасибо, – сказала она и шагнула за ним. – А вы... друг Дениса?

– Можно сказать и так, – ответил он, беря курс на лестницу. – Меня зовут Лоренцо. Лоренцо Моретти.

– Екатерина, – представилась она. – Но можно просто Катя.

– Катя, – повторил он, и в его устах это имя прозвучало мягко, с ударением на последний слог. – Красивое имя. Русские имена всегда такие... мелодичные?

Он двинулся вверх по лестнице, и Катя пошла следом, чувствуя, как сердце колотится уже не от страха, а от предвкушения.

Глава 20. Контуры истины (6)

Лоренцо вел ее по коридору второго этажа, и Катя, шагая следом, невольно оглядывалась по сторонам. Здесь, наверху, пансионат выглядел иначе: меньше казенщины, больше попыток создать подобие уюта. На стенах – репродукции картин в простых деревянных рамках, на подоконниках – горшки с геранью, на полу – ковровая дорожка с вытертым узором. Пахло не столовским супом, а чем-то сладковатым и травяным – не то ромашкой, не то шалфеем. Из-за одной двери доносился приглушенный звук телевизора, из-за другой – чей-то тихий, монотонный голос, словно кто-то читал вслух.

Лоренцо остановился у последней двери в конце коридора. Она ничем не отличалась от остальных – разве что на косяке, чуть выше глазка, была приклеена маленькая наклейка с изображением античной колонны. Итальянец обернулся к Кате, приложил палец к губам и легонько постучал.

Изнутри донеслось неразборчивое бормотание. Лоренцо, не дожидаясь приглашения, толкнул дверь и шагнул внутрь.

Палата оказалась небольшой, но светлой. Высокое арочное окно, выходящее в сосновый парк, пропускало мягкий дневной свет. У стены – кровать, застеленная светлым покрывалом, напротив – платяной шкаф с приоткрытой дверцей, из которой выглядывал рукав пижамы. В углу, на деревянной тумбе, стояла электрическая плитка и старенький чайник. А еще в палате было много книг – на подоконнике, на тумбочке, даже на полу, сложенные аккуратными стопками.

Но первым, что заметила Катя, был человек у окна.

Он стоял к ней спиной, глядя в сад, и держал в руке чашку – не больничную, не пластиковую, а из тонкого старого фарфора, расписанного мелкими голубыми цветочками. Чашка была явно из сервиза, и сервиз этот явно не принадлежал пансионату. Одет Денис был в больничную пижаму – бледно-зеленую, мешковатую, – но даже в ней его фигура сохраняла странное, почти юношеское изящество: худые плечи, тонкая шея, легкая сутулость человека, привыкшего склоняться над книгами.

При звуке открывшейся двери он не обернулся, только чуть повернул голову – ровно настолько, чтобы увидеть вошедшего боковым зрением.

– Зачем ты вернулся? – спросил он голосом неожиданно низким для такого субтильного тела. – Я уже все сказал, и мое мнение не поменяется.

Лоренцо прижал руку к сердцу и изобразил на лице глубокую, театральную обиду.

– Ах, Денис! – воскликнул он, всплескивая свободной рукой. – Я к тебе со всей душой, а ты даже не повернешься! И это после того, как я привез тебе «Тысячу и одну ночь» в дореволюционном переводе? Где благодарность? Где элементарная вежливость?

Денис хмыкнул, но все же обернулся – и Катя наконец увидела его лицо.

Первой ее мыслью было: «В документах ошибка». В медицинской справке значилось «возраст – 24 года», но человек перед ней выглядел моложе. Гораздо моложе. У него было лицо почти мальчишеское, с округлыми, чуть пухлыми щеками и неестественно большими глазами – светло-карими, почти янтарными, которые смотрели на мир с выражением одновременно цепким и отстраненным, словно он видел не только то, что перед ним, но и что-то еще, скрытое от обычного взгляда. Темные волосы были зачесаны набок, но несколько прядей выбивались и падали на лоб. Кожа бледная, почти прозрачная – такая бывает у людей, которые редко выходят на солнце.

– Благодарность, – повторил он, и в его голосе прорезалась насмешка, – заключается в том, что я не вылил на тебя чай. Кстати, он слишком горячий. Ты вечно кипятишь воду так, будто собираешься заваривать гвозди.

– Клевета, – парировал Лоренцо. – Я завариваю чай идеально. Просто твой английский фарфор такой тонкий, что нагревается быстрее, чем ты успеваешь дуть. Кстати, о гостях...

Он отступил в сторону и сделал широкий жест в сторону Кати, словно фокусник, предъявляющий публике кролика из шляпы.

– Денис, позволь представить тебе очаровательную синьорину. Ее зовут Екатерина, и она – нотариус.

Денис перевел взгляд на Катю. Янтарные глаза изучили ее лицо с тем же цепким, чуть отстраненным вниманием, с каким он перед этим рассматривал парк за окном. Катя вдруг почувствовала себя неуютно – не потому, что он смотрел агрессивно или подозрительно, а потому, что в его взгляде не было того, что она ожидала. Она ожидала увидеть безумие. Хаос. Расфокусировку. А увидела – ясность. Ясность, которая пугала больше, чем любое помешательство.

«Он выглядит обычно», – подумала она. – «Совсем не так, как представляешь человека с таким диагнозом».

– Нотариус, – произнес Денис медленно, словно пробуя слово на вкус. Выражение его лица изменилось: насмешливое любопытство, с которым он встречал Лоренцо, уступило место чему-то другому – настороженности, смешанной с усталостью. Он поставил чашку на подоконник, прошел к кровати и сел на край, ссутулив плечи.

– Нотариус, – повторил он уже тише. – Значит, Олег все-таки нашел кого-то, кто согласился провернуть его схему.

– Я не... – начала Катя, но он перебил ее, подняв ладонь.

– Не надо. Я знаю, как это работает. Ко мне уже приходили. Трижды. Сперва юрист из конторы брата. Потом какая-то женщина, представилась независимым экспертом. Потом сам Олег. Все они говорили примерно одно и то же: «Денис Викторович, поймите, завод убыточен, продажа – единственный выход, ваша доля все равно ничего не стоит». И все они хотели одного: чтобы я подписал бумагу. Согласие на продажу.

Он поднял глаза на Катю, и в них мелькнуло что-то похожее на усмешку – горькую, невеселую.

– Вы, наверное, тоже с бумагой? Вон, сумка какая объемная. Дайте угадаю: договор купли-продажи, протокол собрания, доверенность на представление интересов?

– У меня есть бумаги, – призналась Катя, делая шаг вперед. – Но я приехала не за тем, чтобы вы их подписали. Я приехала поговорить.

– Поговорить? – Денис приподнял бровь. – О чем? О том, какой Олег замечательный брат? О том, как он заботится о моем благополучии? О том, что пансионат – лучшее место для такого человека, как я? – он обвел палату широким жестом, и в этом жесте было столько сарказма, что Катя поежилась.

– Я приехала не от вашего брата, – сказала она тихо.

Денис замер. Его рука, занесенная в жесте, опустилась.

– Не от брата? – переспросил он.

– Нет. Я веду это дело как нотариус, но приехала сюда не по его поручению. Мне нужно понять, что происходит на самом деле. Ваш брат хочет заверить сделку, но у меня... у меня есть сомнения.

Денис долго смотрел на нее. Потом вдруг хмыкнул – не весело, а скорее задумчиво.

– Сомнения, – повторил он. – Это интересно. У предыдущих посетителей не было сомнений. У них были только бумаги и давление. – Он замолчал, потер переносицу, а потом вдруг резко поднялся, отошел обратно к окну и взял свою фарфоровую чашку. Сделал глоток, поморщился – чай, видимо, остыл. Затем повернулся к Кате, и лицо его стало замкнутым, отстраненным.

– Вас зовут Екатерина, верно? – спросил он, не глядя на нее.

– Да.

– Екатерина... послушайте моего совета. Вам лучше уйти. Сейчас. Прямо сейчас. Забудьте об этом деле, откажитесь от него, найдите любую причину – болезнь, отпуск, другого клиента. Олег не тот человек, с которым стоит ссориться. И я не тот человек, с которым стоит иметь дело. Я... – он запнулся, подбирая слово. – Я не в порядке. У меня диагноз. Справка. Печать. Все официально. Вы же видели документы?

– Видела, – ответила Катя.

– Тогда вы должны понимать: мои слова ничего не стоят. Показания человека с шизофренией не принимаются в суде. Мое согласие или несогласие – юридически ничтожно. Так зачем вам со мной говорить?

– Потому что вы – единственный, кто не хочет продавать завод, – сказала Катя. – И мне кажется, у вас есть на это причины.

Он ничего не ответил. Стоял у окна, глядя на сосны, и молчал. Молчание было долгим, тяжелым, и Катя уже решила, что ничего не добьется, когда Денис вдруг заговорил снова – тихо, едва слышно:

– Знаете, что самое смешное? – он повернулся, и в его янтарных глазах плеснулось что-то живое, настоящее. – Я действительно болен. У меня действительно шизофрения. Но это не значит, что я идиот.

Глава 21. Контуры истины (7)

Катя не сразу поняла его. Слова Дениса – «я действительно болен, но это не значит, что я идиот» – повисли в воздухе, и ей потребовалось несколько секунд, чтобы осмыслить их до конца. Она стояла посреди палаты, глядя на молодого человека с янтарными глазами и фарфоровой чашкой, и чувствовала, как почва уходит из-под ног. Он признавал свой диагноз – и одновременно отрицал его как основание для бесправия. Он был болен – и одновременно здоровее многих, кто считал себя вправе распоряжаться его судьбой. Все это не укладывалось в голове, требовало времени, размышления, и она уже открыла рот, чтобы что-то сказать, когда тишину разорвал звонкий хлопок.

– Хватит! – воскликнул Лоренцо, соединив ладони с театральной энергией. – Вы, русские, любите нагонять драмы, да? Это как кино! Феллини, Антониони, трагедия, крупный план на глаза, молчание, молчание… А чай тем временем остыл!

Он подошел к тумбе, на которой стоял старенький электрический чайник, и принялся колдовать над ним с той же небрежной грацией, с какой делал, похоже, все на свете. Катя перевела на него взгляд, удивленная резкой сменой тона, а Денис и вовсе отвернулся к окну, но по его лицу скользнула тень – не раздражения, а скорее смирения, словно он давно привык к тому, что Лоренцо не умеет долго оставаться серьезным.

– Синьорина Катя, – продолжил итальянец, насыпая в кружку заварку, – вы любите чай? У Дениса прекрасный чай. Жасминовый. Он пьет только жасминовый, потому что однажды прочитал, что его любил его любимый автор. Денис вообще много читает. Когда мы познакомились, он читал прямо на ходу. Представьте: Лондон, дождь, серое небо и я вижу молодого человека, который шагает по тротуару с раскрытой книгой, не глядя под ноги. Он врезался в фонарный столб. Со всего маху. Книга улетела в лужу, очки – в другую. Я подошел помочь, и, честное слово, моей первой мыслью было: «Этот парень придурок».

Денис негромко фыркнул, не оборачиваясь. Лоренцо бросил на него короткий взгляд и продолжил, заливая кипяток в белую кружку с отбитым краешком:

– Он учился тогда в Европе. Какой-то специальный курс по экономике, что-то связанное с семейным бизнесом. У него были очки в тонкой оправе, старый кожаный портфель и совершенно отсутствующий взгляд. Я подумал: «Боже, еще один ботаник, который считает себя гением».

Он поставил кружку с чаем на тумбу рядом с Катей и жестом пригласил ее садиться. Она опустилась на край стула, чувствуя себя немного оглушенной этим потоком слов, и взяла кружку в ладони. Чай пах жасмином – тонко, сладко, успокаивающе.

– А потом выяснилась удивительная вещь, – продолжал Лоренцо, прислоняясь спиной к стене и скрещивая руки на груди. – Этот странный русский мальчик, который врезается в столбы и не жалеет испорченных книг, оказался коллекционером. Вы бы видели его комнату в Лондоне! Не комната – музей. Старые сервизы, фарфор, книги в кожаных переплетах, гравюры на стенах. Он тратил на это всю стипендию, а потом сидел на хлебе и воде. Мы с ним спорили до хрипоты: я говорил, что деньги нужно тратить на удовольствия, на путешествия, на красивых женщин, а он отвечал, что вещи хранят историю и это важнее.

Лоренцо помолчал, и его лицо на мгновение утратило привычную беспечность. Он посмотрел на Дениса – тот все еще стоял у окна, но Катя заметила, что плечи его чуть опустились, а пальцы, сжимавшие чашку, больше не белели от напряжения.

– А потом случилась одна история, – сказал итальянец уже тише. – Денису не повезло. Вернее, повезло, но не в том смысле. Он купил лотерейный билет – не для себя, для меня. Сказал: «Лоренцо, у тебя сегодня день рождения, вот тебе подарок». Я тогда посмеялся. Кто дарит лотерейные билеты? Это же глупость! Я бросил его в ящик стола и забыл. А через месяц, когда Денис уже уехал из Лондона, я нашел этот билет. И проверил. И знаете что?

Он сделал паузу, и Катя покачала головой.

– Он выигрышный. Крупная сумма. Очень крупная. Я позвонил Денису и сказал: «Ты с ума сошел, ты должен забрать деньги, это твой билет». А он ответил: «Я же подарил его тебе. Это было бы неприлично». Так и сказал – «неприлично». Я кричал, спорил, ругался на трех языках. Бесполезно. Этот человек, – Лоренцо кивнул в сторону окна, – самый упрямый человек на свете. Он ни разу не попросил у меня ни цента, хотя я предлагал. Ни разу. А я с тех пор чувствую себя... в долгу. В огромном, неподъемном долгу.

Он развел руками и улыбнулся – уже не театрально, а как-то беспомощно.

– Поэтому я здесь. Каждый месяц приезжаю, привожу ему книги, сервизы, чай. Надоедаю, мешаю, раздражаю. Но кто, как не я, подходит ему в друзья?

Денис медленно повернулся. Его лицо было непроницаемым, но в янтарных глазах что-то мерцало – не то благодарность, не то сожаление. Он просверлил Лоренцо тяжелым, долгим взглядом, но ничего не сказал. Только покачал головой – коротко, едва заметно, – и снова отвернулся.

– Ты преувеличиваешь, – бросил он глухо. – Как всегда.

Повисла пауза. Катя сделала глоток чая – он был обжигающе горячим, но вкусным, с тонким цветочным послевкусием. Она обдумывала услышанное, пытаясь сложить в единую картину: младший брат, которого отец любил больше и который раздаривал выигрышные билеты друзьям; старший брат, который пытался лишить его наследства; диагноз, который делал Дениса беспомощным перед законом, но не перед собственной совестью.

Денис сел на край кровати, поставил чашку на тумбочку и сцепил пальцы в замок. Потом поднял глаза на Катю, и в его взгляде больше не было ни враждебности, ни замкнутости. Только усталое, выжидающее любопытство.

– Зачем вам это все? – спросил он тихо. – Неужели нотариусам так скучно, что они играют в детективов?

Глава 22. Миг

Катя опустила взгляд в кружку, где в янтарной глубине плавали лепестки жасмина. Вопрос Дениса повис в воздухе – простой, прямой, требующий такого же прямого ответа. Но как объяснить человеку, которого видишь впервые в жизни, что тобой движет не профессиональный долг и не праздное любопытство, а что-то гораздо более личное и трудноформулируемое?

– Это не детектив, – сказала она наконец, поднимая глаза. – И мне не скучно. Просто…

Она запнулась. Лоренцо, присевший на подлокотник старого кресла у книжной стопки, замер с чашкой в руке и смотрел на нее с тем же внимательным, чуть склоненным набок взглядом. Денис сидел неподвижно, сцепив пальцы на колене, и ждал.

– Просто я сама не так давно потеряла память, – сказала Катя. Слова вышли сами собой – не заготовленные, не обдуманные заранее. – Авария. Я пролежала в больнице три дня без сознания, а когда очнулась – не помнила ничего. Только имя. И когда я начала возвращаться к жизни – единственное, что во мне отозвалось, была работа. Юридические термины, договоры, статьи кодексов. Я читала их, и мой мозг понимал, даже если я сама не понимала, откуда это знаю.

Она сделала глоток чая – горло пересохло от долгой речи – и продолжила:

– Ваш брат позвонил мне. Он просил заверить сделку. Я согласилась встретиться, хотя врачи запретили мне работать. Согласилась, потому что мне нужно было доказать себе, что я еще на что-то гожусь. Что я не просто женщина без прошлого, сидящая в четырех стенах. И когда я начала разбираться в вашем деле – я поняла, что здесь что-то не так. Не просто не так – очень не так. Понимаете?

Денис медленно кивнул, но ничего не сказал.

– У меня нет памяти, – произнесла Катя почти шепотом. – Но у меня есть чутье. И оно говорит – здесь нечисто. Поэтому я здесь. Как человек, который хочет понять.

В палате повисла долгая пауза. Слышно было, как за окном шумят сосны и где-то вдалеке, в парке, перекликаются птицы. Лоренцо отставил чашку и задумчиво потер подбородок. Денис сидел все так же неподвижно, но что-то в его лице изменилось – ушла колючая настороженность, сменившись глубокой, почти болезненной задумчивостью.

– Потеря памяти, – проговорил он наконец, и в его голосе прозвучала странная, неожиданная нота – не сочувствия, а скорее понимания. – Это мне знакомо. Не в буквальном смысле, но… Иногда я просыпаюсь и не сразу понимаю, где я. Кто я. Какой сейчас год. Мне требуется несколько секунд, чтобы собрать себя заново, как рассыпанную мозаику. И в эти секунды я чувствую себя… свободным. Никаких обязательств, никаких долгов, никаких братьев. Только я и пустота.

Он замолчал, глядя в окно, и Катя вдруг поняла, что он говорит не столько с ней, сколько с самим собой. Лоренцо, почувствовав перемену в настроении друга, бесшумно поднялся и отошел к книжной стопке, сделав вид, что разглядывает корешки.

– Но потом реальность возвращается, – продолжил Денис тише. – И вместе с ней – Олег. Завод. Доли. Наследство. Бесконечные письма с требованиями подписать согласие. Визиты юристов. Олег думает, что если у меня диагноз, то я ничего не понимаю. А я понимаю больше, чем ему хотелось бы.

– Что именно вы понимаете? – осторожно спросила Катя.

Он поднял на нее глаза, и в них мелькнуло что-то острое, почти опасное. Затем он перевел взгляд на Лоренцо и произнес, понизив голос до самого тихого, едва различимого шепота:

– Лоренцо. Будь добр, встань между кроватью и шкафом.

Итальянец моргнул, отрываясь от книг.

– Прости?

– Встань между кроватью и шкафом, – повторил Денис все тем же тихим, но непререкаемым тоном. – Спиной к торшеру. Так, чтобы загородить его полностью. Ты человек широкий, у тебя получится.

Лоренцо приподнял бровь, но подчинился. Он прошел через комнату своей мягкой, танцующей походкой и встал точно в указанное место, закрыв собой старый торшер с выцветшим абажуром – неприметный предмет обстановки, какие стоят в каждой второй палате этого пансионата. Катя проводила его взглядом, не понимая, что происходит, а когда снова посмотрела на Дениса, тот уже смотрел прямо на нее – пристально, без тени улыбки.

– Там камера, – сказал он одними губами. – В торшере. Олег установил ее два месяца назад. Я знаю, что она там, хотя он думает, что я не в курсе.

Катя похолодела. Она перевела взгляд на торшер и сердце ее забилось быстрее. Камера. Скрытое наблюдение. Ее визит, их разговор – все это могло сейчас транслироваться прямо на экран Пирогова-старшего. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но Денис предостерегающе поднял ладонь.

– Не бойтесь, – сказал он громче, видимо, для микрофона. – Я ничего вам не сделаю. Я просто устал и хочу, чтобы меня оставили в покое. И вы мне даже симпатичны, Екатерина. Жаль, что вы работаете на Олега.

– Я не работаю на него, – ответила она, догадавшись подыграть. – Я просто нотариус.

– Все так говорят, – он махнул рукой и поднялся с кровати. Затем подошел к столу, взял ручку и блокнот и быстро, не переставая говорить что-то общее и бессодержательное о том, что ему жаль, что она зря потратила время, что он не собирается ничего подписывать, – набросал несколько строк на листке.

Закончив писать, он вырвал страницу и, все так же продолжая разговор ни о чем, протянул ее Кате.

