Читать онлайн "Вторая линия"

— Джексон! — шикнул Моллинс где-то у него за спиной. — Не спи!

Том немного рассеянно, будто его выдернули из другого места, вернулся в долю, и хотя удалось не выдать позорный кикс, от волнения тембр всё же немного оскользнулся и потерял бархатный лоск.

Малютка Лил за фортепиано неодобрительно покачала головой.

«Как бы это не стало твоим последним сетом, Джексон», — одёрнул себя Том и покосился на мистера Зика.

Бэндлидер, выудив тягучий мур-мур на своём корнете, коротким взглядом донёс до Тома своё недовольство:

«Ещё один такой прокол, парень, и я забуду, что назвал тебя перспективным малым».

Подводить мистера Зика не хотелось. В конце концов, это дядя Билли порекомендовал его, Тома, вторым корнетом и дал повод уехать из Орлеана.

«Дорогой племянник,

Надеюсь, это письмо застанет тебя в добром здравии после всех бед, что свалились на наш дом. Здесь, на Севере, ветер холодный, но к нему быстро привыкаешь. Пора и тебе сменить воздух.

Эзекииль Картер лучший корнет в Саут-Сайде, хотя годы и ночная жизнь берут своё. Зик уже не тот бык, каким был в Округе, и ему тяжело даются высокие ноты. Ему нужен толковый второй корнетист. Твоя медь отлично звучит, ты знаешь ноты и наши южные мотивы и умеешь держать себя в узде — я сказал, что ты именно тот, кто ему нужен. Покажешь себя с лучшей стороны, и даст Бог, когда Зик уйдёт на покой, ты займёшь его место.

Купи билет до "Иллиноис Централ" и выходи на станции 12-ая улица. Я буду тебя ждать.

Твой дядя Билли».

И хотя дядя Билли редко вспоминал о них в тяжёлые времена, именно он подарил Тому свой старенький корнет, и подводить его не хотелось.

Да и в Новом Орлеане Тома больше ничего не держало, кроме воспоминаний. Оставаться там после похорон матери ради работы на бойнях и танцевальных вечеров в мыльном и душном «Фанки Батт» на Бэк-о-Тауне не было никакого смысла. К тому же все серьёзные музыканты вроде Короля Оливера и Луиса Армстронга со своими бэндами упаковали чемоданы и двинули на Север ещё пять лет назад, когда Округ — эту ослепительную сокровищницу из детской мечты Тома — прикрыли по приказу вояк.

Он до сих пор помнил синие бумажки, прибитые к дверям. Помнил бесконечную вереницу повозок; рыдающих девушек в мехах, тащивших матрацы и сундучки с нажитым добром. Помнил музыкантов с инструментами в потрёпанных футлярах и гробовую тишину, оставшуюся после них там, где сам воздух казался неотделимым от музыки.

Том мечтал попасть в Округ с малых лет: играл с приятелями на керамических кувшинах, крышках от кастрюль и стиральных досках, думая, что так однажды заслужит свой билет на этот праздник длиной в жизнь. Пусть папаша и не уставал повторять, что все музыканты бродяги и плохо кончают, Тому было всё равно: он верил, что музыка вытащит их из нищеты.

Они всю жизнь прожили в доме-ружье с земляным полом в дальней комнате, где пахло потом и жареной рыбой. Папаша был подённым грузчиком в порту и там же спускал все деньги за игрой в кости, пока Скользкий Джимми Фиш не решил отправить его к праотцам за неуплату долга.

Скользкий Джимми знал, что мать Тома гнула спину в прачечной особняка Бодри во французском квартале Сент-Анн, и не хотел так легко расставаться с частью её заработка, который проигрывал муженёк, поэтому потребовал с неё выплачивать остаток долга.

Мадам Бодри иногда проявляла благосклонность и накидывала «бедняжке Бесс» лишний четвертак. Том ещё был мальчишкой, но уже пытался помочь матери и чему-нибудь научиться на границе с Округом: чистил обувь богатым гулякам, подносил воду виртуозным рэгтайм пианистам и при любой возможности увязывался за уличными бэндами, как и все мальцы «второй линии», таская футляры музыкантов в надежде получить золотой доллар.

Вот только Округ прикрыли, когда Тому не стукнуто и тринадцати, и уже тогда всем стало ясно, что звезда Нового Орлеана потухла; и теперь вся надежда заново собрать солнце из осколков ляжет на плечи мигрантов вроде него, играющих по захудалым кабакам вроде этого, где корнет Тома мог только тихо оплакивать серебристую пыль мальчишеских грёз.

«Кончай хандрить, Джексон, всё в твоих руках».

Мелодия уже дрожала в нетерпении разрешиться, и он дал своему корнету передышку, уступив мистеру Зику нисходящую фразу.