Она опустила глаза. На листке мелким, убористым почерком было написано:

«На территории завода – скелет. Динозавр. Неизвестный ранее вид. Это обнаружили, когда копали котлован для нового цеха в начале девяностых. Отец приказал засыпать обратно и молчать. Если государство узнает – земля перейдет под охрану. Олег хочет продать кости нелегально, иностранному коллекционеру. Через подставную фирму. Для этого ему нужен полный контроль над заводом. Он не может допустить, чтобы я или кто-то еще из наследников помешал. Я не могу это доказать – у него все документы, а я сумасшедший».

Катя прочитала. Перечитала. Подняла глаза на Дениса. Тот смотрел на нее все тем же спокойным, ясным взглядом, в котором читалось: «Ну что? Теперь вы понимаете?»

Она снова опустила взгляд в листок. Скелет. Динозавр. Нелегальная продажа. Полный контроль.

Все вставало на свои места. Спешка Пирогова. Его нежелание посвящать в детали младшего брата. Медицинская справка, которой он размахивал, как оружием. Подчистки в протоколах собраний. Анонимный покупатель – иностранец, представитель коллекционера или сам коллекционер. Это был не просто конфликт из-за наследства. Это был конфликт из-за того, что скрыто под землей.

Катя аккуратно сложила листок и убрала в карман, чувствуя, как дрожат пальцы. Затем поднялась, стараясь, чтобы голос звучал ровно – на случай, если микрофон все еще пишет звук:

– Я поняла вас, Денис Викторович. Жаль, что мы не договорились. Я передам вашему брату, что вы не намерены менять решение.

– Передайте, – ответил он, и на его губах мелькнула тень благодарности.

Лоренцо, так и стоявший между кроватью и шкафом, перевел взгляд с одного на другого.

– Я провожу вас, синьорина, – сказал он, отлипая от торшера. – Денис, ты ужасный грубиян. Мог бы предложить даме вторую чашку чая.

– У меня больше нет жасминового, – буркнул тот, возвращаясь к окну, и взял в руки свою фарфоровую чашку.

Катя направилась к двери. У самого порога она обернулась и встретилась взглядом с Денисом. Он чуть заметно кивнул и отвернулся к соснам.

Глава 23. Миг (2)

У ворот по-прежнему стояли две машины: их темно-синий седан, все еще сидящий бампером на бордюре, и серебристый внедорожник с тонированными стеклами будто присевший на задние колеса, словно хищный зверь перед прыжком. А посреди дороги, друг напротив друга, стояли двое мужчин.

Григорий был зол. Таким злым Катя его еще не видела – даже в то утро с рассыпанной смесью он был скорее раздражен и испуган, чем по-настоящему взбешен. Теперь же он возвышался над невысоким, коренастым водителем внедорожника – мужчиной лет сорока в кожаной куртке и с бычьей шеей, – и голос его, низкий и рокочущий, разносился по всей округе.

– ...ты хоть понимаешь, что ты нас чуть не угробил?! – донеслось до Кати. – Ты летел по встречной, у тебя что, прав нет?! Или мозгов?!

– А ты куда смотрел?! – рявкнул в ответ водитель, тыча пальцем в смятое крыло своего внедорожника. – Ты мне чуть в бок не въехал! У меня камеры, все записано! Ты мне ремонт оплатишь!

– Я тебе оплачу?! – Григорий сделал шаг вперед, сжимая кулаки, и Катя уже готова была броситься между ними, когда рядом с ней раздалось негромкое, удивленное присвистывание.

– Мама мия, – пробормотал Лоренцо, появляясь у нее за плечом. – Впервые вижу настолько громкого русского.

Он не торопясь, все той же ленивой, танцующей походкой, двинулся к спорщикам. Григорий как раз набрал в грудь воздуха для новой гневной тирады, когда между ним и водителем внедорожника материализовалась фигура в белой рубашке с короткими рукавами и с солнечными очками, небрежно свисающими на кончике носа.

– Синьоры! – произнес Лоренцо, раскидывая руки в стороны, словно дирижер перед оркестром. – Синьоры, умоляю, остановитесь! Вы пугаете сосны. Они же живые. Им больно.

Оба спорщика замерли – не столько от содержания слов, сколько от самого зрелища: невесть откуда взявшийся иностранец с голубыми глазами и улыбкой, которая, казалось, освещала все вокруг, стоял между ними, размахивая солнечными очками, как дирижерской палочкой.

– Вы кто? – нахмурился Григорий.

– Я друг синьорины Кати, – ответил Лоренцо с широкой улыбкой, кивая в ее сторону. – И друг Дениса, который живет в этом чудесном заведении. И еще я – человек, который терпеть не может конфликты. От них у меня портится аппетит.

Водитель внедорожника открыл было рот, но Лоренцо уже повернулся к нему, мягко, но настойчиво оттесняя в сторону.

– Послушайте, – заговорил он пониженным тоном, доверительно беря водителя под локоть. – Я видел, что произошло. Я стоял у окна. Вы очень спешили – я понимаю, дела, Москва, все такое. Но вы действительно подрезали машину этого синьора. Если вызовем полицию – у вас будут проблемы. Камеры? У вас камеры, у вас запись. Вы уверены, что она покажет вашу невиновность?

Водитель замялся. Лоренцо продолжал, уже переходя на заговорщицкий шепот:

– Я предлагаю решить это как цивилизованные люди. У вас поцарапано крыло. У синьора – бампер. Не будем мелочиться. Вот, – он ловким движением извлек из кармана брюк конверт, – здесь достаточно, чтобы покрыть ремонт обеих машин. Возьмите. И поезжайте. Вы ведь очень спешили?

Водитель взял конверт, заглянул внутрь, хмыкнул и, видимо, удовлетворившись увиденным, сунул его в карман куртки.

– Ладно, – буркнул он. – Проехали.

– Проехали! – радостно подтвердил Лоренцо, хлопая его по плечу. – Спасибо вам, хорошей дороги!

Серебристый внедорожник, фыркнув мотором, выехал за ворота и скрылся за поворотом. Григорий стоял, все еще хмурясь, но уже без прежней ярости. Он перевел взгляд на Лоренцо, и в его серых глазах читалось сложное выражение – смесь благодарности, подозрения и легкой ревности.

– Вы кто? – снова спросил он. – Я не успел...

Но Лоренцо уже не слушал. Он уже снова оказался рядом с Катей – словно перемещался в пространстве каким-то одному ему ведомым способом, – и теперь заботливо склонялся к ней, заглядывая в лицо.

– Синьорина, куда вам теперь? Надеюсь, обратно в Москву? Моя машина в полном порядке, – он махнул рукой в сторону парковки. – Я могу вас подвезти. Дорога дальняя, но с хорошей компанией она пролетит незаметно.

Катя покачала головой и улыбнулась – впервые за последний час.

– Спасибо, Лоренцо, но не нужно. Я с мужем. И у нас, вроде бы, более-менее целая машина. Бампер помят, но ехать можно. Правда, Гриш?

Григорий, услышав свои имя, подошел ближе и встал рядом с ней – чуть ближе, чем обычно, словно обозначая свое присутствие.

Лоренцо поднял на него взгляд – сперва удивленный, а затем медленно, как рассвет, по его лицу расплылась широкая, понимающая улыбка.

– А... – протянул он, хлопая себя по лбу ладонью. – Муж. Все это время я звал вас синьориной... О, простите мне мою невнимательность! На деле вы – синьора. Синьора Катя.

Он покачал головой, словно укоряя самого себя, и вдруг, легким, почти балетным движением, взял ее ладонь в свои руки – сухие, теплые, с длинными тонкими пальцами – и поднес к губам, легко коснувшись костяшек:

– Тогда прощаюсь, синьора. Это был очень приятный визит. Передавайте привет вашему чудесному, громкоголосому мужу.

– Я здесь вообще-то, – буркнул Григорий.

– Я знаю, – бросил Лоренцо, подмигнув Кате.

Он выпустил ее руку, отступил на шаг и, все еще улыбаясь, направился к воротам пансионата. Легкая белая рубашка мелькнула среди сосен и скрылась за тяжелой дубовой дверью.

Как только дверь закрылась, Григорий повернулся к Кате. Его щеки, загорелые после лета, покрылись легким румянцем – не то от остатков гнева, не то от чего-то другого.

– Что это за индюк такой?! – выпалил он, всплескивая руками. – Друг Дениса? Лоренцо? Откуда ты его знаешь? И почему он целует тебе руки, черт возьми?!

– Гриш...

– Я стою тут, понимаешь, разбираюсь с каким-то придурком на дороге, чуть не подрался, а ты в это время выходишь из пансионата с каким-то...

– Гриш! – повторила она громче, и он замолчал. – Он просто друг пациента. И он действительно помог – нас бы не пустили внутрь, если бы не он. И да, он поцеловал мне руку. Это по-итальянски. Так прощаются.

– Так прощаются, – передразнил он, но уже без огня. – А целоваться в щеку – это по-французски. А обниматься – по-американски. Я все это знаю. Но мне это не нравится!

Он замолчал, тяжело дыша, и вдруг поймал себя на том, что Катя улыбается. Устало, но искренне.

– Ты ревнуешь, – сказала она. Это был не вопрос, а утверждение, и произнесла она его с оттенком удивления, словно только что осознала это сама.

– Я... – Григорий запнулся, потер подбородок, потом вдруг выдохнул и опустил плечи. – Ладно. Да. Ревную. Имею право.

– Имеешь, – согласилась она. – Только не к кому.

Он хмыкнул, все еще хмурясь, но уголки его губ уже подрагивали, грозя разойтись в улыбке.

– Ладно, – сказал он. – Поехали домой. Расскажешь, что там у тебя вышло с этим твоим Денисом. А про этого индюка... про Лоренцо... расскажешь как-нибудь потом.

– Обязательно, – пообещала она, беря его под руку. – Поехали. Там действительно есть что рассказать.

Глава 24. Миг (3)

Обратная дорога вышла тише. Не молчаливой – они говорили, перебрасывались короткими фразами, обсуждали маршрут, пробки, погоду, – но главное Катя оставила на потом. Она ждала, пока Григорий отойдет от дорожной стычки, пока успокоится, пока перестанет хмуриться при одном упоминании «этого индюка Лоренцо». Ей и самой нужно было время – чтобы переварить услышанное в палате, чтобы выстроить в голове стройную картину из обрывков фактов, догадок и того единственного, что по-настоящему пугало: осознания, с кем именно они имеют дело.

Москва встретила их шумом, суетой и привычными пробками на подъезде к центру. Григорий лавировал в потоке машин, время от времени бросая короткие взгляды на жену. Она сидела, прижавшись виском к стеклу, и смотрела на проплывающие мимо улицы, но по лицу ее было видно: мысли блуждают далеко отсюда.

К дому подъехали уже в сумерках. Во дворе зажглись фонари, и их желтоватый свет заливал детскую площадку, пустую в этот час. Григорий припарковался у подъезда и заглушил мотор. Секунду они сидели в тишине.

В прихожей их встретил Габриэль. Кот сидел на тумбочке для обуви и смотрел на вошедших с тем самым выражением, которое Катя про себя называла «где вы шлялись и почему моя миска пуста». Из гостиной доносился приглушенный звук телевизора и чье-то мерное сопение.

Пройдя в комнату, Катя замерла, а Григорий фыркнул.

Сергей спал на диване. Он лежал на спине, раскинув руки, и оглашал гостиную тихим, размеренным храпом. На его груди, свернувшись калачиком, спала Машенька – в чистом слипе и с выражением полного умиротворения на круглом личике. Рядом, на журнальном столике, выстроились в ряд пустая бутылочка из-под смеси, упаковка влажных салфеток и одинокая кружка с недопитым чаем. На полу, у дивана, лежала книжка с картонными страницами – «Колобок».

– Смотри-ка, – прошептал Григорий, и в его голосе не было ни капли утренней враждебности. – Справился.

– Справился, – тихо отозвалась Катя.

Габриэль, просочившийся в гостиную следом, вспрыгнул на подлокотник дивана и уставился на спящего Сергея с тем же подозрительным выражением, с каким встречал любых перемены в своем устоявшемся мире.

Сергей проснулся, когда Катя осторожно взяла дочь на руки. Он моргнул, сел, пригладил взлохмаченные волосы и огляделся так, словно не сразу понял, где находится. Потом его взгляд сфокусировался на Григории, и он выдохнул с явным облегчением.

– Живы, – констатировал он хриплым со сна голосом. – Я уж думал, вы в какой-нибудь канаве остались. Как съездили?

– Долго рассказывать, – ответил Григорий, помогая ему подняться с дивана. – Ты как вообще?

Сергей потянулся, хрустнув суставами, и оглядел поле боя – бутылочку, салфетки, разбросанные игрушки.

– Я теперь знаю, что такое памперс наизнанку, – сообщил он с гордостью. – И смесь везде. Вообще везде, Гриш. Я ее даже в ухе у себя нашел. Как она туда попала – загадка. Но Мария – отличная девчонка. Никаких проблем. Поела, поиграла, послушала «Колобка» и вырубилась. Кот тоже вел себя прилично, если не считать, что пытался стащить у меня бутерброд.

– Это его профиль, – кивнул Григорий, протягивая коллеге конверт с деньгами и бутылку пива, которые обещал с утра. – Держи.

Сергей взял обещанное, хмыкнул и убрал в рюкзак.

– Если что – обращайтесь, – сказал он уже у двери. – Только, чур, без срочностей. И без котов на моей голове.

– Без котов обещаю, – усмехнулся Григорий и закрыл за ним дверь.

Потом они уложили Машеньку в кроватку – девочка даже не проснулась, только сладко причмокнула во сне и перевернулась на бок. Григорий постоял над ней несколько секунд, глядя на крошечное личико, потом выключил свет и вышел в гостиную, где Катя уже сидела на диване, поджав под себя ноги и глядя на огоньки города за окном.

Вечер опустился на квартиру мягко, по-осеннему рано. За окнами сгустились сиреневые сумерки, и в них зажглись желтые окна соседних домов. Габриэль, утомленный дневными переживаниями, спал в кресле, свесив пушистый хвост до самого пола. В квартире было тихо, тепло и почти уютно – почти, потому что в воздухе висело то, что Катя еще не рассказала.

Григорий сел рядом, взял ее руку в свои ладони и просто держал – тепло, сухо, чуть шершаво. Он молчал. Ждал.

И Катя рассказала. Все. С самого начала: как вошла в пансионат, как наткнулась на стену бюрократии в лице Галины Петровны, как появился Лоренцо и провел ее в палату. Она описала Дениса – его лицо, его голос, его странную смесь юношеской хрупкости и пугающей ясности. Передала их разговор почти дословно – и то, что говорилось вслух, и то, о чем Денис написал в записке. А потом – медленно, тщательно, давая мужу время осознать, – про скелет динозавра, про незаконную продажу, про скрытую камеру в торшере. Достала из кармана сложенный листок и протянула ему.

Григорий прочитал. Перечитал. Поднял глаза на жену.

– Скелет, – проговорил он медленно. – Динозавр. На территории завода. И Пирогов хочет продать его нелегально.

– Да.

– Поэтому ему нужен полный контроль. Чтобы никто не влез, не задал вопросов, не привлек внимание государства.

– Да.

– А Денис знает. И он единственный, кто не хочет продавать, потому что понимает: если сделка состоится, кости исчезнут. Буквально и фигурально.

– Да.

Григорий замолчал. Потом откинулся на спинку дивана и уставился в потолок. Где-то в глубине квартиры тихо гудел холодильник. Габриэль перевернулся во сне и сладко зевнул.

– Знаешь, – сказал Григорий наконец, – я много чего ожидал. Думал – семейный спор, дележ денег, может, даже подделка подписей. Но динозавр… Это даже для меня перебор.

– Для меня тоже, – призналась Катя. – Но это объясняет все. Спешку. Давление. Слежку. Почему Пирогов так нервничал, когда я упомянула брата. Почему документы расходятся. Почему собрание провели без Кузнецова.

– И что теперь?

Вопрос прозвучал тихо, но веско. Она знала, что он имеет в виду. Что теперь они будут делать с этой информацией? Пойдут в полицию? В прокуратуру? В Академию наук? Или просто забудут, откажутся, спрячут голову в песок и сделают вид, что ничего не знают?

Она повернулась к мужу и заглянула ему в глаза.

– Ты знаешь, что я хочу сделать, – сказала она тихо.

– Знаю, – ответил он. – Ты хочешь довести это до конца.

Он помолчал и потер переносицу. Этот жест она уже знала – он означал, что Григорий ищет слова, причем правильные, а не первые пришедшие на ум.

– Катя, я тебя прошу об одном, – сказал он наконец. – Мы будем осторожны. Ты будешь осторожна. Пирогов опасен. Не просто неприятен – опасен. Он следит за собственным братом. Он подкупает людей. Он продает ископаемые иностранцам. Такой человек не остановится, если встанешь у него на пути.

– Я знаю, – ответила она.

– И мы не лезем в это в одиночку. Ты сказала, у тебя есть знакомый, который может проверить документы? Коллега, кажется? Этот, как его...

– Рябинин, – подсказала она. – Но я его не помню. Я только видела его фамилию в старых записях.

– Отлично. Завтра же свяжешься с ним. Расскажешь все. Но без имен и фамилий клиентов – просто общий случай, как консультация. Пусть проверит с юридической стороны.

– А ты?

Григорий вздохнул и посмотрел на свой телефон, лежащий на столике.

– А я позвоню Славке из реестра. Тому самому, с которым учился. Спрошу, как так вышло, что собрание провели без одного из акционеров, а подпись его в протоколе есть. Может, у него найдутся ответы.

Глава 25. Рябинин

Контора, в которой работала Катя, располагалась в старом доходном доме на тихой московской улице, в двадцати минутах ходьбы от Садового кольца. Здание было построено еще в начале двадцатого века и хранило на себе отпечатки всех эпох, которые ему довелось пережить: лепнина на фасаде соседствовала с современными стеклопакетами, мраморная лестница в подъезде помнила шаги дореволюционных жильцов, а табличка у входа – строгая, латунная, начищенная до блеска – сообщала: «Нотариально-юридическая контора. Коллегия нотариусов и юристов».

Катя стояла перед этой дверью и не решалась войти.

Она бывала здесь сотни раз – во всяком случае, так утверждал Григорий. Проходила через этот подъезд, поднималась по этой лестнице, сидела в одном из кабинетов за одним из столов. Но сейчас, глядя на латунную табличку, она чувствовала себя самозванкой. Женщиной, которая украла чужое имя, чужую профессию, чужую жизнь и теперь пытается выдать себя за ту, прежнюю Катю, которой больше нет.

«Я нотариус», – напомнила она себе. – «У меня есть лицензия. У меня есть блокнот, полный записей. У меня есть клиенты, которые меня ждут, и коллеги, которые меня знают. Я имею право здесь находиться».

Она вздохнула, поправила сумку на плече и толкнула дверь.

Внутри пахло бумагой, кофе и едва уловимым ароматом мебельной полировки. Светлый холл, стойка администратора, несколько кресел для посетителей, пальма в кадке у окна. За стойкой сидела молодая девушка – помощница или секретарша, которую Катя не узнала, – и что-то сосредоточенно печатала на компьютере. При виде вошедшей она подняла голову, и ее лицо озарилось узнаванием.

– Екатерина Андреевна! – воскликнула она, вскакивая. – Вы вернулись! А мы думали, вы еще на больничном!

– Я пока на больничном, – ответила Катя, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и профессионально. – Но мне нужно увидеться с Рябининым. Виктор Семенович у себя?

Помощница кивнула и потянулась к телефону, но Катя остановила ее жестом.

– Я сама. Спасибо.

Она прошла по коридору – тускло освещенному, с высокими потолками и рядом дверей, на каждой из которых висела табличка с фамилией юриста. «Посохова», – прочитала она на одной. «Носов», – на другой. А вот и последняя дверь: «Рябинин В.С.».

Она постучала.

– Войдите, – раздался сухой, негромкий голос.

Кабинет Рябинина оказался именно таким, каким она его себе представляла. Небольшая комната с высоким окном, выходящим в тихий двор. Вдоль стен – стеллажи, забитые справочниками, кодексами, подшивками документов. На столе – идеальный порядок: ни одной лишней бумаги, ни одной пылинки, все разложено по папкам, а папки подписаны аккуратным, почти каллиграфическим почерком.

За столом сидел мужчина. Ему было около пятидесяти – высокий, сухощавый, с острыми чертами лица и коротко стриженными седыми волосами. Тонкие очки в металлической оправе сидели на носу, придавая ему сходство со старым профессором из фильмов двадцатого века. Одет он был в безупречно отглаженный костюм – темно-серый, в тонкую полоску, с платком в нагрудном кармане, – и держался с чуть старомодной элегантностью.

При виде Кати он замер. Ручка, которую он держал в пальцах, застыла над бумагой. Несколько секунд он просто смотрел на нее, и в его взгляде проступило выражение, какое бывает у человека, внезапно увидевшего призрака. Затем он медленно снял очки, протер их замшевой салфеткой, извлеченной из ящика стола, снова надел и снова посмотрел на нее.

– Екатерина Андреевна, – произнес он наконец, и в его голосе прозвучало одновременно облегчение и глубокое, почти осязаемое изумление. – Вы.

– Я, – подтвердила она, не зная, что еще сказать.

– Простите мое замешательство, – он поднялся из-за стола и сделал шаг ей навстречу. – Я слышал, что вы попали в аварию. Звонил вам. Ваш супруг сказал, что вы находитесь на длительном лечении. А потом поползли слухи... впрочем, неважно. Я рад, что вы целы. Искренне рад. Проходите, садитесь, прошу вас.

Она села в кресло напротив его стола. Рябинин вернулся на свое место, сложил руки перед собой и несколько мгновений молча разглядывал ее. В его взгляде читалось что-то, чего Катя не могла уловить сразу, – не то тревога, не то сочувствие, не то просто профессиональная оценка.

– Вы хорошо выглядите, – сказал он после паузы. – Бледны несколько, но это вполне объяснимо. Могу я предложить вам чай? Кофе? Вода у меня, кажется, есть.

– Нет, спасибо, – отказалась Катя. – Я ненадолго.

– Понимаю, – кивнул он, и в его голосе мелькнула тень досады. – Что же привело вас сюда? Надеюсь, не работа? Я полагал, вы все еще на больничном.

– Я все еще на больничном, – подтвердила она. – Но возникло одно дело, по которому мне нужна ваша консультация.

– Дело? – он приподнял бровь.

– Дело Пирогова.

При этом имени Рябинин почти незаметно поморщился. Это длилось лишь секунду, но Катя заметила.

– Пирогов, – повторил он задумчиво. – Да, я помню. Олег Викторович. Вы вели его дело. Сложная наследственная ситуация, если мне не изменяет память.

– Не изменяет, – согласилась она. – Я бы хотела обсудить с вами некоторые детали.

Она начала рассказывать – осторожно, не выдавая всей правды. Говорила о расхождениях в документах, о загадочном собрании акционеров, о подписи Кузнецова, которая фигурировала в протоколе, но отсутствовала в реестре. Спрашивала о процедуре заверения сделок с участием недееспособных наследников. Рассуждала о том, какие риски несет нотариус, если окажется, что одна из сторон действовала под давлением или скрыла существенные обстоятельства.

Рябинин слушал ее, не перебивая. Лицо его оставалось бесстрастным, но пальцы, сложенные перед ним, время от времени сжимались чуть сильнее обычного. Когда она закончила, он несколько секунд молчал, глядя куда-то поверх ее плеча, а потом произнес – ровно, почти без интонаций:

– Екатерина Андреевна, я понимаю, что вы пришли ко мне как к коллеге и просите юридической консультации. Я дам ее. Но прежде позвольте заметить одну вещь.

Он сделал паузу и, глядя прямо на нее, добавил:

– Я не знаю, правдивы ли слухи, которые до меня дошли. И, признаться, не хочу знать, если вы сами не захотите мне рассказать. Но я вижу, что вы несколько... не в своей тарелке. Вы говорите о вещах, которые раньше были для вас элементарны, и спрашиваете о процедурах, которые не вызвали бы затруднений даже у нашего стажера. Я понимаю, вы после тяжелой травмы. Вам нужен отдых, а не работа. Именно поэтому я хочу спросить: вы уверены, что хотите продолжать заниматься делом Пирогова?

Катя встретила его взгляд и не отвела глаз.

– Уверена, – сказала она твердо. – И да, слухи правдивы. У меня амнезия. Я не помню ничего из того, что было до аварии. Но я по-прежнему понимаю законы – мой мозг их помнит, даже если не помню я сама. И я по-прежнему могу отличить правильное от неправильного. В этом деле что-то неправильно, Виктор Семенович. Очень неправильно.

Рябинин долго смотрел на нее. В его глазах промелькнуло что-то похожее на уважение, смешанное с печалью.

– Что ж, – сказал он наконец, открывая ящик стола и извлекая оттуда толстую папку, – тогда давайте посмотрим на это вместе. Я вел кое-какие заметки по делу Пирогова, когда вы только начали им заниматься. Вы тогда просили меня проверить кое-что...

Он замолчал, быстро перебирая бумаги в папке. Потом нашел нужный листок, пробежал по нему глазами и пододвинул к ней через стол. Это оказался запрос в реестр, датированный январем текущего года – почти сразу после того, как дело только завели.

– Вы с самого начала сомневались, – сказал Рябинин, и в его голосе впервые прозвучала нотка, которую Катя не смогла распознать. – И, судя по тому, что вы сейчас мне рассказали, сомневались не зря.

Глава 26. Из прошлого

Рябинин замолчал, глядя на документ, который он только что передал Кате. Она взяла листок – пожелтевший от времени, с выцветшими чернилами, но все еще сохранивший строгие, убористые строки официального запроса. Пробежала глазами по тексту. Это был запрос в реестр акционеров завода – тот самый, который она уже видела в материалах дела, но датированный более ранним числом. И подпись внизу – ее собственная, аккуратная и узнаваемая.

– Вы с самого начала сомневались, – повторил Рябинин, откидываясь на спинку кресла и складывая руки на столе. – Я помню тот день. Вы пришли ко мне с папкой Пирогова и сказали: «Виктор Семенович, мне кажется, здесь что-то нечисто. Посмотрите, пожалуйста, свежим взглядом».

Он снял очки и начал протирать их – медленно, методично, словно это помогало ему думать.

– Дело в том, Екатерина Андреевна, что Олег Пирогов – не просто клиент с претензиями. Он человек с большими связями и, насколько я могу судить, с очень гибкими представлениями о законе. За те несколько месяцев, что вы вели его дело, он успел сменить трех юристов. Вы были четвертой. Предыдущие уходили, не справившись, – или, что вероятнее, поняв, что перед ними ставят задачи, выходящие за рамки профессиональной этики. Вы же не ушли. Вы начали копать.

– И что я накопала? – спросила Катя. Ей было странно говорить о себе в третьем лице, но Рябинин, казалось, не замечал этого.

– Вы обнаружили, что протокол собрания акционеров, на котором якобы присутствовал Кузнецов-младший, был сфабрикован. Вы нашли несостыковки в реестре. Вы заподозрили, что медицинская справка Дениса Пирогова – не подделка, но используется не по назначению: диагноз есть, но пациент дееспособен, а брат намеренно держит его в пансионате, чтобы изолировать от принятия решений. И вы собирались подать запрос в суд о признании Дениса Пирогова ограниченно дееспособным, с сохранением права голоса по вопросам наследства.

Он замолчал и посмотрел на Катю долгим, изучающим взглядом.

– Все это вы мне рассказали за две недели до аварии. А потом – авария. И я, признаться, подумал... – он запнулся, подбирая слова. – Я подумал, что это может быть не случайно.

Катя похолодела. До этого момента она не связывала аварию с делом Пирогова. Авария была для нее чем-то отдельным – несчастным случаем, капризом судьбы, дорожным происшествием, каких в Москве случаются сотни каждый день. Но теперь, услышав Рябинина, она вдруг увидела другую картину: машина, мокрая дорога, удар – и за всем этим – человек, которому было выгодно, чтобы она исчезла.

– Вы думаете... – начала она и не закончила.

– Я ничего не утверждаю, – быстро сказал Рябинин, поднимая ладонь. – У меня нет доказательств. Более того, я не уверен, что их можно добыть. Но я достаточно стар, чтобы верить в совпадения выборочно. И это совпадение вызывает у меня сомнения.

Он взял со стола тонкую папку, которую подготовил заранее, и протянул ей.

– Здесь копии всех документов, которые вы мне передали до аварии. Возможно, в вашем состоянии это поможет освежить память. Или, по крайней мере, даст более полную картину. Я также добавил кое-что от себя. Контакты эксперта, который специализируется на музейном праве и палеонтологических находках. Если то, что вы рассказали про завод, правда, этот человек может быть вам полезен.

Катя взяла папку и прижала к груди. В горле стоял ком. Этот сухой, холодноватый человек с тонкими очками и безупречным костюмом знал о ней больше, чем она сама. И он помогал ей, не задавая лишних вопросов, не требуя объяснений и не читая нотаций.

– Спасибо, Виктор Семенович, – сказала она тихо.

– Не за что, – ответил он. – Более того, я хочу вам сказать: если вы решите довести это дело до конца – я с вами.

Он поднялся из-за стола, давая понять, что разговор окончен, и проводил ее до двери. У самого порога задержал ее – легко, едва коснувшись локтя.

– Екатерина Андреевна, – сказал он, понизив голос, – я не знаю, что именно вы пережили. Но я знаю, что вы были одним из лучших юристов, с кем мне доводилось работать. Помните об этом.

Катя вышла из конторы с папкой в руках и с тяжелым, но странно ободряющим чувством в груди.

Глава 27. Из прошлого (2)

Григорий сидел на кухне, склонившись над ноутбуком, и что-то быстро допечатывал – видимо, отчет, который откладывал всю неделю. Машенька возилась в манеже в гостиной, перекладывая игрушки из одной руки в другую и издавая звуки, похожие на задумчивое «ба-ба-ба». Габриэль, раскинувшись на диване, приоткрыл один глаз при звуке открывшейся двери и снова закрыл, сочтя, что ничего интересного не произошло.

– Как все прошло? – спросил Григорий, отрываясь от экрана и разворачиваясь к ней вместе со стулом.

Катя положила папку на стол и опустилась на стул рядом с ним. Помолчала, глядя на бумаги, потом подняла глаза.

– Рябинин считает, что моя авария могла быть не случайной.

Григорий замер. Его пальцы, только что порхавшие по клавиатуре, застыли.

– Что? – переспросил он тихо. – В каком смысле – не случайной?

– В прямом, – она придвинула к нему папку, раскрыла и показала запрос. – Я начала копать под Пирогова еще несколько месяцев назад. Задолго до аварии. Я нашла несостыковки в протоколах, заподозрила, что он манипулирует братом, что собрание провели фиктивно. Я собиралась подать в суд, чтобы Дениса признали ограниченно дееспособным – не полностью недееспособным, а только в части, чтобы он имел право голосовать по наследству. И через две недели после этого – авария.

Она замолчала, давая мужу время осмыслить. Григорий медленно снял очки для компьютера – она даже не заметила, когда он их надел, – и потер переносицу.

– Ты хочешь сказать, что этот Пирогов мог... что он мог подстроить аварию?

– Я ничего не утверждаю, – повторила она слова Рябинина. – Но совпадение... сомнительное. И если это правда, то мы имеем дело с человеком, который готов пойти на преступление. Не на махинацию с бумагами, не на шантаж – а на убийство.

– Господи, – выдохнул Григорий и откинулся на спинку стула.

Несколько минут они сидели молча. Где-то в гостиной Маша радостно взвизгнула – видимо, поймала наконец ускользающего зайца. Габриэль спрыгнул с дивана и пришел на кухню, сел у холодильника, требовательно глядя на хозяев.

– Мне надо позвонить Славке, – сказал наконец Григорий. – Спросить его обо всем этом. Я хотел раньше, но откладывал, думал – обойдется. – Он поднял взгляд на жену. – Теперь не думаю.

– Звони, – сказала Катя. – А я пока покормлю кота и посижу с Машкой. Мне надо подумать.

Он кивнул и взял телефон. Она вышла в гостиную, взяла дочь на руки и села с ней на диван. Машенька тут же вцепилась в ее волосы и что-то залопотала на своем младенческом языке. Катя смотрела на нее и думала о том, как странно устроена жизнь. Теперь она стоит на пороге того, чтобы вступить в противостояние с человеком, который, возможно, пытался ее убить – и ради чего? Ради того, чтобы продать кости мертвого ящера иностранному богатею.

«Я могла бы просто отказаться», – подумала она. – «Могла бы отослать документы обратно, сказать Пирогову, что ухожу с дела. Остаться в стороне. Сохранить свою жизнь, свою семью, свой хрупкий покой».

– Ба-ба-ба, – сказала Машенька, глядя на нее.

– Да, – ответила Катя серьезно. – Именно так.

С кухни доносился голос Григория – он наконец дозвонился до Славки. Катя прислушалась: муж говорил сперва приветливо, потом все более и более напряженно, а под конец и вовсе замолчал. Через минуту он появился в дверях гостиной, и лицо его было мрачным.

– Славка говорит, что запрос по реестру кто-то отменил, – сказал он. – Его просто удалили из базы. Официальный запрос, с гербовой печатью – удалили. Он восстановил его по копии, но ответ уже ушел. Кому ушел – неизвестно.

– Пирогов, – сказала Катя тихо. – Больше некому.

– Он опасен, – повторил Григорий то, что уже говорил ей. – Катя, он опасен. Мы должны быть осторожны.

– Я знаю, – ответила она и перевела взгляд на папку. Там, среди бумаг, лежала визитка эксперта по музейному праву. Завтра она позвонит ему. А потом – будет думать, что делать дальше.

Глава 28. Из прошлого (3)

За окнами сгустились сиреневые сумерки, и в них зажглись желтые окна соседних домов. Габриэль, утомленный дневными переживаниями, спал в кресле, свесив пушистый хвост до самого пола. Машенька уже была уложена – Григорий сам искупал ее, сам переодел в теплый слип с зайчиками. Он делал это все чаще – брал на себя то, что раньше, наверное, оставлял жене, – и делал это не из чувства долга, а с какой-то новой, тихой нежностью, которая удивляла его самого.

Теперь они сидели в гостиной. Катя – на диване, поджав под себя ноги, с папкой Рябинина на коленях. Григорий – рядом, положив руку на спинку дивана, так что его пальцы почти касались ее плеча. Между ними, на журнальном столике, стояли две кружки с остывшим чаем и лежал телефон с открытым мессенджером – они только что переписывались с Сергеем, который требовал отчета о том, «чем закончилась история с индюком».

– Я вот что думаю, – сказал Григорий, нарушая молчание. – Завтра суббота. Я могу остаться дома. Мы могли бы поехать куда-нибудь в парк – просто чтобы проветриться, подышать. Ты, я, Машка. И Габриэля взять на поводок. Ты говорила, что не помнишь, любила ли гулять в парке. Может, стоит проверить?

Катя повернулась к нему и чуть улыбнулась.

– Ты пытаешься отвлечь меня, – сказала она.

– Пытаюсь, – сознался он. – Потому что ты уже третий день только об этом и думаешь. Я понимаю, это важно. Но ты устала. Ты бледная. У тебя круги под глазами.

– Это комплимент? – хмыкнула она.

– Это правда.

Он помолчал, потом осторожно, словно пробуя воду, положил ладонь ей на плечо. Она не отстранилась. Тогда он подвинулся ближе, и теперь она чувствовала тепло его тела – привычное и одновременно новое, потому что она все еще привыкала к мысли, что этот человек – ее муж.

– Ну, хорошо, давай сходим, – согласилась Катя, закрывая папку и откладывая ее в сторону. – Только обещай, что не будешь всю прогулку говорить о работе. И о моих темных кругах.

– Обещаю, – сказал он серьезно.

Утро субботы выдалось таким, какие бывают только в сентябре: прозрачным, тихим, с легкой дымкой над городом и солнцем, которое уже не пекло, а мягко золотило крыши и деревья. Они собрались не торопясь – без будильников, без спешки, без телефонных звонков. Григорий сварил кофе, Катя покормила Машеньку, и где-то между завтраком и сборами между ними установилось то редкое, почти забытое чувство – чувство обычного выходного дня, когда никуда не надо бежать и ничего не надо решать.

Габриэля одели в шлейку – процедура, которую он перенес с достоинством римского патриция, вынужденного подчиниться варварам, но всем своим видом показывающего, что он этого не одобряет. Машеньку устроили в прогулочной коляске – той самой, что стояла в прихожей и которую Катя до сих пор не решалась использовать. Григорий показал ей, как раскладывать и складывать механизм, как крепить капюшон, как ставить тормоз. Она слушала внимательно, запоминая каждую деталь, – еще один урок в ее бесконечном учебнике заново проживаемой жизни.

Парк встретил их пустыми аллеями и влажным после ночного дождя асфальтом. Листья уже начали желтеть – кое-где на ветках проступали золотые и багряные пряди, а под ногами шуршали первые опавшие ладошки кленов. Воздух был свежим, прохладным и пах прелой листвой, корой и чем-то еще – тем особым осенним запахом, от которого хочется замедлить шаг и просто дышать.

Они шли по центральной аллее не спеша. Григорий катил коляску одной рукой, а другой вел на поводке Габриэля, который, оказавшись на улице, немедленно забыл о своем патрицианском достоинстве и теперь с азартом обнюхивал каждый куст. Катя шла рядом, иногда касаясь плечом его плеча, и смотрела по сторонам.

– Знаешь, – сказала она вдруг, – я, кажется, действительно любила гулять. Тело помнит. Ноги сами идут, дышится легко.

– Я же говорил, – отозвался он, бросив на нее короткий, теплый взгляд. – У нас тут был любимый маршрут. От этого входа до пруда, потом вокруг него, потом к старой беседке. Там в беседке всегда сидели бабушки с вязанием, а ты говорила, что когда-нибудь тоже научишься вязать.

– Я? Вязать? – она удивленно вскинула бровь.

– Ну да. Ты даже купила спицы и моток серой шерсти. Пролежали в шкафу два года. Потом я их отдал соседке.

Катя рассмеялась – тихо, но искренне. Смех получился неожиданным, легким, словно снявшим какую-то невидимую тяжесть с плеч.

– Значит, вязальщица из меня не вышла, – сказала она. – А что у меня получалось?

Он задумался, глядя на дорожку перед собой.

– У тебя получалось спорить. У тебя получалось доказывать свою правоту – даже когда ты была не права. У тебя получалось читать по три книги одновременно и помнить, на какой странице остановилась в каждой. У тебя получалось готовить запеканку с вишней. И у тебя получалось... – он запнулся, – быть со мной. Даже когда я этого не заслуживал.

Она ничего не ответила – просто взяла его под руку, и так, рука об руку, они дошли до пруда.

Вода в пруду была спокойной, почти зеркальной, и в ней отражалось бледное осеннее небо с редкими, пушистыми облаками. У берега плавали утки – лениво, без цели, словно тоже наслаждались выходным днем. Машенька, увидев их, оживилась и принялась тыкать пальчиком в сторону воды, издавая требовательное «у-у-у!». Габриэль, напротив, при виде уток напрягся весь, припал к земле и издал стрекочущий звук, от которого его усы забавно задергались.

– Нет, Габик, даже не думай, – предупредил его Григорий, натягивая поводок. – Они большие. И их много. Ты не справишься.

Кот бросил на него взгляд, полный оскорбленного достоинства, и отвернулся.

Они обошли пруд и направились к той самой старой беседке, о которой говорил Григорий. Беседка оказалась деревянной, с облупившейся краской и резными перилами, увитыми диким виноградом. Виноград уже покраснел – его листья горели на солнце алым и багряным, и вся беседка, казалось, объята тихим, беззвучным пламенем.

Здесь они остановились. Григорий поставил коляску на тормоз, привязал поводок Габриэля к перилам и сел на скамейку. Катя села рядом. Несколько мгновений они просто сидели и смотрели на пруд, на парк, на редких прохожих, проплывающих по аллеям.

– Гриш, – сказала она тихо.

– М? – он обернулся к ней.

– Я рада, что мы пришли сюда. Правда. Мне это было нужно. Я не понимала, пока не вышла на улицу. А теперь чувствую, как будто... как будто дышать стало легче.

– Я знаю, – сказал он просто. – Я тоже.

Она посмотрела на него – долгим, изучающим взглядом, словно видела впервые. Этот человек сидел с ней в старой беседке, следил за котом, качал коляску с их дочерью, говорил о вязании и запеканках, и все это было до боли обыденным – и до боли ценным. Она не помнила прежней жизни, но ей казалось, что эта – новая, строящаяся сейчас, – имеет право на существование.

Глава 29. Звонок

Среди копий запросов и ответов лежала визитка – плотный кремовый картон с золотым тиснением. «Вербицкий Антон Эдуардович. Эксперт по музейному праву и палеонтологическим находкам. Консультации, экспертиза, оценка». И ниже – телефон, адрес электронной почты и название организации, которое ни о чем Кате не говорило.