С передних рядов откликнулись богатеи, энергично застучав по столам. Том скользнул по ним глазами, как вдруг заметил появившийся в глубине зала изящный силуэт в тёмно-красном платье — будто толпу с размаху полоснули ножом, и брызнула кровь.

«Наконец-то!»

Сердце Тома — раз-раз, два-три, — оступилось и подхватило какой-то совершенно магнетический ритм, испугавший его самого. Он уже начал думать, что она струсит и не придёт — найдёт причину, ведь у белых певичек гуляет вечный ветер в голове.

Женщина поймала его взгляд. Её ясные глаза сверкнули, и алые губы раскрылись улыбкой; но тот волшебный ритм, который он почувствовал, будто ускользнул сквозь пальцы, и Том адресовал ей лишь робкий мотив, сломав финальную каденцию, так что Зику пришлось сымпровизировать ещё одну петлю.

Моллинс осадил его пылкую фразу тромбоном и, дождавшись аплодисментов, тихо буркнул Тому в затылок:

— Чё творишь, дурень?

— Прости, Мул.

— Ты всю неделю как лунатик, — хмуро пробормотал тот.

Том украдкой глянул на мисс Харпер, боясь её разочарования: он и сам струсил, хотя мог бы подарить ей настоящее соло и будь что будет. Но мимолётной улыбкой женщина дала понять: он на верном пути. Нужно лишь выждать и вовремя ухватить тот особый ритм.

Слушай своё сердце, Том…

И он пытался.

Её выделяло не только красное платье. Мягкие блондинистые кудри, гипнотический взгляд и бледная кожа, как лунный свет на Миссисипи. Но дело было не в цвете кожи.

Пару лет назад он играл в маленьком ансамбле на одном из речных пароходов Штрекфуса — дымном и неуклюжем, как хот-дог. И хотя там он научился читать ноты, всё остальное оказалось не таким, как Том ожидал. Его поселили в липкой каюте над машинным отделением, где стены рокотали, как духовые в кабаках Нового Орлеана — грязно, горячо, в какой-то бешеной лихорадке. Музыканты постарше видели в нём мальчика на побегушках: принести канифоль, начистить медь до блеска, пока они сами перекидывались в карты и обсуждали женщин. Официанты и музыканты на борту считались людьми одного сорта — прислугой белых толстосумов, которым было всё равно, какую боль ты вкладываешь в свою музыку, лишь бы она годилась для танцев.

Хуже всего было то, что заправлял бэндом Фэйт Мэрабл, чёрный музыкант, такой же скиталец из Нового Орлеана, как и все, кто играл в оркестре. Том не мог понять, как отличный пианист, чьё имя было на слуху в Округе, превратился в прислугу для белых бездельников на захудалом судёнышке. На любую попытку Тома вдохнуть жизнь в сухой хворост кадрилей Мэрабл взрывался, как полоумный:

— Да что с тобой, Джексон?! Может, ты глухой? Разве я не учу тебя читать ноты?!

— Учите, сэр, — растерянно отзывался Том.

— Так какого дьявола ты выдаёшь мне вместо до-бекар не пойми что? До-бекар! Чистое, ровное «до», как пробор у этого джентльмена в первом ряду! А твоя труба стонет, как подгулявшая девка.

— Я просто… — кашлянул Том, — хотел потянуть ритм, самую малость, мистер Мэрабл.

— Это последнее предупреждение, щенок. Здесь тебе не дешёвый кабак. Ты должен благодарить судьбу за этот шанс и возможность чему-то научиться! Или можешь грести обратно в Орлеан и там дудеть в консервные банки с остальными оборванцами!

Том пытался узнать у парней из бэнда, почему Мэрабл не хочет сыграть чего-то погорячее и развлечь публику, но, как оказалось, белые не хотели танцевать под «дикарскую какофонию», да и обсуждать решения Профессора никто не горел желанием.

Барабанщик и вовсе подловил Тома после того, как продул в карты:

— Слушай сюда, парень, — тряхнул он его за шиворот, сверкая злыми глазами. — Играй то, что говорят. Я не хочу потерять работу из-за какого-то мелкого ниггера.

С тех пор Том не высовывался: никаких жгучих пассажей, никаких спонтанных атак и попыток дать нотам свежее дыхание. Сердце его будто оплела тонкая серая паутинка; и где-то там, откуда рождаются божественные ритмы, уже засела гнилая мыслишка, что он, Том, кончит как Мэрабл: дрожа над объедками с хозяйского стола и вытравляя из себя свободный дух Округа, просто чтобы угождать богатеям, раздавившим его дом и вышвырнувшим честных работяг на улицу.