Она взяла визитку в руки и долго вертела, размышляя. Рябинин дал ей этот контакт не случайно. Он знал – или догадывался, – что дело Пирогова может зайти далеко за пределы обычной нотариальной практики. И если слова Дениса о скелете динозавра были правдой, а не плодом больного воображения, то только такой эксперт мог подтвердить их официально.

– Ладно, – сказала она вслух и потянулась за телефоном.

Гудки шли долго. Она уже решила, что никто не ответит, когда в трубке раздался суховатый, но вежливый мужской голос:

– Вербицкий слушает.

– Антон Эдуардович, доброе утро. Меня зовут Екатерина Андреевна, я нотариус. Ваш контакт мне дал Виктор Семенович Рябинин. Я веду дело, связанное с одним промышленным объектом в Дубне, и у меня есть основания полагать, что на его территории могут находиться палеонтологические артефакты.

В трубке повисла короткая пауза, а затем Вербицкий ответил – с той осторожной, взвешенной интонацией, какая свойственна людям, привыкшим иметь дело с информацией на грани секретности:

– Вы сказали – в Дубне?

– Да.

– Промышленный объект. Речь случайно не о старом машиностроительном заводе? Том, что на восточной окраине, за лесополосой?

Катя замерла. Телефон в ее руке вдруг показался тяжелее, чем был.

– Именно о нем, – сказала она тихо. – Откуда вы знаете?

– Екатерина Андреевна, – произнес Вербицкий после короткой паузы, и голос его прозвучал иначе – серьезнее, глубже, – давайте встретимся. Это не телефонный разговор. Слишком много ушей, слишком много людей, которым эта тема может быть... неудобна.

– Вы знаете о скелете? – прямо спросила она.

– Я знаю о скелете, – подтвердил он. – И о том, что кое-кто очень хочет, чтобы он остался под землей. Точнее – чтобы исчез в частной коллекции, где его никто никогда не найдет.

У Кати перехватило дыхание. Она еще вчера сомневалась – вдруг Денис ошибался? Вдруг его диагноз все-таки искажал реальность, и скелет был выдумкой, бредом, фантазией? Но нет. Все было правдой.

– Где и когда? – спросила она.

– Завтра. Центр Москвы. Кафе «Археолог» в Трехсвятительском переулке. В четырнадцать ноль-ноль вас устроит?

– Устроит, – сказала она и записала адрес.

– И, Екатерина Андреевна, – добавил Вербицкий перед тем, как положить трубку, – приходите без сопровождения. Чем меньше людей знает, тем лучше. И пожалуйста... будьте осторожны. Те, с кем вы имеете дело, не любят, когда в их планы вмешиваются нотариусы.

Телефон отключился. Катя еще несколько секунд сидела, глядя на экран, а затем отложила его и потерла виски. Голова слегка гудела – то ли от напряжения, то ли от того странного чувства, которое она испытывала всякий раз, когда очередной фрагмент головоломки вставал на место.

Вечером, когда Григорий вернулся с работы, она рассказала ему о звонке. Рассказала коротко, без подробностей – просто сообщила, что эксперт существует, что он в курсе дела и что завтра она встречается с ним в центре.

Григорий выслушал молча. Потом снял пиджак, повесил на спинку стула и сел напротив нее.

– Одна? – спросил он. – Ты встречаешься с ним одна?

– Он просил без сопровождения.

– Катя...

– Гриш, я знаю, что ты хочешь сказать. Но это открытое место, центр Москвы, белый день. Там будут люди. И он – эксперт, не бандит. Ему самому невыгодно привлекать внимание.

Григорий долго смотрел на нее, потом вздохнул и потер подбородок.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Но ты будешь на связи. И если что-то пойдет не так – ты немедленно звонишь мне.

– Обещаю.

– И еще, – добавил он, поднимаясь, – я подвезу тебя до этого кафе. И буду ждать в машине неподалеку. Ты можешь встречаться с кем хочешь, но я буду рядом. Это не обсуждается.

Катя посмотрела на него, чувствуя, как где-то в груди разливается знакомое уже тепло. Этот человек – вспыльчивый, ревнивый, уставший, – менялся. Менялся прямо у нее на глазах. И, возможно, она тоже менялась – просто не замечала этого.

– Хорошо, – сказала она. – Договорились.

Глава 30. Звонок (2)

Они выехали в половине первого. Машеньку на этот раз оставили с соседкой – пожилой женщиной из квартиры напротив, которая еще в первые дни после выписки предлагала помощь и которую Катя, не помнившая ее, долго стеснялась. Теперь же, приглядевшись, она поняла: Зинаида Павловна – надежная, спокойная, из тех людей, что не задают лишних вопросов и не суетятся попусту.

Центр Москвы встретил их пробками, шумом и вечной толкотней. Григорий вел машину сосредоточенно, но время от времени бросал взгляды на Катю. Она сидела рядом, одетая строже обычного – темно-синий костюм, который нашла в шкафу и который явно был ее рабочим, светлая блузка, минимум косметики, – и молча смотрела вперед.

– Волнуешься? – спросил он.

– Есть немного, – призналась она. – Не знаю, чего ждать. Этот Вербицкий... он сразу понял, о чем речь. Даже не пришлось объяснять. Как будто он ждал этого звонка.

– Может, и ждал. Если история со скелетом тянется с девяностых, о ней наверняка знает не только Пирогов. Все эти специалисты – они варятся в одном котле.

– Думаешь, у него могут быть свои интересы?

– Думаю, что у каждого они есть. Просто у кого-то интересы – деньги, а у кого-то – наука.

Трехсвятительский переулок оказался тихим и узким, мощенным брусчаткой, с парой старых лип у тротуара и чугунной решеткой вдоль фасадов. Это был один из тех уголков Москвы, где время текло медленнее и где каждый дом, казалось, хранил какую-то давнюю, забытую историю.

Кафе называлось «Археолог» – вывеска, стилизованная под старую латунную табличку, сообщала об этом сдержанно и элегантно. Григорий припарковался чуть поодаль, у газетного киоска, и заглушил мотор.

– Я буду здесь, – сказал он, кивая в сторону кафе. – Если что – сразу звони.

– Хорошо.

Она вышла из машины и на мгновение задержалась, вглядываясь в витрину кафе. За стеклом виднелись столики, книжные полки, какие-то предметы на стенах – не то старые карты, не то гравюры. Пахло кофе и свежей выпечкой. Она поправила сумку на плече, набрала в грудь воздуха и толкнула дверь.

Внутри «Археолог» оказался еще более атмосферным, чем снаружи. Это было небольшое заведение, явно рассчитанное на знатоков и ценителей: стены, обшитые темным деревом, стеллажи, заставленные старыми книгами и репликами античной керамики, витрина с минералами и окаменелостями. На одной из стен висела большая геологическая карта Российской империи, на другой – черно-белые фотографии раскопок. На столах вместо скатертей лежали карты звездного неба, а на стойке бара красовался настоящий аммонит – огромный, с перламутровым отливом, привезенный, судя по табличке, с Поволжья.

Посетителей было немного. За одним столиком сидела пара студентов с ноутбуками, за другим – пожилой мужчина с газетой. И лишь в самом дальнем углу кафе, у окна, выходящего в переулок, расположился человек, который, едва завидев Катю, поднял руку в приветственном жесте.

Вербицкий оказался невысоким, коренастым, с седыми волосами, забранными в короткий хвост, и окладистой бородкой, какую часто носят университетские профессора. Одет он был в твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях – классика жанра, – и круглые очки в тонкой оправе. На столе перед ним стояла чашка черного кофе и лежал потрепанный кожаный портфель, из которого выглядывал край какой-то папки.

– Екатерина Андреевна, – он встал ей навстречу и коротко, сухо пожал руку. – Рад знакомству. Присаживайтесь, прошу. Кофе? Чай? У них здесь прекрасный эспрессо.

– Эспрессо, – согласилась она, опускаясь на стул напротив.

Пока официантка принимала заказ, Вербицкий разглядывал ее с тем же цепким, профессиональным вниманием, с каким до этого разглядывал, наверное, сотни окаменелостей. Но его взгляд не был неприятным – скорее, оценивающим и немного сочувственным.

– Вы сказали по телефону, что ведете дело о заводе в Дубне, – начал он, когда официантка отошла. – И что у вас есть основания полагать, что на его территории находятся палеонтологические артефакты. Я слушаю.

– Не просто артефакты, – сказала Катя, понизив голос. – Скелет. Динозавр. Неизвестный ранее вид. Его нашли в начале девяностых, когда рыли котлован для нового цеха. Владелец завода – ныне покойный Кузнецов – приказал засыпать находку и молчать. А теперь его наследник, Олег Пирогов, хочет продать кости нелегально, через подставную фирму, иностранному коллекционеру. Для этого ему нужен полный контроль над заводом.

Она ожидала удивления. Ожидала вопросов, сомнений, недоверия. Но Вербицкий лишь кивнул – коротко, мрачно, словно подтверждая собственные худшие опасения.

– Я знаю, – сказал он.

– Откуда?

Он снял очки и принялся протирать их замшевой салфеткой – точь-в-точь как Рябинин, отметила Катя. Наверное, у всех людей умственного труда были одни и те же привычки.

– Двадцать лет назад, – заговорил он, – я был молодым аспирантом Палеонтологического института. Занимался поздним меловым периодом, специализировался на тероподах. И однажды ко мне обратился человек – немолодой уже, влиятельный, с деньгами. Сказал, что на его земле нашли кости. Необычные. Очень крупные. Он хотел знать, можно ли их продать и сколько они могут стоить.

Он замолчал, глядя в свою чашку. Катя ждала.

– Я поехал туда, – продолжил он. – Меня провели в ангар, где в деревянных ящиках лежали фрагменты. Я провел там три дня. И то, что я увидел... – он покачал головой. – Это был новый вид. Понимаете? Неизвестный ранее. Возможно, переходная форма между двумя семействами. Научная ценность – колоссальная. Я сказал владельцу: «Это нельзя продавать. Это должно быть в музее. Это должно быть изучено». Он поблагодарил меня, заплатил за экспертизу и попросил забыть о том, что я видел.

– И вы забыли? – спросила Катя.

– Я попытался. Молодой был, глупый. Думал – ну, спрятал человек кости, и ладно. Но потом, спустя годы, я услышал, что завод перешел к наследникам. И начались какие-то движения. Юристы, запросы, попытки оформить землю под застройку. Я понял: кто-то хочет легализовать продажу. Я начал собирать информацию, но у меня не было юридических оснований вмешиваться. Я просто ждал.

Он поднял глаза на Катю, и в них блеснуло что-то похожее на надежду.

– А потом позвонили вы.

Официантка принесла кофе. Катя машинально сделала глоток – горячий, крепкий, – и опустила чашку на стол.

– Что вы предлагаете? – спросила она.

– Я предлагаю зафиксировать находку официально. Если кости существуют, они должны быть описаны, каталогизированы и переданы государству – то есть, в Палеонтологический институт или любой другой научный центр. По российским законам, все палеонтологические находки являются государственной собственностью. Их нельзя продать – ни легально, ни нелегально. Но для этого нужно попасть на территорию завода. Нужны доказательства.

– Доказательства, – повторила Катя. – Фотографии. Показания свидетелей.

– Да. И чем больше, тем лучше. У вас есть что-то?

Она достала из сумки блокнот и показала ему записи Дениса. Вербицкий прочитал, нахмурился и кивнул.

– Этого мало, – сказал он. – Но это начало. Если Денис Пирогов согласится свидетельствовать официально – это уже кое-что. Его показания, плюс моя экспертиза, плюс ваши документы – можно идти в прокуратуру.

– А если Пирогов узнает? – спросила Катя. – Он уже пытался меня... – она запнулась, подбирая слова, – он, возможно, причастен к моей аварии.

– Я понимаю, – сказал Вербицкий, и его лицо стало жестким. – Но вы должны понимать: если кости уйдут за границу, мы их больше не увидим. Никто не увидит. Они исчезнут в частной коллекции где-нибудь в Арабских Эмиратах или в Швейцарии. Это будет невосполнимая потеря для науки.

Катя смотрела на свои руки, сжимавшие чашку. Перед ней стоял выбор. Можно было отступить. Передать документы Рябинину, самоустраниться, уйти в тень. Но она знала, что не сделает этого.

– Что мне нужно делать? – спросила она, поднимая глаза.

Вербицкий улыбнулся.

– Для начала, – сказал он, – нам нужно составить план.

Они просидели в кафе еще около часа. Вербицкий рассказывал о законах, регулирующих палеонтологические находки, о прецедентах, когда такие дела доходили до суда, о международном черном рынке ископаемых. Катя слушала, записывала, задавала вопросы. Постепенно в ее голове складывалась картина действий – сложная, опасная, но возможная.

Когда они наконец вышли из кафе, солнце уже клонилось к западу. Григорий, завидев жену, выскочил из машины и быстрым шагом направился к ней.

– Ну что? – спросил он, и в его голосе смешались тревога и нетерпение.

– У нас есть эксперт, – ответила Катя, беря его под руку. – И есть план. Правда, он очень опасный.

Глава 31. Грустные глаза

Дом на Рублевке стоял в глубине соснового участка, отгороженный от мира высоким забором и круглосуточной охраной. Это был один из тех домов, что строятся не для уюта, а для статуса: три этажа, панорамные окна, мраморная лестница в холле, зимний сад с пальмами и коллекция холодного оружия на стене гостиной. Но кабинет хозяина не походил на остальные помещения. Он был нарочито скромен – темное дерево, книжные шкафы до потолка, на окнах тяжелые портьеры, не пропускающие солнца. Единственной роскошью здесь был камин, выложенный черным мрамором, в котором сейчас горел огонь.

Олег Пирогов мерил шагами кабинет – от окна к столу, от стола к камину, от камина обратно к окну. В руках он держал книгу – классика в черной обложке, томик «Преступления и наказания», который он перечитывал в минуты особого душевного напряжения. Страницы были заложены узкой кожаной закладкой, но он не читал. Книга служила лишь реквизитом – предметом, который можно вертеть в пальцах, когда мысли разбегаются, точно стая испуганных крыс.

За ним, вытянув длинную точеную морду на вытянутых передних лапах, следила борзая. Русская псовая, породистая, с шерстью цвета топленого молока и темными, влажными глазами, в которых, казалось, застыла вековая собачья печаль. Кличка ее была Флора, и она была единственным живым существом в этом доме, к которому Пирогов испытывал что-то похожее на привязанность. Сейчас Флора лежала на персидском ковре у камина и провожала хозяина взглядом, полным молчаливого, терпеливого недоумения: зачем ходить туда-сюда, когда можно просто лежать?

– Эта женщина, – бормотал Пирогов себе под нос, – эта несносная, упрямая, вездесущая женщина...

Флора дернула ухом.

– Всегда, всегда сует свой нос куда не следует! – он резко развернулся и зашагал в обратную сторону. Книга в его пальцах нервно подрагивала. – Мало ей было аварии – нет же, выкарабкалась! И вместо того чтобы сидеть дома, пить чай с ромашкой и благодарить небеса за спасение, она продолжает копать! Носит документы, встречается с коллегами, ездит в пансионаты... В пансионаты, Флора! К Денису!

Борзая вздохнула протяжно, по-человечески. Пирогов остановился у камина и уставился в огонь. В отблесках пламени его лицо казалось жестким, почти хищным. Глаза сузились, губы сжались в тонкую нить.

Он вспоминал. Вспоминал, как Екатерина Андреевна впервые появилась в его поле зрения – полгода назад, когда он искал нового нотариуса для завершения сделки. Ему рекомендовали ее как профессионала: дотошного, въедливого, не прощающего ошибок. «Идеально, – подумал он тогда. – Мне нужен нотариус, который все проверит. Если он не найдет изъяна, никто не найдет». Но он просчитался. Ее дотошность обернулась против него. Она начала задавать вопросы – те самые, которых он боялся. Младший брат. Подлинность собрания. Подпись Кузнецова. Наследники. А потом она начала копать еще глубже. И тогда появился тот грузовик на скользкой дороге.

– Я ведь не хотел крайностей, – произнес он, обращаясь не то к собаке, не то к портрету отца, висевшему над камином. Отец на портрете – суровый, бровастый, в парадном костюме с орденскими планками – смотрел на него с молчаливым укором. – Но она не оставила мне выбора.

Флора тихо заскулила.

– А теперь она была в пансионате, – продолжил Пирогов, снова принимаясь мерить шагами кабинет. – Разговаривала с Денисом. Денис! – он произнес имя брата со смесью презрения и досады. – Что он ей наплел? Что он вообще может наплести? Он же сумасшедший! У него диагноз, справка, печать! Его слова в суде ничего не стоят!

Но он сам себе не верил. Потому что знал: Денис не сумасшедший. Болен – да. Но не безумен. И если он рассказал Екатерине то, что знает...

На столе зазвонил телефон.

Пирогов вздрогнул. Это был не мобильный – мобильные он не признавал, считая их уязвимыми для прослушки. На столе стоял старый стационарный, еще советского образца – тяжелый, как утюг, с витым проводом и дисковым номеронабирателем. Пирогов был параноиком, и в век цифровых технологий его паранойя только усугубилась. Он не доверял мессенджерам, не держал документы в облаке, а все важные разговоры вел только по этой линии, которая, как уверял его начальник службы безопасности, была защищена от прослушки лучше любого смартфона.

Звонок повторился – резкий, дребезжащий, заполнивший весь кабинет.

Пирогов подошел к столу и снял трубку.

– Да, – сказал он коротко.

В трубке послышался сухой, деловитый голос его секретаря – Павла Аркадьевича, человечка мелкого, незаметного, но преданного, как та борзая у камина, и незаменимого в делах, требующих деликатности.

– Олег Викторович, прошу прощения за беспокойство. У меня информация, которая может вас заинтересовать.

– Говори, – бросил Пирогов, опускаясь в кожаное кресло. Флора, почувствовав перемену в его настроении, тихо поднялась и пересела ближе к столу, положив морду на край.

– Екатерина Андреевна, – произнес секретарь таким тоном, словно одно это имя было обвинением, – встречалась сегодня с неким Вербицким. Антоном Эдуардовичем.

Пирогов замер. Трубка в его руке вдруг стала тяжелее.

– Вербицкий, – повторил он медленно.

– Именно так. Встреча проходила в кафе «Археолог», в центре. Длилась около часа. Содержание разговора неизвестно, кафе не прослушивается, но сам факт встречи сомнений не вызывает. Мой человек видел их вместе.

Пирогов закрыл глаза. Перед его внутренним взором пронеслась картина: молодой, восторженный аспирант в круглых очках, который двадцать лет назад стоял в заводском ангаре и, захлебываясь от возбуждения, рассказывал его отцу о научной ценности находки. «Новый вид! Никто в мире не знает! Вы представляете, какой это будет переворот в науке?!» Отец тогда хмыкнул, заплатил ему и попросил забыть о том, что он видел. И аспирант забыл – или сделал вид, что забыл. А теперь...

– Она снова опережает меня, – проговорил Пирогов в трубку. Голос его звучал глухо, сдавленно. – Она уже нашла эксперта. Если Вербицкий подтвердит ее догадки...

– Что прикажете делать? – спросил секретарь после паузы.

Пирогов встал и подошел к окну. За стеклом, в густых сумерках, качались сосны, и в их движении ему почудилось что-то угрожающее.

– Пока ничего, – сказал он наконец. – Просто следите за ней. Каждый шаг. Каждую встречу. Каждый звонок. Мне нужно знать, что она задумала.

– Будет исполнено, – отозвался секретарь.

Пирогов положил трубку и остался стоять у окна. Флора подошла к нему и ткнулась носом в ладонь – прохладным, влажным.

– Ничего, девочка, – пробормотал он, поглаживая ее по длинной, изящной голове. – Ничего. Мы справимся. Не впервой.

Глава 32. Грустные глаза (2)

Где-то через час, когда сумерки в Москве сменились полной темнотой, в квартире на другом конце города Катя как раз дописывала черновик письма Денису. На следующее утро Катя проснулась с четким ощущением: действовать нужно быстро. Медлить больше нельзя. Нужно было зафиксировать показания Дениса. Собрать доказательства. Подать официальное заявление. Она спустилась на кухню, где Григорий в пижаме и с взлохмаченными после сна волосами варил кофе.

– Я хочу, чтобы ты поехал со мной, – сказала она.

– Куда? – он повернулся к ней, щурясь спросонья, но сразу же напрягся, уловив ее тон.

– В пансионат. К Денису. Мне нужно взять у него официальные показания. Нотариально заверить. Чтобы они имели силу в суде. И мне нужно, чтобы ты был рядом. Как человек, который... – она запнулась. – Которому я доверяю.

Григорий отставил кружку, подошел к ней и взял за плечи.

– Конечно, я поеду, – сказал он. – Когда?

– Сегодня. Сейчас.

Через два часа они уже были в машине, выезжая на трассу. На этот раз обошлось без подрезаний, без аварий, без серебристых внедорожников. Дорога была пуста, небо затянуто облаками, и под колесами шелестел мокрый после ночного дождя асфальт. Катя сидела на пассажирском сиденье, сжимая на коленях папку с чистыми бланками для нотариального заверения, и молча смотрела вперед.

В пансионате их встретила та же Галина Петровна. На этот раз она была настроена еще более сурово – видимо, помнила Катю и ее прошлый визит. Но когда Катя предъявила официальный запрос, составленный по всей форме, с гербовой печатью и ссылками на статьи закона, администратор поджала губы и нехотя пропустила их.

Денис был в своей палате. Казалось, он вообще не покидал ее – сидел у окна в том же кресле, в той же бледно-зеленой пижаме, с той же фарфоровой чашкой в руке. Увидев Катю, он не удивился. Только коротко кивнул, словно ждал ее.

– Я знал, что вы вернетесь, – сказал он. – Олег вчера звонил. Кричал. Требовал, чтобы я ничего вам не говорил. Обещал перевести в другую клинику, если я открою рот.

– И что вы? – спросила Катя.

– Я сказал, что подумаю, – уголок его губ дрогнул в слабой, почти детской усмешке. – Давайте, записывайте мои слова.

Катя выдохнула с облегчением и принялась раскладывать бумаги. Григорий встал у двери, прислонившись к косяку и скрестив руки на груди – молчаливый страж, готовый вмешаться в любой момент.

Процедура заняла около часа. Денис говорил медленно, тщательно подбирая слова. Он рассказал о том, как отец обнаружил кости, как приказал засыпать котлован и молчать. О том, как завещал завод детям с условием, что они сохранят тайну. О том, как Олег после смерти отца начал действовать – сперва уговорами, потом давлением, потом прямыми угрозами. О скрытой камере в торшере. О подделке протоколов. О покупателе – иностранном коллекционере, имя которого Олег никогда не называл. И о том, что он, Денис, не согласен. Не согласен с тем, чтобы кости исчезли в чьей-то частной коллекции. Не согласен с тем, чтобы его, живого человека, считали идиотом, не имеющим права голоса.

Катя записывала каждое слово. Когда Денис закончил, она зачитала ему протокол, дала проверить и расписаться. Потом поставила свою нотариальную подпись и печать.

– Готово, – сказала она, складывая листы в папку.

Денис проводил их до двери палаты. У порога он на мгновение задержал Катю, легко коснувшись ее рукава.

– Вы странная, – сказал он. – Вы не помните себя, но почему-то помните, что правильно, а что нет. Это редкое качество. Берегите его.

– Постараюсь, – ответила она.

– И еще, – добавил он тише. – Будьте осторожны. Мой брат очень не любит, когда его планы рушатся.

Глава 33. Грустные глаза (3)

Утро среды началось с тишины. Катя проснулась рано, еще до рассвета, и долго лежала в постели, глядя в потолок и мысленно перебирая все, что им предстояло сегодня сделать. Рядом, уткнувшись лицом в подушку, спал Григорий – спал крепко, без снов, и рука его, даже во сне, лежала поверх ее ладони, словно он боялся, что она исчезнет.

Она осторожно высвободила пальцы и встала. Прошла на кухню, заварила кофе, достала из шкафа папку с документами. Теперь в ней лежали: нотариально заверенные показания Дениса Пирогова, копии протоколов собрания акционеров с расхождениями в подписях, выписки из реестра, ответ на запрос из реестра АО, подтверждающий отсутствие Кузнецова на собрании, заключение Вербицкого с предварительной оценкой научной ценности находки и ее государственной принадлежности, а также черновик заявления в прокуратуру, который она набросала накануне вместе с Рябининым по телефону.

Она разложила все это на кухонном столе и несколько минут просто смотрела. Бумаги молчали. Но в их молчании было больше правды, чем во всех речах Олега Пирогова вместе взятых.

– Не спится?

Она обернулась. В дверях стоял Григорий – заспанный, лохматый, в мятой футболке. Он смотрел на нее и на разложенные бумаги с тем выражением, которое она уже научилась читать: тревога, гордость.

– Не спится, – согласилась она. – Сегодня важный день.

– Я помню, – он подошел ближе и сел напротив. – Прокуратура.

– Да.

– Ты готова?

Она взяла его руку и сжала.

– Готова. Но мне будет спокойнее, если ты поедешь со мной. Не в кабинет – туда меня одну пустят. Но хотя бы до дверей. Просто чтобы я знала, что ты рядом.

– Я и не собирался оставаться дома, – хмыкнул он. – Отвезу, подожду, привезу обратно. И вечером шампанское. Или валерьянка. Смотря по обстоятельствам.

– Договорились, – она слабо улыбнулась и вернулась к бумагам.

Через два часа, оставив Машеньку у Зинаиды Павловны, они выехали в центр. На этот раз – без пробок, без происшествий, без подрезающих внедорожников. Москва за окном была серой и будничной, и эта обыденность странным образом успокаивала. В конце концов, что может случиться с человеком, который просто едет подавать заявление в прокуратуру? Тысячи людей делают это каждый день.

Здание прокуратуры было монументальным и строгим – серый фасад, высокие окна, массивная дверь с гербом. У входа стоял пост охраны. Катя предъявила паспорт, назвала цель визита – «подача заявления о преступлении» – и получила пропуск. Григорий остался ждать в холле, на жесткой деревянной скамье, глядя ей вслед с тем выражением, какое бывает у людей, провожающих близких в зону турбулентности.

Следователь, к которому ее направили, оказался мужчиной лет сорока пяти – сухим, подтянутым, с усталыми глазами и коротким ершиком седых волос. Звали его Игорь Васильевич, и он явно видел в своей жизни столько заявлений, что очередное не вызвало у него ни энтузиазма, ни скепсиса – только профессиональную настороженность. Он предложил ей стул, налил воды из кулера и приготовился слушать.

Катя говорила около получаса. Начала с самого начала – с дела Пирогова, со звонка клиента, с обнаруженных несостыковок. Потом перешла к поездке в пансионат, к показаниям Дениса, к скрытой камере в торшере. Затем – к экспертизе Вербицкого и к тому, что обнаружилось в итоге: скелет неизвестного динозавра, скрытый под землей на территории завода, и попытка нелегальной продажи его иностранному коллекционеру.

Она выкладывала документы один за другим – так методично и точно, как это сделала бы на самом ответственном нотариальном заверении. Следователь слушал, не перебивая. Его лицо оставалось бесстрастным, но пальцы, державшие ручку, время от времени замирали.

Когда она закончила, Игорь Васильевич долго молчал. Потом снял очки и потер глаза.

– Екатерина Андреевна, – сказал он наконец, – я работаю в прокуратуре двадцать два года. За это время я видел многое: убийства, кражи, мошенничества, рейдерские захваты. Но динозавры... Это впервые.

– Я понимаю, это звучит странно, – сказала Катя.

– Странно – не то слово, – он надел очки и пододвинул к себе ее заявление. – Но у вас есть документы. Показания свидетеля. Заключение эксперта. Более того, у вас есть несостыковки в протоколах, которые сами по себе тянут на служебный подлог. Все это очень серьезно.

– И что теперь?

– Теперь я обязан зарегистрировать заявление и начать проверку, – он сделал пометку в ежедневнике. – Это займет время. Возможно, несколько дней, возможно, недель. Мы проверим документы, опросим свидетелей, выедем на место. Если подтвердится – возбудим уголовное дело.

– А если Пирогов попытается уничтожить улики? – спросила Катя и тут же добавила: – Кости. Скелет.

– Мы можем наложить арест на территорию завода до выяснения обстоятельств. Я распоряжусь.

Она выдохнула – длинно, прерывисто, словно с плеч упал неподъемный груз.

– Спасибо, – сказала она.

– Пока не за что, – ответил следователь, поднимаясь. – Но я вас услышал. И я вижу, что вы подготовились. Это редкое качество для заявителя. Оставьте контакты. С вами свяжутся.

Они пожали друг другу руки, и Катя вышла из кабинета. В холле Григорий мерил шагами пол, словно лев в клетке. Увидев жену, он бросился к ней.

– Ну?

– Приняли, – сказала она. – И кажется, восприняли всерьез. Теперь только ждать.

Глава 34. Ожидание

Следователь Игорь Васильевич, как и обещал, зарегистрировал заявление и начал проверку. На второй день он перезвонил – сухо, по-деловому – и сообщил, что на территорию завода наложен арест до выяснения обстоятельств. На третий день он позвонил снова и попросил Катю явиться в прокуратуру для дачи дополнительных показаний. Она явилась. Ее провели в тот же кабинет, усадили на тот же стул, и она снова, уже во второй раз, повторила все, что знала. На этот раз Игорь Васильевич слушал внимательнее, задавал больше вопросов, делал пометки в блокноте. Он не говорил лишнего, но по его тону, по тому, как он хмурился, листая бумаги, Катя поняла: дело сдвинулось с мертвой точки.

А потом наступило четвертое утро. Оно началось не так, как предыдущие. В девять часов, когда Катя кормила Машу завтраком, а Григорий собирался на работу, в дверь позвонили. Звонок был резким, требовательным. Григорий бросил взгляд на Катю, одернул рубашку и пошел открывать.

На пороге стояли двое. Один – в форме, с погонами и папкой в руках. Второй – в штатском, но с тем же выражением служебной невозмутимости на лице.

– Старший лейтенант Громов, – представился человек в форме. – Это квартира Екатерины Андреевны?

– Да, – ответил Григорий, заслоняя собой дверной проем. – А в чем дело?

– Нам необходимо вручить ей повестку, – сказал штатский. – И задать несколько вопросов.

Катя вышла в прихожую, вытирая руки полотенцем. Увидев форму, она не испугалась – скорее, испытала странное облегчение. Значит, дело движется. Значит, ее услышали.

– Это я, – сказала она. – Проходите.

Они прошли в гостиную. Габриэль, спавший на диване, поднял голову, оглядел незнакомцев и снова улегся, видимо, решив, что они не стоят его внимания. Григорий остался стоять у двери, скрестив руки на груди, – молчаливый и напряженный.

Старший лейтенант Громов оказался человеком немногословным. Он задал Кате несколько вопросов – уточняющих: когда именно она обнаружила расхождения в документах, при каких обстоятельствах встречалась с Денисом Пироговым, кто еще знал о содержимом ее заявления. Катя отвечала четко, стараясь не упустить ни одной детали. Штатский тем временем делал пометки в блокноте.

– Екатерина Андреевна, – сказал он наконец, поднимая на нее глаза, – мы провели предварительную проверку. Ваши показания подтвердились. Документы, которые вы предоставили, прошли экспертизу. Сегодня утром был проведен обыск на территории завода в Дубне.

Катя замерла.

– И... что? – спросила она, чувствуя, как сердце пропускает удар.

Громов раскрыл папку и достал протокол.

– В ходе обыска, – зачитал он ровным, официальным голосом, – на территории завода, в законсервированном ангаре номер четыре, были обнаружены деревянные ящики, содержащие фрагменты скелета крупного ископаемого животного. Предварительная экспертиза подтвердила, что находка относится к позднему меловому периоду. Палеонтологическая ценность – исключительная. Согласно действующему законодательству, находка является государственной собственностью и подлежит передаче в музейный фонд.

Он замолчал, давая Кате время осознать. Она стояла, прижав ладонь к груди, и чувствовала, как внутри разливается что-то огромное, горячее, чему она пока не находила названия.

– Олег Пирогов задержан, – продолжил штатский. – Ему предъявлены обвинения в покушении на хищение государственного имущества, подделке документов и незаконном лишении свободы – в части, касающейся его брата Дениса. Сейчас он дает показания.

Катя опустилась на диван. Ноги перестали держать. Габриэль, недовольный тем, что его потревожили, переполз на подлокотник. Григорий шагнул к жене и положил руку ей на плечо.

– Екатерина Андреевна, – Громов закрыл папку, – прокуратура выражает вам благодарность за содействие. Без вашего заявления и вашей настойчивости эта находка, скорее всего, исчезла бы бесследно.

– Кости... целы? – спросила она. – Их не повредили?

– Они в сохранности. Сейчас ими занимаются специалисты из Палеонтологического института. Уверен, скоро вы услышите об этом в новостях.

Штатский улыбнулся. Улыбка у него была неожиданно теплая, почти человеческая.

– Если бы все заявители были такими подготовленными, как вы, у нас было бы меньше работы, – сказал он. – И больше раскрытых дел.

Они ушли. В прихожей еще какое-то время пахло формой и официальностью, а потом сквозняк из открытого окна унес и этот запах.

Катя сидела на диване, глядя в одну точку. Григорий опустился рядом с ней.

– Ну вот и все, – сказал он тихо. – Ты сделала это.

– Мы сделали, – поправила она.

Он взял ее за руку и переплел свои пальцы с ее.

Глава 35. Выстрел

Тишина в тюремном коридоре была особого рода – плотная, спрессованная, сотканная из сотен мелких звуков, которые по отдельности ничего не значат, но вместе создают гулкое, давящее безмолвие. Где-то гудела вентиляция. Где-то капала вода. Где-то скрипнула дверь и тут же захлопнулась, отсекая чей-то короткий смешок. Шаги разносились по коридору гулко, как удары метронома, – размеренные, тяжелые, привычные.

Сотрудник шел по обходу. Это был немолодой уже человек с усталым лицом и желтым фонарем в руке с потертой рукояткой. Он знал здесь каждый звук, каждый запах, каждый шорох. За двенадцать лет службы он выучил эту тишину наизусть и мог безошибочно определить, когда она нарушается чем-то не тем.

Вот в камере слева тихо переговариваются двое – это ничего, это норма. Вот в камере справа кто-то всхлипывает во сне – тоже норма, привычное дело. А дальше, в конце коридора, – картежники. Он услышал их еще за поворотом: характерный шелест карт, приглушенные голоса, сдавленный смех. Сотрудник остановился у двери и постучал дубинкой по решетке.

– Отбой, – сказал он негромко, но веско. – Карты сюда.

Недовольное ворчание. Короткая возня. В окошко для передач просунулась старая колода с обтрепанными краями. Он взял ее, сунул в карман и двинулся дальше.

В третьей камере было тихо. Почти благоговейно тихо. Сотрудник заглянул в глазок и увидел человека, стоящего на коленях у кровати. В пальцах его поблескивали дешевые четки из пластмассы, но он перебирал их с той сосредоточенной истовостью, с какой молятся только люди, оказавшиеся на самом дне.

Сотрудник не стал задерживаться. Пошел дальше. До заседания суда оставалось немного – два дня, кажется, а может, и один. Он не следил за календарем. Его дело было – обход, порядок, карты изымать, драки пресекать, следить, чтобы никто не повесился на простыне. С него хватало.

Он дошел до камеры Олега Пирогова и остановился.

Здесь было слишком тихо.

Он прислушался. Ни звука. Ни дыхания, ни скрипа кровати, ни шороха одеяла. В груди шевельнулось нехорошее предчувствие – то самое, которое вырабатывается за годы службы и которое редко обманывает. Он постучал дубинкой по двери.

– Пирогов! – позвал он. – Подъем!

Никакого ответа. Тишина была такой густой, что звенело в ушах.

Сотрудник выругался сквозь зубы, отстегнул с пояса связку ключей и открыл дверь. Луч фонаря прорезал темноту, метнулся по стенам, по кровати, по полу.

Камера была пуста.

Кровать застелена – слишком аккуратно для человека, который провел здесь несколько дней. На подушке – клочок бумаги с каким-то номером, нацарапанным второпях. Окно под потолком – решетка цела, стекло цело. Замок на двери не поврежден. Никаких следов взлома, никаких признаков борьбы. Человек просто исчез, словно растворился в воздухе.

Сотрудник постоял еще несколько секунд, глядя в пустоту камеры и чувствуя, как по спине пробегает холодок. Потом выскочил в коридор и закричал:

– Тревога! Побег!

***

Катя возвращалась из магазина. Она вышла всего на пару минут – молоко, хлеб, детское пюре, – Маша как раз спала после приема пищи и она надеялась вернуться до того, как дочь проснется. День был странный: для осени в Москве стояла почти жара, и солнце, пробиваясь сквозь редкие облака, припекало совсем не по-сентябрьски. Полы легкого бежевого пальто хлопали по ногам в такт шагам, и этот звук – ритмичный, шуршащий – отчего-то раздражал.

Катя свернула во двор, поправила сумку на плече и направилась к подъезду. Мысли ее были заняты совсем другим: завтрашним днем, заседанием суда, словами следователя, которые до сих пор звучали в ушах. «Дело передано в суд. Пирогов под стражей. Свидетельские показания приняты. Все идет по плану.

У подъезда, привалившись плечом к стене, стояла мужская фигура. Куртка с капюшоном, надвинутым на лицо, медицинская маска, руки в карманах. Обычный курьер, подумала Катя рассеянно. Ждет кого-то. Или прячется от солнца.

Она достала ключи и уже вставила их в замок, когда фигура шевельнулась и произнесла негромко, почти вкрадчиво:

– Екатерина Андреевна.

Она замерла. Ключи звякнули в руке. Этот голос она узнала сразу, хотя слышала его всего несколько раз в жизни.

Пирогов отлепился от стены и сделал шаг к ней. Капюшон чуть сдвинулся, и она увидела его глаза.

– Не ожидали? – спросил он, и в его голосе не было ни торжества, ни злорадства. Только усталая, почти обреченная решимость. – А я вот решил зайти. Поговорить.

– Как вы... – начала она и осеклась. – Вы должны быть...

– В камере? – он невесело усмехнулся. – Должен. Но, как видите, я здесь. Побег – это громко сказано. Скажем так: у меня остались кое-какие ресурсы. Люди, которые мне обязаны. Деньги, которые я спрятал на черный день. Этого хватило, чтобы выйти. Ненадолго, но достаточно.

– Зачем? – спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Зачем вы пришли сюда?

– Зачем? – он посмотрел на нее с выражением, похожим на недоумение. – Вы разрушили мою жизнь, Екатерина Андреевна. Вы уничтожили сделку, которая сделала бы меня богатым до конца моих дней. Вы отняли у меня завод, наследство, будущее. Вы опозорили меня перед людьми, которые теперь отвернутся. И вы спрашиваете – зачем?

– Я просто делала свою работу, – сказала она, чувствуя, как внутри поднимается холодная, липкая волна страха.

– Работу? – он усмехнулся. – Работа нотариуса – заверять документы. А вы полезли в то, во что лезть не следовало. Строили из себя детектива. Искали правду. А правда, Екатерина Андреевна, в том, что некоторые вещи лучше не знать. Некоторых людей лучше не трогать. Вы этого не поняли.

Он сделал еще шаг к ней, и она инстинктивно отступила, прижавшись спиной к двери подъезда. Пальцы нащупали телефон в кармане пальто.

– Я вызову полицию, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твердо. – Прямо сейчас.

– Вызывайте, – спокойно ответил он. – Только вряд ли успеете.

Она не сразу поняла, что он имеет в виду. А когда поняла – было уже поздно.

Пирогов вытащил руку из кармана, и в тусклом осеннем солнце блеснул вороненый ствол. Небольшой компактный пистолет. Он поднял его медленно, без спешки, словно давая ей время осознать происходящее.

– Вы могли бы просто уйти, – сказал он. – Могли бы забыть. Могли бы закрыть глаза. Но вы не захотели. А теперь...

Он нажал на спуск. Выстрел прозвучал сухим резким хлопком, отразившись от стен соседних домов и тут же был поглощен пастью живущего города. Катя почувствовала удар – горячий, ослепляющий, – и мир вокруг дернулся, накренился, поплыл. Плечо пронзила острая боль. Пакет с продуктами выпал из рук, и молоко, хлеб, баночка детского пюре покатились по асфальту.

Спина ударилась о ступеньку крыльца, и перед глазами замелькали черные точки. Последнее, что она увидела перед тем, как сознание начало меркнуть, – это удаляющуюся спину в темной куртке с капюшоном, исчезающую за углом дома.

А потом наступила тьма.