Но если конец у всех один — стоять по стойке «смирно» и, как заведённая обезьянка, наигрывать чистое «до», пока не свихнёшься от тоски, — так какая разница, где ты кончишь: на пароходе с праздными гуляками или в порту под дудёж консервных банок?

Мысли не давали покоя.

Единственное, что грело душу Тома в те месяцы под Млечным Путём — ночные прогулки по палубе, где из хрустального трепета звёзд можно было соткать любую мечту и любую мелодию, не боясь обжечься.

Том и не подозревал, что здесь, среди копоти и кирпичей Чикаго, в сизой дымке местного клуба его тайная мечта вдруг обрастёт плотью, зазвучит хрипловатым контральто и разделит с ним тот мучительный голод, который пожирал его самого.

Он почувствовал лёгкий толчок в плечо.

— Эй, приди в себя уже, Сонный Том. Всё дело в этой певичке, а? — прошептал Моллинс.

— Она не певичка, — буркнул Том.

— Да ты спятил, Джексон. Будешь на неё так пялиться, нас всех вышвырнут отсюда.

Малютка Лил шикнула на них из-за своего пианино, и Том спешно отвернулся: даже немой спор с упрямицей он бы не выбодал.

— Благодарю, леди и джентльмены, — завёл мистер Зик свой сиплый баритон. — От вас сегодня исходит особенное тепло. Поэтому я хочу сыграть одну вещицу из Нового Орлеана, которую всегда ношу в сердце.

— Ну хоть немного повеселимся, — Тощий Дюпре смочил слюной трость кларнета.

— Поначалу будет немного чинно, — продолжал Зик, — но не пугайтесь. Пара тактов — и ноги сами пустятся в ход.

Он полуобернулся к Малютке Лил — зацепив Тома прохладным взглядом, — и кивнул ей:

— Поддай жару, Малютка.

Та, со стихийным спокойствием, тронула клавиши, и воздух взыграл скорбными каскадами дирджа. Тихий перелив банджо задал новый ритм, и пелена мелко задрожала, волнуясь и ширясь, впуская глухой барабанный марш Тихони Тёрнера.

Том сразу узнал мелодию, и его бросило в жар, который всё рос и рос с каждым тактом, грозя сжечь сердце, если он не даст этому волю.

Птицей лети к поднебесью,

Ты, что грехом утомлён;

Там, в родниках чистых песен,

Будешь омыт и спасён.

Мститель уже за спиною —

К Спасу взывай всей душою,

Примет Он, скроет собою,

Ты, что грехом утомлён,

Ты, что грехом утомлён [1].

Мисс Харпер пристально посмотрела ему в глаза, будто почувствовала внутри него эту боль и музыку; почувствовала, как два течения густеют и смешиваются, заставляя его фразировку играть непривычными красками.

Том заметил в её взгляде требование.

Расскажи мне!

Когда Зик подчеркнул настроение торжественным риффом, Том подхватил линию, дав себе прозвучать более тоскливо, чем того требовал момент.

«К чёрту!»

Хотя публику это, кажется, не смутило. Им хотелось только танцевать, не помня себя и забыв о своей собственной боли.

Расскажи!

Ну…

Ты хочешь играть по-настоящему или нет?

Хочу.

Тогда научись говорить о том, что тебя волнует.

Том прикрыл глаза.

Эту музыку играли на похоронах матери…

Она умерла от туберкулёза несколько месяцев назад. Тело несли в простеньком гробу, но Тому удалось раздобыть латунные ручки.

На пути к кладбищу играли траурный марш, выли и плакали…

Приглушённые блики хрустального шара под потолком начали размываться, сменившись лучистыми переливами солнечной зыби на сером камне склепа. В топоте каблуков всё громче слышались причитания. И только солоноватый привкус слёз на губах и синкопы марша оставались такими же, как и в тот день, когда её душа разминулась с телом.

Музыканты оставались у ворот, ждали, а на обратном пути…

Темп взлетел.

...отдавались радости за то, что душа сбросила земные оковы и ушла в лучший мир.

Зик развернул мелодию, обдавая публику горячими плясовыми аккордами Нового Орлеана. Кларнет Тощего рассыпался быстрыми пассажами, ловя ритм, и Том почувствовал бессильную скорбь, сочащуюся из его души рекой чёрных нот.

Почти как тогда.

Сейчас он не плёлся в хвосте, как несколько месяцев назад, а шёл в ногу с остальными, пусть и теряя свою жгучую скорбь в их бешеной энергии.