Глава 36. Начало

Август, 2000.

Катя стояла посреди комнаты в общежитии, уперев руки в бока, и оглядывала поле боя. Две коробки с вещами, разобранная наполовину сумка, стопка учебников на полу и ни одной чистой кружки. До начала третьего курса оставалось три дня, и она только что въехала – позже всех, потому что лето провела на даче, помогая матери и попутно умудрившись дважды потеряться по дороге в соседний поселок.

– Слушай, ну что ты как маленькая? – голос Алисы, ее соседки по комнате и бессменной подруги с первого курса, звенел в трубке мобильника требовательно и весело. – Вечеринка! У Ярика! С журналистики! Мы с Максом идем, и ты идешь.

– Алис, у меня тут... – Катя оглядела коробки, – ...полный хаос. Мне еще в магазин за моющими средствами, и вообще...

– Завтра сходишь! В конце концов, ты москвичка, у тебя тут дом, мама, дача – а я из Твери вообще-то, и ничего, приехала же! Слушай, ну Ярик – он такой прикольный, и народ будет офигенный, и квартира у него большая... Ну пожалуйста!

Катя вздохнула и бросила последний взгляд на коробки.

– Ладно. Во сколько?

– В семь! Я за тобой зайду! – и Алиса отключилась, не дав ей передумать.

Квартира Ярика действительно оказалась большой – три комнаты в старом доме на Чистых прудах, доставшиеся от родственников. Когда Катя и Алиса пришли, там уже было шумно и людно. Где-то в глубине комнат играла музыка – что-то ритмичное, модное в том году, – на кухне звенели бутылки, в коридоре толпились студенты с пластиковыми стаканчиками, а хозяин вечеринки – долговязый, лохматый парень в растянутой футболке – как раз затевал игру в твистер посреди гостиной.

Катя взяла стакан с соком – пить ей не хотелось, но держать что-то в руках было удобно, это спасало от неловкости, – и пристроилась в углу, у книжного стеллажа. Она не была интровертом, но большие сборища, где половину лиц она видела впервые, всегда требовали времени на адаптацию. Она стояла, потягивала сок и думала о том, что могла бы сейчас сидеть в общежитии, раскладывать вещи и ни о чем не волноваться.

– Ты чего тут одна? – Алиса возникла рядом, раскрасневшаяся, с блестящими глазами. – Идем, мы в твистер играем!

– Не хочу, – честно ответила Катя. – Я лучше посмотрю.

– Ну и зря! – подруга фыркнула и упорхнула обратно в круг играющих.

Катя сделала еще глоток и обвела взглядом комнату. Игроки в твистере уже запутались в разноцветных кругах и теперь со смехом пытались распутаться, не касаясь пола локтями. Зрители подбадривали их выкриками и хлопками. Катя лениво скользила взглядом по лицам – знакомым, полузнакомым, незнакомым, – пока не задержалась на одном.

У противоположной стены, прислонившись плечом к дверному косяку, стоял парень.

Она сразу его узнала – хотя прошло уже почти два месяца с того июньского дня. Та же темная, чуть взлохмаченная шевелюра, те же серые глаза, та же усмешка, краешком прячущаяся в уголках губ. «Москвич». Пыльная дорога. «Девушка, вы потерялись?» Он был в простой белой футболке и джинсах и выглядел так же, как тогда, – по-летнему легкий, расслабленный, словно все происходящее его забавляло.

– Гриша! – окликнул его кто-то из играющих. – Ты с нами или как?

– Я пока пас, – ответил он, махнув рукой, и снова уставился в толпу.

Их взгляды встретились.

Катя заметила, как он на секунду замер, прищурился, словно вспоминая, а потом его лицо медленно, как рассвет, озарилось узнаванием. Усмешка стала шире.

Он отделился от косяка и направился к ней, лавируя между гостями.

– Надо же, – сказал он, останавливаясь в двух шагах от нее. – Юридический факультет, если мне не изменяет память? Третий курс?

– Второй закончила, – поправила она. – Третий будет.

– Точно, точно. А я все думал – увижу ли вас еще? Вы тогда так быстро исчезли. Даже номер не оставили.

– Вы не просили, – напомнила она.

– Я дурак был, – легко согласился он и вдруг, понизив голос, добавил: – Слушайте, тут слишком шумно. Может, выйдем на балкон? Там хоть слышно друг друга.

Катя на мгновение заколебалась, но в его глазах не было ничего, кроме искреннего любопытства и легкого смущения. Она кивнула.

Балкон оказался крошечным, на двоих едва хватало места, но зато отсюда открывался вид на крыши старых домов и кусочек Чистых прудов, поблескивающих в свете фонарей. Вечер был теплым, августовским, пахло летней пылью и тополиными листьями. Изнутри доносился приглушенный шум вечеринки, но здесь, за стеклянной дверью, он казался далеким и неважным.

– Так и не спросил тогда, как вы добрались, – сказал Григорий, облокачиваясь на перила. – До Садовой.

– Добралась нормально, – ответила она, тоже опираясь на перила и глядя вниз, на огни. – Соседка, к которой я шла, как раз выглянула в окно и увидела меня. Она, кажется, решила, что я героически шла пешком все это время. Я не стала разубеждать.

– То есть подвиг юного водителя «Москвича» остался незамеченным? – он картинно прижал руку к груди. – Какая несправедливость.

– Ну почему же незамеченным? – она покосилась на него и улыбнулась. – Я запомнила.

Он замолчал, и в этом молчании было что-то новое – не та легкая, шутливая болтовня, что на дороге, а что-то более серьезное, еще не оформившееся в слова.

– Катя... – начал он и вдруг запнулся. Она заметила, как пальцы его, лежащие на перилах, чуть сжались.

– Что?

– Я хотел спросить... – он повернулся к ней, и в тусклом свете уличного фонаря она увидела, что он краснеет. Заметно, по-мальчишески, от скул до висков. – Можно ваш номер телефона?

Она не ответила сразу, и он, видимо, принял ее молчание за отказ, потому что тут же заговорил быстрее, сбивчивее:

– Просто я потом жалел, что не спросил тогда. Все каникулы жалел. А тут увидел вас – и понял, что если сейчас не спрошу, то буду жалеть еще год. А то и два. Я понимаю, мы незнакомы, и все такое, но...

– Гриша, – перебила она его тихо.

– Да?

– Номер. Записывайте.

Он замер, а потом медленная, широкая улыбка расплылась по его лицу. Он сунул руку в карман джинсов и вытащил телефон – старый, кнопочный, потертый по углам.

– Диктуйте.

Она продиктовала, и он тщательно, высунув кончик языка от усердия, забил цифры. Потом убрал телефон и посмотрел на нее так, словно стал обладателем какого-то невероятного сокровища.

– Я позвоню, – сказал он. – Обязательно. Завтра.

– Лучше послезавтра, – ответила она. – Завтра я буду разбирать коробки в общежитии и покупать моющие средства.

– Послезавтра, – согласился он. – Или в любой день, когда скажете.

Из гостиной донесся взрыв хохота – видимо, кто-то наконец запутался в игровом поле окончательно. Они оба обернулись на звук, а потом снова посмотрели друг на друга.

– Может, вернемся? – спросила Катя.

– Может, и вернемся, – сказал он. – Только...

– Что?

– Ничего. Просто... хорошо, что вы согласились прийти.

Она улыбнулась и открыла балконную дверь, впуская в тишину шум и музыку.

Глава 37. Начало (2)

Занятия только начались, и университет гудел, как улей: студенты обменивались новостями, преподаватели раздавали списки литературы, в коридорах пахло свежей краской после летнего ремонта. Катя вышла из аудитории после второй пары – гражданское право, лекция была нудной, конспект пухлым – и направилась в сторону буфета.

У окна, на подоконнике, сидел Григорий.

Он появился как-то незаметно и сразу вошел в привычку – так входят в расписание вещей, которые становятся неотъемлемой частью дня. С того августовского вечера на балконе прошло всего две недели, но они виделись уже почти каждый день. Сперва – случайные встречи в коридорах, потом – совместные обеды в столовой, а там и до совместной подготовки к семинарам дело дошло, хотя учились они на разных факультетах.

– Держи, – сказал он, протягивая ей бумажный пакет, едва она подошла.

Она заглянула внутрь. Булочка с корицей. Еще теплая, с глянцевой сахарной корочкой, из той маленькой пекарни на углу, куда вечно стояла очередь.

– Ты что, опять? – она подняла на него глаза, стараясь казаться строгой, но губы уже растягивались в улыбке. – Я же после вчерашней еще не отошла.

– После вчерашней – это после той, которую ты съела за пять минут? – уточнил он. – Это было героическое зрелище, кстати.

– Я была голодная, – возразила она, усаживаясь рядом с ним на подоконник. – У меня окна в расписании не было, а ты пришел и сказал: «Катя, надо поесть».

– И ты поела.

– И я поела.

Он усмехнулся и протянул ей картонный стаканчик с кофе – теперь уже без сахара, потому что он запомнил, как она пьет.

Так и повелось. Григорий умудрялся появляться в нужное время в нужном месте – то после занудной лекции по административному праву, то перед сложным семинаром, то в обеденный перерыв, который она вечно забывала. В его руках всякий раз обнаруживалось что-то съестное: то булочка, то круассан, то пирожок с вишней, то пакетик с домашним печеньем («бабушка напекла, ей много, она просила передать»). Один раз он притащил целый ланч-бокс с гречкой и котлетой – сказал, что булочки – это не еда, а баловство, и что нормальный студент должен есть нормальную пищу.

Катя сначала смущалась, потом привыкла, а потом и сама не заметила, как начала ждать этих встреч.

– Гриш, – сказала она однажды, сидя на лавочке в скверике перед главным корпусом и доедая уже третью за неделю булочку с корицей, – ты меня так откормишь. Я скоро в дверь не пройду.

Он оторвался от своего стаканчика с кофе и посмотрел на нее так, словно она сказала что-то глубоко абсурдное.

– Ты? В дверь? – он склонил голову набок и оглядел ее с ног до головы. – Ты весишь килограммов пятьдесят, может, пятьдесят два. Если ты не пройдешь в дверь, я тогда вообще застряну.

– Это другое.

– Почему это другое?

– Потому что ты парень. А у девушек... ну, ты знаешь. Мода. Диеты. Летом на пляже все эти купальники...

– Кать, – он поставил стаканчик на скамейку и повернулся к ней всем корпусом, и лицо у него было такое серьезное, что она даже жевать перестала. – Послушай меня. Кушать надо хорошо. Поняла? Есть нормальную еду, а не воздух и сельдерей. А то пошла какая-то странная мода на кости. Это некрасиво. И вредно. И вообще.

– «Мода на кости», – повторила она и фыркнула.

– Ну да. Я не понимаю, зачем мучить себя голодом, если можно просто нормально есть и быть здоровой. Ты красивая. Вот такая, как сейчас. Поняла?

Он сказал это так просто, так буднично, словно констатировал факт – солнце светит, небо синее, Катя красивая, – что она вдруг смутилась. По-настоящему смутилась, до тепла в щеках, до желания спрятать лицо за стаканчиком кофе – который, увы, был уже пуст.

– Ладно, – сказала она, пряча улыбку. – Убедил.

– То-то же, – он удовлетворенно кивнул и снова взялся за свой кофе.

На следующий день он принес ей булочку с маком – новую, другую, надо же пробовать разное – и еще одну, с творогом, и сказал, что это эксперимент. Она засмеялась, сказала, что после такого эксперимента ей точно понадобится спортзал. Он ответил, что спортзал – это для слабаков, а они могут просто гулять по вечерам.

И они стали гулять. Сперва вокруг университета, потом – по бульварам, потом – до Чистых прудов и обратно. Он рассказывал ей про свой факультет, про скучные лекции и смешных преподавателей, про то, как мечтает открыть свое дело и больше никогда не работать на дядю. Она рассказывала ему про свое – про нудное гражданское право и неожиданно увлекательное римское, про мечту стать нотариусом, про маму, которая считала, что юриспруденция – это не женское дело. Разговоры текли легко, перетекая с серьезного на смешное, с личного на общее, и в какой-то момент Катя поймала себя на мысли, что не хочет, чтобы прогулка заканчивалась.

Однажды, в конце сентября, когда листья уже начали желтеть и осень наконец вступила в свои права, они стояли на набережной и смотрели на реку. Ветер трепал ее волосы, и она куталась в его куртку – старую, потертую, пахнущую каким-то простым стиральным порошком, – которую он накинул ей на плечи полчаса назад, не спрашивая разрешения.

– Замерзла? – спросил он.

– Немножко, – призналась она.

– Пошли обратно. Я тебя до общаги доведу.

– Пошли, – согласилась она и вдруг остановилась. – Гриш...

– Что?

– Спасибо тебе. За булочки. За кофе. За то, что ты... просто за то, что ты такой.

Он посмотрел на нее долгим взглядом, и в его серых глазах мелькнула теплота.

– Катя, – сказал он, и голос его был тихим, но твердым, – я буду носить тебе булочки всю жизнь, если ты позволишь.

Она не нашлась что ответить. Просто взяла его под руку и прижалась щекой к плечу, и так, молча, они пошли дальше.

Глава 38. Начало (3)

В тот день Катя и Алиса зашли в универмаг после пар – просто так, поглазеть на витрины, померить пару кофточек, съесть по мороженому в кафетерии на первом этаже. У эскалатора стоял автомат с игрушками – один из тех, где нужно маневрировать механической клешней, пытаясь ухватить плюшевый приз. Автомат был старый, обшарпанный, с выцветшими наклейками, но внутри, среди дешевых брелоков и резиновых мячиков, сидел медведь.

Он был не просто плюшевый. Он был особенный. Из мягкого, чуть ворсистого меха теплого карамельного цвета, с круглыми ушами, черными глазами-бусинами и синим бантом на шее – чуть съехавшим набок, что придавало ему трогательный, немного нелепый вид. Лапы у него были большие, круглые, как варежки, а на животе белело светлое пятно – будто медведь слишком долго лежал на спине и выгорел на солнце.

– Смотри, какой, – Катя остановилась у автомата и прижала палец к стеклу. – Ну до чего хороший.

– Попробуй достань, – предложила Алиса.

Катя порылась в кармане, нашла мелочь, опустила в щель. Клешня ожила, зажужжала, поползла вбок. Катя прицелилась, затаила дыханье... и промахнулась. Клешня сомкнулась в воздухе, ухватив пустоту. Медведь остался сидеть на месте.

– Еще раз, – сказала Алиса.

Еще раз. И еще. И еще. На четвертой попытке клешня зацепила медвежью лапу, приподняла – и уронила обратно. Мелочь кончилась. Катя вздохнула, посмотрела на медведя долгим прощальным взглядом и отошла от автомата.

– Тратить всю стипендию на такое – глупо, – сказала она вслух, но в голосе ее слышалось сожаление.

Алиса пожала плечами, и они двинулись дальше.

Они не заметили, что за соседним рядом, у стойки с перчатками, стоял Григорий. Он зашел в универмаг случайно – искал новый шарф, потому что старый посеял где-то в аудитории, – и уже собирался уходить, когда увидел Катю. Остановился. Прислушался.

Медведь, значит.

Он подошел к автомату, когда девушки скрылись за эскалатором, и придирчиво оглядел плюшевого зверя. Медведь как медведь. Ничего особенного. Но Кате понравился. И она пыталась его достать. И у нее не вышло.

Григорий сунул руку в карман, нашарил мелочь и скормил автомату первую монету.

На следующий день он совершил ошибку – сказал друзьям.

Они сидели втроем в студенческой столовой: Григорий, Стас и Дима. Стас был тот самый, что потом, годы спустя, затеет шашлыки под Серпуховом; Дима был долговязый, очкастый, вечно с саркастической ухмылкой. Григорий, помешивая остывший суп, рассказал им про медведя, про автомат, про то, что Катя хотела его достать, и про то, что он, Григорий, решил во что бы то ни стало добыть ей эту игрушку.

Реакция была... неоднозначной.

– Подкаблучник, – констатировал Дима, даже не отрываясь от тарелки.

– Я не подкаблучник, – возразил Григорий, чувствуя, как щеки заливает краска. – Просто она хотела. И не смогла. А я могу.

– Тратить деньги на игровой автомат, чтобы достать плюшевого медведя для девушки, – это классический симптом, – поднял палец Стас. – Медицина бессильна.

– Ребята, вы не понимаете...

– Мы-то как раз понимаем, – перебил Дима. – Понимаем, что ты влюбился. Это заметно невооруженным глазом. Ты таскаешь ей булочки, ты ждешь ее после пар. И теперь медведь.

– Я не влюбился! – возмутился Григорий, но голос его прозвучал настолько неубедительно, что даже он сам не поверил.

– Ага, – хором сказали Стас и Дима.

Григорий поругался с ними. Сказал, что они ничего не смыслят, что это просто дружеский жест и что медведь – это вопрос принципа. Стас предложил пари: если Григорий не достанет медведя за неделю, он выполняет любое желание Стаса. Григорий, в азарте, согласился.

И началась война.

Автомат стоял в универмаге, на первом этаже, у эскалатора, насмешливый и равнодушный. Григорий приходил туда каждый день. Сперва – с мелочью из собственного кармана. Потом, когда мелочь кончилась, – с купюрами, которые разменивал у кассирши. Он изучил повадки клешни до мелочей: знал, что она чуть забирает влево, что на третьей попытке хватка слабеет, что медведь лежит неудачно и его нужно сперва подвинуть к краю. Он тратил деньги – свои, отложенные на обед. Потом занял у Стаса – под честное слово. Потом у Димы – под ехидную усмешку.

– Ну что, подкаблучник? – спрашивал Дима при каждой встрече.

– Иди к черту, – отвечал Григорий.

На третий день медведь сдвинулся на сантиметр. На пятый – еще на полсантиметра. На седьмой клешня ухватила его за лапу, приподняла на добрых десять сантиметров – и уронила в самый последний момент. Григорий выругался сквозь зубы и пошел менять последнюю купюру.

На восьмой день случилось страшное.

Он пришел после пар – усталый, но полный решимости, – и еще от эскалатора увидел, что у автомата кто-то стоит. Мужчина. Лет тридцати пяти, в сером плаще и при галстуке, явно офисный работник, забежавший в универмаг по дороге домой. В одной руке он держал портфель, в другой – квитанцию. А под мышкой у него, зажатый между локтем и портфелем, сидел медведь.

Карамельный. С синим бантом.

Григорий замер. Сердце ухнуло куда-то в пятки. Кто-то достал. Кто-то чужой, случайный, проходивший мимо, – достал его медведя.

Офисник уже собирался уходить, когда перед ним возник молодой человек с взлохмаченными волосами и отчаянным взглядом.

– Извините! – выдохнул Григорий, заступая ему дорогу. – Извините, пожалуйста! Этот медведь... Вы его прямо сейчас достали?

Мужчина удивленно моргнул.

– Ну... да. Только что. А что?

– Продайте мне его, – выпалил Григорий и тут же понял, как глупо это звучит. Взрослый человек, студент, в универмаге, просит продать плюшевую игрушку. Но отступать было поздно. – Пожалуйста. Очень прошу. Это для... для важного мне человека. Очень важного. Я эту неделю хожу сюда, пытаюсь вытащить, потратил кучу денег, занял у друзей, проиграл пари... Ну, в смысле, это неважно. Важно – медведь. Она хотела его. А я хотел подарить. А вы его достали. И я...

Он говорил, захлебываясь, глотая слова, и мужчина слушал его с тем выражением лица, с каким, наверное, слушают безумцев на улице – но, к удивлению Григория, не прерывал. А потом вдруг улыбнулся – устало, но почти тепло.

– Парень, – сказал он, поправляя галстук, – я все понял.

Он вытащил медведя из-под мышки, мельком оглядел его и протянул Григорию.

– Бери. И не шуми. Мне просто нужно было куда-то деть сдачу, вот я и скормил мелочь автомату. Я вообще-то за перчатками шел, а не за медведями. Так что... держи.

Григорий замер, не веря своим ушам.

– Бесплатно? – переспросил он.

– Бесплатно, – подтвердил мужчина и сунул медведя ему в руки. – И вот что, парень... Если для тебя это так важно, значит, и правда важный человек. Не теряй ее.

– Не потеряю, – пообещал Григорий, прижимая медведя к груди.

Мужчина кивнул, поправил галстук и двинулся к выходу. А Григорий остался стоять у автомата, сжимая в руках карамельного медведя с синим бантом, и чувствовал, как внутри поднимается огромная, горячая волна счастья. Он достал. Вернее – не достал, но заполучил. И это было неважно.

Вечером они гуляли по набережной. Дул октябрьский ветер, холодный и порывистый, небо над Москвой было затянуто облаками, но Катя этого не замечала. Она смотрела на медведя, которого Григорий только что вручил ей со словами: «Это тебе. Я знаю, ты хотела».

– Ты достал его, – прошептала она, и голос ее дрогнул. – Ты правда его достал.

– Ну... – он замялся. – Не совсем.

– В смысле?

И тогда он рассказал все. Про то, как увидел ее у автомата. Про то, как решил добыть медведя любой ценой. Про то, как ссорился с друзьями и занимал деньги. Про то, как клешня роняла добычу в последний момент. И про офисника, который отдал медведя бесплатно.

– Ты псих, – сказала Катя, когда он закончил. Но глаза ее блестели, а губы подрагивали, и она улыбалась так, как никогда раньше.

– Я знаю, – согласился он. – Но медведь-то вот.

Она держала игрушку обеими руками, прижимая к груди, и молчала. А потом вдруг шагнула к нему – близко, ближе, чем когда-либо, – и, привстав на цыпочки, поцеловала его.

Это был легкий, почти невесомый поцелуй – в уголок губ, – но он обжег Григория сильнее, чем любой другой. Он замер, боясь дышать, боясь спугнуть.

– Спасибо, – сказала она, отступая на шаг. Щеки ее порозовели, и она не смотрела ему в глаза, но улыбка осталась. – За медведя. За все.

– Пожалуйста, – выдохнул он. – То есть... всегда пожалуйста.

Они пошли дальше по набережной, и Катя несла медведя под мышкой, той самой, под которой несколько часов назад нес его офисник в сером плаще. И пусть Григорий потом проиграл пари Стасу и целый месяц выполнял его дурацкие желания – оно того стоило. Каждый потраченный рубль, каждая ссора с друзьями, каждый час, проведенный у автомата.

Глава 39. Начало (4)

Январь. ЗАГС на Кутузовском.

Было морозно и солнечно. Снег скрипел под ногами, от дыхания поднимался пар, и гости ежились, кутаясь в шарфы и пальто, но улыбались. Свадьба была скромной – всего двадцать человек, никакого ресторана с официантами, только уютный зал в старом здании с высокими потолками и лепниной, а потом – фуршет у родителей. Алиса была подружкой невесты и все время поправляла Кате фату – легкую, кружевную, от бабушки, – а Стас, свидетель жениха, травил анекдоты, чтобы разрядить обстановку.

Катя помнила, как они стояли перед регистратором – немолодой женщиной с торжественным голосом и ленточкой на груди, – и обменивались кольцами. У Гриши дрожали пальцы, когда он надевал кольцо ей на руку, и от этого у нее самой защипало в глазах.

– Объявляю вас мужем и женой, – сказала регистратор, и зал взорвался аплодисментами.

Она помнила их первый танец – неуклюжий, потому что Гриша от волнения наступал ей на ноги, но она только смеялась. Помнила, как мама плакала в углу зала.

А потом была работа.

Первая по-настоящему удачная сделка. Катя получила лицензию нотариуса через полгода после окончания университета – сдала экзамен с первого раза, чем очень гордилась. Но ученичество, стажировки, работа под началом более опытных коллег – все это не приносило больших денег. А им нужно было на что-то жить. И вот, спустя еще полтора года, ей наконец доверили крупное дело – оформление наследства с несколькими объектами недвижимости. Она работала ночами, проверяла каждую запятую, консультировалась с Рябининым (тогда еще просто Виктором Семеновичем, которого она ужасно боялась). И когда сделка закрылась, когда все документы были подписаны и заверены без единой ошибки, клиент – пожилой профессор с палочкой – пожал ей руку и сказал: «Вы далеко пойдете, Екатерина Андреевна».

Гонорар был солидным. Первый большой гонорар в ее жизни.

Она пришла домой с шампанским, смеясь от радости, и Гриша обнял ее, кружил по комнате, поздравлял, но где-то в глубине его глаз – она это заметила, хотя не сразу, – мелькнула тень.

А потом они решили купить квартиру.

Ипотека. Взнос. Долгие вечера, проведенные за калькулятором и таблицами. Они мечтали о своей квартире еще со студенчества. И вот после мечта стала обретать очертания. Дом нашли быстро – панельный, не новый, но в хорошем районе, с зеленым двором и детской площадкой под окнами. Оставалось только собрать первоначальный взнос.

Григорий работал менеджером в средней фирме – зарплата скромная, стабильная, но без особых перспектив. Катя, получив лицензию и наработав первых клиентов, уже зарабатывала больше. Гораздо больше. И когда они сели за стол, выложили свои сбережения – ее деньги оказались решающими. Теми, без которых ипотека просто не состоялась бы.

– Ну вот, – сказала она, раскладывая купюры аккуратной стопкой. – Этого хватит. Я же говорила – справимся.

Гриша молча смотрел на деньги. Молчал долго. А потом сказал – тихо, но с какой-то странной, несвойственной ему язвительностью:

– Да, с твоими-то доходами грех не справиться. Мне б таких клиентов. Я б тогда, может, тоже в мужья годился.

Она подняла на него глаза. Шутка? Нет, не шутка.

– В смысле? – спросила она, и голос зазвенел. – Ты сейчас к чему это сказал?

– Да так, – он пожал плечами, отводя взгляд. – К тому, что из нас двоих добытчик явно не я. И никогда им не был.

Катя почувствовала, как внутри поднимается раздражение. Она устала – устала от работы до ночи, от клиентов, от того, что приходилось доказывать свою состоятельность в мире, где к молодым женщинам-нотариусам относились с недоверием. Она принесла эти деньги с гордостью – как свой вклад в их общую жизнь. А он... он вел себя так, будто она его унизила.

– Гриш, я не хотела тебя задеть, – сказала она, стараясь говорить спокойно. – Это наши общие деньги. Я заработала – но это для нас. Для нас обоих.

– Ну да, – он криво усмехнулся, – «наши». Только на «наши» как-то больше моей зарплаты.

– Ты сейчас серьезно? – она встала из-за стола, и стул с грохотом отъехал по полу. – Ты считаешь мои деньги?

– Я не считаю, – огрызнулся он, тоже поднимаясь. – Я просто констатирую факт. Ты у нас звезда, а я так, приложение. Подкаблучник, который жену до работы провожает.

– Я тебя никогда так не называла! – вскрикнула она. – Это ты сам себе придумал!

– Ага, придумал! – он шагнул к ней, и лицо его исказилось – не злобой, а какой-то мучительной, беспомощной яростью. – Я хотел, чтобы ты не думала о деньгах, чтобы ты сидела дома, растила детей, занималась чем хочешь, а я бы... А вместо этого...

– Что – вместо этого? – перебила она, чувствуя, как у самой глаза наполняются злыми слезами. – Ты меня упрекаешь в том, что я работаю?

– Я не упрекаю! Я... – он замолчал на полуслове, сжимая и разжимая кулаки. – Просто я себя ничтожеством чувствую! Понятно тебе?! Моя жена зарабатывает больше меня, и я не могу ничего с этим поделать! Я вообще ничего не могу!

– А я тебя прошу что-то делать?! Я прошу тебя только об одном – чтобы ты был со мной, а не...

– Да что ты понимаешь! – взревел он, и замахнулся.

Рука взлетела вверх и замерла в воздухе. На мгновение – одно бесконечное, звенящее мгновение – он увидел перед собой не Катю. Он увидел себя самого – семилетнего мальчика, который стоит посреди кухни, прижимая к груди пустые пивные бутылки, и смотрит на отца. Отец перед ним – огромный, краснолицый, пахнущий перегаром – кричит что-то неразборчивое, и рука его занесена для удара.

– Ты зачем бутылки перевернул, щенок?! Ты зачем разлил?!

Мальчик не плачет. Он просто смотрит – снизу вверх, прямо в глаза, – и в этом взгляде нет вызова. Только страх. Только непонимание: за что? Почему? Я же нечаянно...

Отец бьет. Мальчик падает. Бутылки катятся по полу, и одна разбивается вдребезги. Мать кричит из соседней комнаты, но не выходит. Она никогда не выходит.

Гриша моргнул.

Перед ним снова была Катя. Она не плакала. Не кричала. Лицо ее было бледным, напряженным, но взгляд – твердый, холодный, оценивающий – она смотрела не на мужа, а на его занесенную руку. И на столе, прямо у ее бедра, лежала тяжелая папка с документами – единственное, что она могла бы схватить для защиты. И она бы схватила. Он видел это по ее глазам.

Рука опустилась.

Медленно, словно налитая свинцом. Он отступил на шаг, потом еще на один, пока не уперся спиной в стену. В висках стучало так, будто кто-то бил молотом изнутри. Перед глазами плыло.

– Я... – прошептал он, и голос сорвался. – Я не...

Она молчала. Просто стояла и смотрела на него.

– Катя, – выдохнул он, но слов больше не было. Он сполз по стене на пол и закрыл лицо руками.

Она не подошла. Не бросилась утешать, хотя потом, спустя час, все-таки села рядом, положила руку ему на плечо и тихо сказала: «Мы справимся. Только пообещай мне, что это больше никогда не повторится».

Глава 40. Возвращение

Григорий брел по больничному коридору, ворча себе под нос. В одной руке он сжимал помятый бумажный стаканчик с давно остывшим кофе, в другой – пачку каких-то бланков, которые ему всучили в регистратуре: «Заполните, подпишите, предоставьте копию полиса, а также укажите данные вашего паспорта и паспорта пострадавшей». Бюрократия. Даже здесь, в больнице, даже когда человек лежит с пулевым ранением, – бумаги, бланки, подписи.

Он прошел мимо поста медсестер, кивнул знакомой Варваре Сергеевне и свернул в коридор, ведущий к палате Кати. Ноги болели после бессонной ночи, проведенной на жестком больничном стуле. Спина затекла, глаза слипались.

И тут он замер.

По коридору, в нескольких метрах от него, шла Катя.

Она была бледная, с забинтованным плечом, в больничной пижаме. Одной рукой она придерживала стойку с капельницей, которая катилась рядом с ней на колесиках – медленно, с тихим скрипом. Позади нее суетилась молоденькая медсестра, которую явно отправили сопровождать своенравную пациентку.

– Екатерина Андреевна, ну пожалуйста! Вернитесь в палату! Вам нельзя вставать, врач же сказал!

– Я помню, – бросила Катя и двинулась дальше.

Григорий уронил стаканчик. Кофе растекся по линолеуму коричневой лужицей. Он даже не заметил.

– Катя, ты куда?! – он рванулся к ней, преодолевая разделявшее их расстояние в несколько шагов. – Ты зачем встала вообще? Тебе нельзя!

Она остановилась. Подняла на него глаза. И слабо улыбнулась.

– Гриш, – сказала она тихо, почти буднично, словно они встретились на кухне, а не в больничном коридоре. – Я, кажется, все вспомнила.

Он замер. Мир вокруг на секунду перестал существовать – вместе со скрипом капельницы, с бормотанием медсестры, с шумом больничных ламп.

– Что? – переспросил он.

– Все, – повторила она, и в ее серо-зеленых глазах блеснули слезы – не горя, а облегчения. – Августовскую вечеринку. Булочки. Медведя. Свадьбу. Ссору из-за денег. Машку – как я рожала, как ты трясся в коридоре, как потом держал ее на руках и боялся уронить. Все. Я все помню.

Григорий продолжал стоять столбом. Бумаги выпали из его рук и веером рассыпались по полу, но он даже не посмотрел на них. Он смотрел только на нее – на ее глаза, в которых теперь было то, чего не было последние недели: узнавание.

– Ты... ты помнишь меня? – выдавил он, чувствуя, как голос срывается. – По-настоящему?

– Помню, – подтвердила она и сделала еще шаг к нему – капельница послушно катнулась следом, протянула здоровую руку и коснулась его щеки. – Ты ужасно выглядишь. Ты вообще спал?

– Нет, – честно ответил он.

– Я так и знала.

– Катя... – он взял ее ладонь в свою и прижал к губам. – Катя...

Он не мог ничего больше сказать. Слова застряли в горле, теснились, мешали друг другу. Он просто стоял посреди больничного коридора, прижимая ее руку к губам, и чувствовал, как по щекам катятся слезы – впервые за много лет, впервые с того дня, когда она очнулась и сказала, что не помнит его.

– Я думал, что потерял тебя, – прошептал он наконец. – Дважды. Первый раз – когда ты проснулась и сказала, что не помнишь. А второй – вчера, когда ты упала на асфальт, и я думал, что все, конец. Я бежал из машины и видел, как ты падаешь, и ничего не мог сделать...

– Тише, – она погладила его по волосам. – Я здесь. Я жива. И я все помню.

Медсестра, стоявшая в стороне, деликатно кашлянула:

– Екатерина Андреевна, может, вы все-таки вернетесь в палату? Вам нельзя долго стоять.

– Да, сейчас, – сказала Катя, не оборачиваясь. – Гриш, помоги мне дойти.

– Конечно, – он взял ее под здоровую руку, и они медленно, шаг за шагом, двинулись обратно по коридору. Капельница скрипела рядом, медсестра шла сзади, а Григорий нес ее почти на руках – так же бережно, как когда-то нес из роддома их дочь.

В палате было тихо. Солнце уже клонилось к закату и заливало комнату мягким, золотистым светом. Катя села на кровать, привалилась спиной к подушке и посмотрела на мужа.

– Расскажи мне, – попросила она. – Что было, пока я... пока меня не было?

– Ничего хорошего, – признался он, садясь на край постели. – Пирогов сбежал. Из-под стражи. Каким-то образом – я не знаю деталей, следователь звонил утром. Он пришел к нашему дому, поджидал тебя. Ты шла из магазина, и он... – он запнулся, сглотнул. – Выстрелил. Один раз. В плечо. Хорошо, что не попал... – он не закончил.

– Его поймали? – спросила Катя.

– Да. Взяли через два часа. Его кто-то прятал – говорят, его секретарь, Павел Аркадьевич. Обоих задержали. Теперь ему уже точно не отвертеться. Покушение на убийство плюс побег. Это срок.

Она закрыла глаза и выдохнула.

– Значит, все закончилось.

– Закончилось, – подтвердил он. – Теперь – точно. Суд будет, но ты уже потерпевшая, а не подозреваемая. Денис дал показания. Вербицкий тоже. Кости передали в Палеонтологический институт. Представляешь, они говорят – действительно новый вид. Терапод, переходная форма. Такого еще никто не видел.

Она улыбнулась.

– Подожди, – сказала она вдруг, приподнимаясь. – Машка. Где Машка?

– У твоей мамы, – ответил он торопливо. – Я позвонил ей утром, объяснил все. Она приехала сразу же, как только услышала. Сказала, чтобы я ехал к тебе, а она посидит с Машкой. И знаешь что?

– Что?

– Она сказала: «Береги мою дочь, Гриша. Больше не теряй». Я обещал.

Катя помолчала. А потом тихо, почти неслышно произнесла:

– Я хочу ее увидеть. И маму. И тебя. И... всех. Но это, наверное, не сегодня.

– Не сегодня, – подтвердил он. – Сегодня ты лежишь и набираешься сил. Завтра я привезу Машку. Врач сказал – можно, если тебе будет лучше. И мама приедет. И с тебя – полный отчет о том, что еще ты вспомнила.

– Я вспомнила, – начала она, – как ты обещал носить мне булочки всю жизнь.

– Я все еще ношу, – заметил он. – Только теперь не из пекарни, а из магазина. И они не такие вкусные.

– Они все равно вкусные. Потому что ты их покупаешь.

Она протянула к нему руку, и он взял ее, переплел свои пальцы с ее, и так они сидели – в тихой палате, залитой осенним солнцем.

Глава 41. Часы правосудия

У здания суда, старого, монументального, с тяжелыми колоннами и бронзовым гербом над входом, уже собиралась толпа. Журналисты. Блогеры с телефонами на длинных держателях. Просто зеваки, привлеченные слухами о «деле динозавра» – именно так его уже окрестили в интернете. Соцсети гудели четвертый день. Кто-то выложил подробности о заводе, кто-то – о скелете и информация расползалась, как круги по воде, обрастая слухами и домыслами. Один популярный блогер еще с семи утра вел прямой эфир с крыльца суда, размахивая телефоном и периодически выкрикивая в камеру: «Сенсация! Сегодня решится судьба контрабанды века! Подписываемся, ставим лайки, не пропускаем!».

Катя и Григорий приехали за полчаса до заседания. Ее выписали из больницы три дня назад – с предписанием носить руку на перевязи, избегать нагрузок и как можно больше отдыхать. Она не отдыхала. Она готовилась к суду: перебирала документы, созванивалась с Рябининым, консультировалась с прокурором. И теперь шла к зданию суда, бледная, но исполненная решимости, а Григорий держал ее под локоть, словно боялся, что она снова упадет.

– Как плечо? – спросил он в десятый раз.

– Нормально, – ответила она в десятый раз. – Перестань спрашивать.

– Не перестану.

У входа их встретил Рябинин – в своем неизменном костюме, с кожаным портфелем под мышкой. Он коротко кивнул Кате, пожал руку Григорию.

– Заседание закрытое, – сообщил он вполголоса. – Но прессу все равно не удержать. Я насчитал двенадцать камер. И это только те, что снаружи.

– Пусть снимают, – сказала Катя. – Главное, чтобы внутри все прошло как надо.

Заседание началось ровно в десять.

Зал был небольшим, с темными деревянными панелями на стенах и высокими окнами, забранными решетками. Судья – немолодая женщина с усталым лицом и пучком седых волос – заняла свое место. Прокурор – молодой, энергичный, с резкими чертами лица – уже раскладывал бумаги. Защитник Олега Пирогова – холеный, дорого одетый адвокат по фамилии Каневский, известный в определенных кругах тем, что брался за самые безнадежные дела и умудрялся выигрывать их – поправлял запонки с видом человека, который точно знает, чем закончится день.

Самого Олега ввели под конвоем. Он выглядел хуже, чем прежде: осунулся, побледнел, дорогой костюм, в который его переодели для суда, сидел мешковато. Он нашел ее взглядом в зале и чуть заметно усмехнулся. Катя не отвела глаз.

Первые полчаса прошли в рутине: зачитывание обвинительного заключения, уточнение личных данных подсудимого, перечисление улик. Прокурор говорил четко и по делу: побег из-под стражи, покушение на убийство Екатерины Андреевны, попытка незаконной продажи палеонтологических ценностей, подделка документов, незаконное лишение свободы Дениса Пирогова – список был внушительным.

А потом слово взял Каневский. Он поднялся неторопливо, одернул пиджак и обвел зал взглядом, который словно говорил: «Все, что вы здесь слышали до этого, – дилетантство. Сейчас я покажу вам, как работают профессионалы».

– Ваша честь, – начал он, и голос его, мягкий, обволакивающий, заполнил зал, – мой подзащитный не отрицает, что его действия были... скажем так, не вполне стандартными. Но давайте посмотрим на это дело с другой стороны. Олег Викторович Пирогов – не преступник. Он – предприниматель, который оказался в сложной, почти безвыходной ситуации.

Он сделал паузу, давая залу проникнуться.

– Завод, о котором идет речь, достался семье Пироговых и Кузнецовых в наследство. Но что это был за завод? Убыточное предприятие, которое годами тянуло деньги из семейного бюджета. Олег Викторович пытался его спасти. Он искал инвесторов. Он пытался продать активы, чтобы рассчитаться с долгами. А то, что некоторые называют «контрабандой века» – это была отчаянная попытка решить финансовые проблемы. Да, находка представляла научную ценность. Но Олег Викторович не был экспертом в палеонтологии. Он действовал в рамках доступной ему информации.

– Он пытался убить меня, – негромко, но отчетливо произнесла Катя со своего места.

Судья подняла голову:

– Потерпевшая, прошу воздержаться от комментариев.

– Простите, ваша честь.

Каневский покосился на нее и продолжил, как ни в чем не бывало:

– Что касается инцидента с Екатериной Андреевной – это, безусловно, трагическое стечение обстоятельств. Но я хочу напомнить суду, что мой подзащитный находился в состоянии сильнейшего душевного волнения. Его бизнес разрушен, его репутация уничтожена, его собственный брат – человек с тяжелым диагнозом – настроен против него. Олег Викторович сожалеет о случившемся и готов принести извинения потерпевшей.

Пирогов, сидевший на скамье подсудимых, даже не пошевелился.

Прокурор поднялся снова:

– Ваша честь, позвольте заметить, что душевное волнение не является оправданием для преднамеренного убийства. У нас есть записи с камер наблюдения, показания свидетелей, баллистическая экспертиза. Пистолет, из которого стрелял подсудимый, был приобретен незаконно за две недели до побега. Это не спонтанное решение – это спланированное преступление.

Судья кивнула, и Каневский снова поднялся.

– Я не оспариваю факт выстрела. Но я хочу обратить внимание суда на другое. Мой подзащитный не собирался убивать Екатерину Андреевну. Он выстрелил в плечо. Рана не была смертельной. Олег Викторович – бывший спортсмен, он умеет обращаться с оружием.

По залу прокатился шепот. Катя почувствовала, как напряглась рука Григория, лежавшая на ее локте. Судья постучала молотком, призывая к тишине.

– У защиты есть еще аргументы? – спросила она.

– Да, ваша честь, – Каневский выдержал театральную паузу. – Я хочу пригласить свидетеля. Марину Владимировну Кузнецову.

В зал вошла женщина. Высокая, статная, с темными волосами, убранными в строгий пучок, и холодным, ничего не выражающим лицом. Один из ключевых свидетелей, о которых Катя знала из материалов дела, но видела впервые. Вдова Кузнецова-младшего, мать наследников, сестра Пирогова – если верить документам, которые она раскопала.

Каневский начал допрос мягко, почти ласково.

– Марина Владимировна, расскажите суду, как завод оказался в совместной собственности вашей семьи и семьи Пироговых.

Кузнецова говорила ровно, словно читала по бумажке:

– Мой покойный муж, Антон Львович Кузнецов, и мой брат, Олег Викторович Пирогов, унаследовали завод от своих отцов. Наши семьи были связаны давними деловыми отношениями. Отец Олега и отец Антона вместе строили этот завод – еще в советские годы. Но в девяностых, когда началась приватизация, все запуталось. Доли перераспределялись, часть акций была утеряна, часть – куплена. В итоге завод оказался в совместной собственности наших семей.

– И когда ваш муж скончался, его доля перешла к вам и вашим детям?

– Да. Но управлять заводом я не могла – это требовало времени, сил, специальных знаний. Олег предложил помощь. Он сказал, что найдет покупателя и мы все получим свою долю.

– То есть вы добровольно передали ему право распоряжаться вашей долей?

– Да. Я доверяла брату.

Каневский кивнул и повернулся к судье.

– Обратите внимание, ваша честь: никакого «рейдерского захвата» не было. Никакого «незаконного лишения свободы». Олег Викторович действовал с согласия семьи. А Денис... – он вздохнул, – Денис всегда был сложным ребенком. Диагноз, увы, подтвержден. И Олег лишь пытался защитить его от самого себя.

В зале повисла пауза. Катя видела, как прокурор хмурится, перебирая бумаги. Козырь адвоката был сильным: если Кузнецова подтверждала добровольность передачи прав, обвинение в рейдерстве рассыпалось. Если Дениса признавали недееспособным – обвинение в незаконном лишении свободы тоже оказывалось под вопросом.

Но тут со своего места поднялся Денис. Он сидел в заднем ряду. На Денисе был строгий костюм – первый за много лет, – и он выглядел непривычно собранным, серьезным.

– Ваша честь, – произнес он, и голос его, хотя и тихий, прозвучал в наступившей тишине удивительно ясно, – разрешите мне дать показания.

Судья посмотрела на него поверх очков:

– Вы свидетель защиты или обвинения?

– Я просто свидетель, – ответил Денис. – Свидетель того, что мой брат пытался скрыть.

Пирогов, сидевший на скамье подсудимых, впервые за все заседание дернулся. Каневский нахмурился:

– Ваша честь, я протестую! Свидетель Пирогов не был заявлен...

– Я принимаю решение, – перебила судья. – Свидетель, выйдите вперед и дайте показания.

Денис вышел в центр зала.

– Меня зовут Денис Викторович Пирогов, – начал он, и его янтарные глаза обвели зал. – Я младший брат подсудимого. Я нахожусь на лечении в психоневрологическом пансионате, потому что у меня диагностировали шизофрению. Но это не значит, что я не понимаю, что происходит. Я понимаю. И я хочу рассказать вам правду о том, как завод перешел к нашей семье.

В зале стало так тихо, что было слышно, как за окном, далеко-далеко, сигналит машина.

– Наш отец, Виктор Пирогов, был не основателем завода. Он был бухгалтером. А Кузнецов-старший, Владимир Кузнецов, работал начальником цеха. Завод построили другие люди. Но в конце восьмидесятых, когда все начало рушиться и перестраиваться, отец придумал схему. Он и Кузнецов-старший выкупили завод за бесценок – через подставных лиц, через какие-то махинации с акциями. Я не знаю всех подробностей. Но я знаю, что это было незаконно.

Он замолчал, переводя дыхание. Пирогов на скамье подсудимых стиснул зубы, Каневский открыл рот, чтобы возразить, но судья жестом остановила его.

– Продолжайте, – велела она.

– Потом начались девяностые, – Денис говорил все тише, но слова его падали в тишину, как камни в воду, – и все стало еще хуже. Кузнецов-старший погиб – несчастный случай, говорили. На самом деле его убили из-за спора о долях. Его сын, Антон Кузнецов, был тогда еще молодым, и отец взял его под свое крыло. Воспитывал, учил, женил на моей сестре Марине. Это был не брак – это была сделка. Отец хотел, чтобы Кузнецовы и Пироговы были одной семьей, чтобы никто никогда не смог разделить завод. И он своего добился.

Марина Кузнецова, сидевшая в зале, опустила голову. Ее лицо не выражало ничего, но пальцы, сжимавшие сумочку, побелели.

– Но потом отец умер, – продолжил Денис, – и завод достался Олегу и Антону. Антон пытался вести дела честно, но у него не получалось – завод был старый, убыточный. Тогда Олег и придумал план с костями.

– С какими костями? – уточнил прокурор, хотя прекрасно знал ответ.

– Скелет динозавра. Его нашли, когда рыли котлован для нового цеха, в девяностом году. Отец тогда приказал засыпать все обратно и забыть. Но забыть не получилось. Скелет остался в земле. И когда Олег понял, что завод не спасти, он решил продать его. Не завод – скелет. На черном рынке такие вещи стоят десятки миллионов.

– Это ложь! – Каневский вскочил. – У свидетеля диагностированное заболевание! Его слова не могут...

– Сядьте, адвокат, – резко оборвала его судья. – Свидетель, продолжайте.

Денис посмотрел на брата. Тот глядел на него с выражением, которое Катя не смогла бы описать словами: не ненависть, не злоба – скорее горькое, почти детское недоумение.

– Ты всегда был глуп, – тихо сказал Денис, обращаясь уже не к суду, а к нему одному. – Ты думал, что отец не любил тебя. Ты прав, он любил только завод. Только дело. Он превратил нас в инструменты. И ты стал таким же.

Он перевел дыхание и закончил, уже громче:

– Олег держал меня в пансионате, потому что я отказывался подписывать документы. Не потому что я сумасшедший. А потому что я знал правду. И я не хотел, чтобы кости исчезли.

Он замолчал. В зале повисла такая тишина, что Катя слышала стук собственного сердца.

Судья сняла очки и потерла переносицу.

– Суд удаляется на совещание, – объявила она. – Заседание будет продолжено завтра.

И ударила молотком.

Когда они выходили из зала, Григорий все еще держал Катю под руку, и она чувствовала, как дрожат его пальцы.

– Ты веришь ему? – спросил он. – Денису?

– Я верю правде, – ответила она. – А правда теперь известна всем.

Глава 42. Часы правосудия (2)

Ровно в десять следующего дня зал заполнился. Судья заняла свое место, и в наступившей тишине было слышно, как где-то под потолком гудит лампа дневного света.

– Судебное заседание продолжается, – объявила она. – Слово предоставляется стороне защиты.

Каневский поднялся. Он выглядел уже не так уверенно, как вчера: костюм все тот же, дорогой, но на лбу проступила испарина, а руки, поправлявшие бумаги, чуть дрожали. После вчерашнего выступления Дениса его позиция стала шаткой, и он это понимал.

– Ваша честь, – начал он, – я хочу еще раз подчеркнуть: мой подзащитный оказался в сложной ситуации. Завод, доставшийся ему в наследство, был не просто убыточным – он был обременен долгами, о которых предыдущее поколение предпочло забыть. Олег Викторович пытался спасти семейное дело. Да, его методы могут показаться... неортодоксальными. Но мы говорим о человеке, который действовал в условиях, когда любой другой на его месте давно бы опустил руки.

Он сделал паузу, ожидая реакции судьи, но та лишь молча смотрела на него поверх очков.

– Что касается Дениса Пирогова, – продолжил Каневский, – я хочу напомнить суду, что у свидетеля диагностировано тяжелое психическое заболевание. Его показания, какими бы убедительными они ни казались, должны рассматриваться с учетом этого обстоятельства.

– Диагноз не лишает человека способности говорить правду, – негромко, но отчетливо произнес Денис со своего места.

Судья подняла руку, призывая к тишине.

– Суд принял к сведению показания свидетеля Пирогова, – сказала она. – У защиты есть еще что добавить?

Каневский запнулся и пробормотал:

– Нет, ваша честь. Защита закончила.

– Тогда суд переходит к прениям. Слово – прокурору.

Прокурор поднялся. Он говорил недолго, но каждое его слово падало точно в цель:

– Подсудимый обвиняется в покушении на убийство, незаконном хранении оружия, побеге из-под стражи, попытке контрабанды государственного имущества, подделке документов и незаконном лишении свободы. По каждому из этих пунктов у следствия есть доказательства. Показания свидетелей – Дениса Викторовича Пирогова, Екатерины Андреевны, Антона Эдуардовича Вербицкого – подтверждают вину подсудимого. Я прошу суд вынести обвинительный приговор.

Он сел. В зале повисла тишина.

– Подсудимый, – обратилась судья к Олегу, – вам предоставляется последнее слово. Что вы можете сказать?

Пирогов медленно поднялся. Он обвел зал взглядом – задержался на Кате, на Денисе, – и вдруг усмехнулся.

– Последнее слово? – он покачал головой. – Хорошо. Я скажу.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и заговорил – глухо, но внятно, обращаясь не к судье, а к брату.

– Ты думаешь, я хотел этой жизни? Думаешь, мне нравилось тащить на себе завод, который отец оставил в таком состоянии, что легче было взорвать его к чертовой матери? Я с шестнадцати лет вкалывал. Пока ты сидел в своей комнате с книжками, пока ты учился в Европе за отцовские деньги, я разгребал долги, договаривался с бандитами, искал инвесторов. Я положил на этот завод жизнь. И ты еще смеешь говорить мне о правде?

Денис не отвел глаз.

– Ты положил на него жизнь, Олег, – сказал он тихо. – Но ты мог сделать другой выбор. Ты мог законсервировать находку и отдать ее государству. Ты мог получить компенсацию, гранты, поддержку. Но ты пошел другим путем.

– Потому что никто не дал бы мне этих грантов! – выкрикнул Олег. – Думаешь, я не пытался? Я ходил по инстанциям, я стучал во все двери. Всем было плевать. А потом появился человек, который предложил реальные деньги. И я согласился. И ты бы согласился.

– Нет, – сказал Денис. – Я бы не согласился.

Олег долго смотрел на брата. Потом перевел взгляд на судью.

– Я сказал все, – произнес он и опустился на скамью.

Судья сняла очки и некоторое время молча перебирала документы. В зале стояла такая тишина, что, казалось, слышно было, как за окном падают желтые листья.

– Суд удаляется для вынесения приговора, – объявила она наконец. – Прошу всех оставаться на местах.

Ожидание длилось час. Может быть, больше. Время в зале суда тянется странно – то сжимается, то растягивается в бесконечность. Катя смотрела на часы, висевшие над входом, и ей казалось, что стрелки застыли.

– Что так долго? – шепнул Григорий.

– Приговор по такому делу не выносят за пять минут, – так же шепотом ответил Рябинин. – Судья взвешивает каждое слово.

Наконец дверь открылась, и судья снова заняла свое место.

– Прошу встать, – сказал секретарь, и все в зале поднялись.

Судья надела очки и развернула документ, который держала в руках.

– Именем Российской Федерации, – начала она, и голос ее, ровный и бесстрастный, заполнил зал, – суд признает Олега Викторовича Пирогова виновным в совершении преступлений, предусмотренных следующими статьями Уголовного кодекса...

Она зачитывала статьи – одну за другой, – и каждое слово падало в тишину, как молот.

– Покушение на убийство. Незаконное хранение оружия. Побег из-под стражи. Попытка контрабанды государственного имущества. Подделка документов. Незаконное лишение свободы Дениса Викторовича Пирогова.

Она сделала паузу и, сняв очки, посмотрела прямо на подсудимого.

– Суд приговаривает Олега Викторовича Пирогова к лишению свободы сроком на пятнадцать лет с отбыванием наказания в исправительной колонии строгого режима. Кроме того, суд постановляет конфисковать в пользу государства все активы, связанные с территорией завода в Дубне. Палеонтологическая находка передается Палеонтологическому институту Российской академии наук. Решение суда может быть обжаловано в установленном порядке.

Она ударила молотком.

– Заседание объявляется закрытым.

Зал взорвался гулом. Журналисты вскочили со своих мест, блогеры схватились за телефоны, кто-то аплодировал, кто-то выкрикивал вопросы. Конвой поднял Олега со скамьи и повел к выходу. На мгновение он задержался, бросив взгляд через плечо, но ничего не сказал. Только усмехнулся и исчез за дверью.

Катя и Григорий вышли на крыльцо суда. Толпа перед входом бурлила, но они не обращали на нее внимания. Солнце уже клонилось к западу, и над Москвой разливался золотисто-розовый свет.

– Пятнадцать лет, – сказал Григорий, останавливаясь на ступенях. – Это справедливо?

– Это законно, – ответила Катя. – А справедливость... это немного другое.

– Да?

– Справедливость была бы в том, чтобы он никогда не вставал у меня на пути. Но этого не случилось. А то, что случилось, мы пережили.

Григорий обнял ее – здоровой рукой, осторожно, стараясь не задеть раненое плечо. Она прижалась к нему, чувствуя, как внутри, где-то глубоко-глубоко, начинает отпускать. Не сразу. Не полностью. Но отпускать.

– Поехали домой, – сказал он.

– Поехали.

Конец.

Весна пришла в Москву рано, словно извиняясь за долгую, мрачную осень и суровую зиму. Снег сошел еще в марте, и уже к середине апреля на газонах проклюнулась первая робкая зелень, а на деревьях набухли почки, обещая скорое цветение. Катя стояла у окна в гостиной и смотрела во двор. Там, на детской площадке, несколько ребятишек возились в песочнице, а их мамы сидели на лавочках, подставив лица солнцу. Она улыбнулась – без всякой причины, просто потому, что утро было хорошим, и день обещал быть хорошим, и вообще вся жизнь теперь казалась ей удивительно, оглушительно хорошей.

Плечо почти не болело. Врачи говорили – реабилитация займет еще месяц-два, но уже сейчас она могла поднимать руку почти без усилий, и только тонкий шрам под ключицей напоминал о том осеннем дне, когда мир едва не рухнул. Но мир устоял. И она устояла. И теперь, полгода спустя, тот день казался чем-то далеким, почти нереальным – как страшный сон, который помнишь утром, но уже не боишься.

Квартира позади нее была залита светом. Старый ремонт в спальне наконец-то закончили – теперь там красовались бежевые обои с мелким растительным узором. Григорий, вздыхая и ворча, сам доклеил последний рулон в феврале и потом целую неделю ходил гордый, словно построил дом. Катя тогда смеялась, глядя на его перепачканные клеем пальцы, и думала: «Вот оно. Вот так выглядит счастье».

В детской было тихо. Машенька – уже год и три месяца, невероятно, как летит время – спала после утренней прогулки, раскинувшись в кроватке и прижимая к щеке карамельного медведя с синим бантом. Медведь порядком истрепался, бант пришлось пришивать заново, а одну лапу – штопать после того, как Габриэль в приступе охотничьего азарта попытался утащить игрушку в свое логово под диваном. Но медведь держался. Как и все они.

Габриэль лежал на подоконнике, подставив пушистый бок солнцу, и лениво щурился. За последние полгода он растолстел еще больше – сказывалось то, что Сергей, заходя в гости, всякий раз тайком подкармливал его колбасой, несмотря на строгие запреты Григория. Кот теперь провожал Сергея у двери с таким же выражением, с каким встречают дорогого родственника, и Катя подозревала, что это не просто так.

Она отошла от окна и направилась на кухню. Включила чайник, достала с полки белую кружку с нарисованным рыжим котом, бросила в заварник щепотку чая. Чайник закипел и отключился с тихим щелчком. Катя заварила чай, насыпала в вазочку печенье и села за стол. За окном, во дворе, какая-то птица выводила трель. Катя прислушалась и вдруг поняла, что не знает, как она называется. Может быть, скворец. Может быть, зяблик. А может, просто воробей, разошедшийся не в меру. Это было неважно. Важно было то, что она слышала его, что она сидела на своей кухне, в своей квартире, и пила чай, и ждала мужа.

Ключ в замке повернулся ровно в полдень.

– Я дома! – раздался голос из прихожей, и через секунду в кухню заглянул Григорий.

Весна красила его: он загорел за несколько апрельских дней, в серых глазах появился блеск, который Катя помнила еще со студенчества. Он держал в руках бумажный пакет – чуть помятый, но вкусно пахнущий свежей выпечкой.

– Держи, – сказал он, протягивая ей пакет.

Она заглянула внутрь. Булочки с корицей.

– Ты опять? – спросила она, поднимая на него глаза.

– Я же обещал носить тебе булочки всю жизнь, – напомнил он, усаживаясь напротив. – Ты что, забыла?

– Я ничего не забыла, – ответила она, и это была чистая правда. – Ничего.

Он взял ее руку – поверх стола, прямо над вазочкой с печеньем, – и переплел свои пальцы с ее. Шрам на его ладони, оставшийся после того, как он порезался, чиня бампер после пансионата, уже почти зажил.

– Знаешь, о чем я думал, пока ехал домой? – спросил он.

– О чем?

– О той первой поездке. Июнь, пыль, «Москвич». Я тогда подумал: «Какая красивая девушка. Жаль, что она потерялась только на полчаса. Могли бы и подольше».

– Ты этого не думал, – она улыбнулась. – Ты думал, что я сердитая и что у меня смешная сумка.

– И это тоже, – согласился он. – Но главное я подумал позже. Когда ты уже ушла, а я сидел в машине и смотрел тебе вслед. Я подумал: «Я хочу, чтобы эта девушка всегда была рядом».

– Всегда? – она чуть наклонила голову, и в ее серо-зеленых глазах заплясали искорки.

– Всегда, – подтвердил он серьезно. – Даже когда она сердитая. Даже когда она теряется на дачных тропинках. Даже когда она расследует дела о динозаврах и получает пулю в плечо. Я хочу быть рядом. Всегда.

Катя поднялась из-за стола и подошла к нему. Он смотрел на нее снизу вверх, и в его взгляде было столько любви, что ей стало трудно дышать – не от боли, а от переполнявшего ее чувства.

– Гриш, – сказала она тихо, – я помню все. Все, что было с нами. Хорошее и плохое. И знаешь, что я поняла?

– Что?

– Что я выбрала тебя. Не один раз – много. Когда согласилась сесть в твой «Москвич». Когда дала номер телефона на балконе. Когда сказала «да» в ЗАГСе. Когда осталась с тобой после той ссоры. И когда проснулась в больнице и не помнила ничего – даже твоего лица, – я все равно осталась. Не знаю, как это работает, но... любовь, наверное, глубже памяти. Она есть, даже когда ничего нет.

Он встал и притянул ее к себе – осторожно, помня о плече, но крепко, словно боялся, что она снова исчезнет.

– Я тебя никогда не отпущу, – сказал он, и голос его сорвался. – Никогда.

– Я знаю, – прошептала она и подняла к нему лицо.

Он поцеловал. Наблюдая за этими двумя людьми, Габриэль спрыгнул с подоконника и потянулся, прогибаясь в спине. Глупые люди и их глупые проблемы совсем не волновали Его Кошачье Величество – качаясь на лапках бодрящей походкой, кот направился в детскую. Уперев передние лапы в ботики кровати, он заглянул внутрь, Маша уже проснулась и жевала ухо медведя, увидев кота, девочка вытянула к нему руку и Габриэль дернул хвостом, торжественно оповещая округу:

– Мяв!

Конец.