И только мисс Харпер тихо ловила ритмы у стойки, улыбаясь самой себе в какой-то грустной задумчивости. Том старался не замечать ничего, кроме цвета её платья. Ухажёры — обрюзглые, полысевшие, но с манерами и при деньгах — постоянно вились вокруг неё, пытаясь выманить местную звёздочку на прогулку по Саут-Сайду, лишь бы ощутить лёгкость и очутиться не здесь, в грязи и пыли с фабрик, а там, в серебристой дали Млечного Пути, где невысказанная печаль превращается в музыку. Даже сам мистер Пуллици, владелец «Стролл Кинга», не скрывал своей увлечённости томной красавицей, явно видя в мисс Харпер не только экзотическую приманку для трутней с Севера.

Но, кажется, никого из них по-настоящему не волновала боль, разъедавшая её мятежную душу.

Я устала, Томми…

Оркестр ударил резким аккордом, и когда напряжение взвилось, Тихоня Тёрнер оборвал его коротким, злым чоком.

На мгновение всех их будто подбросило в хрупкую невесомость, где Том позволил себе заглянуть в глаза отражению мисс Харпер и ухватиться за дрожащую нить её голоса.

Они познакомились всего неделю назад — её мимолётный взгляд и его ответ, — а эта женщина уже поселилась в его голове, как блюзовая нота, которую Том душил сурдиной.

«Наш с вами разговор был слишком коротким. Приходите, если хватит духу продолжить. Саут-Мичиган авеню, 3442. Спросите миссис Уайт».

Почерк был небрежным, торопливым, буквы местами немного смазались, будто их писали карандашом для бровей. От записки сладковато пахнуло ирисом и чем-то грубоватым, даже мужским, как если бы нежный цветок накрыла пропахшая потом ладонь — может это потому, что на пюпитре записку оставил официант.

В тот понедельник Том мог только гадать, от кого она. Зик ещё по приезду разъяснил ему местные порядки и куда лучше не соваться — Мичиган-авеню было как раз таким местом.

Том перечитал записку ещё раз и спрятал в карман, выходя с чёрного хода со своим бэндом. Холодный ветер заставил его поднять воротник и хрипло закашляться после душного зала. Моллинс чертыхнулся, задев футляром мусорный бак, а Малютка Лил, приподняв подол платья, переступила лужу. Дюпре и Коротыш Филдс пообещали прийти после полуночи и свернули за угол, в соседний клуб, подменить музыкантов.

Остальные набились в «Форд» Зика, но даже там Том никак не мог унять волнение.

— Неплохая игра для дебютанта, Сонный Том, — с ехидной улыбкой сказала Малютка Лил, заметив, как он нервно перебирает галстук.

— Спасибо, — кашлянул Том. Записка у него в кармане не давала покоя, будто улика, оставленная на месте преступления. — Пару раз палец соскользнул. Я больше года не играл.

— А мне-то показалось, ты отлично знал, что делаешь, — во фразе мистера Зика почудился намёк. — Ничего, парень, ещё пара вечеров, и ты освоишься.

Для Тома это был не просто первый сет после приезда в Чикаго, это был очередной «пароход»: ещё один Фэйт Мэрабл с его правилами, только в лайковых перчатках и с золотым зубом, и новая публика белых денди. Единственное, что изменилось с тех пор, как казалось Тому, это он сам.

Он смирился с рамками.

— Для тебя, Том, так как ты новенький, повторю, — начал мистер Зик на первой репетиции. — Играем строго по стоковым партитурам. Это железное правило. Публика платит за то, что у всех на слуху. Никаких «грязных» нот, никакого рычания и завываний. Короткие брейки на четыре такта — и только там, где это отмечено карандашом. Никаких длинных импровизаций и ничего личного, мы не в исповедальне. Зал должен танцевать уанстеп, а не слушать, как ты изливаешь на них всю сырость дельты Миссисипи.

— Ясно, сэр.

— Когда выйдет певица — ты становишься мебелью. Белая леди поет для белых джентльменов, — полунасмешливо пояснил мистер Зик, и остальные, пряча ухмылки, уткнулись в ноты. — Так что не пытайся подпевать ей или ловить её взгляд.

— Да, сэр.

— Ты должен звучать так же крахмально, как твоя рубашка. Если я услышу хоть каплю того, что ты там себе напридумывал о «настоящей жизни», ты вылетишь отсюда раньше, чем доиграешь квадрат, это понятно?

— Да, сэр.

Но Том невольно переступил черту, когда мисс Харпер в середине второго куплета обратилась к нему — и была в её взгляде знакомая ему тоска, злая и мятежная, заставившая его отозваться лёгкой сменой тембра.

(Я вас услышал, мэм,

Знаю, о чём толкуете…)

Она это услышала. И этого было достаточно.

В среду вечером Том на выходе из клуба попрощался с остальными, сказав, что обещал встретиться с приятелем из Нового Орлеана, который только перебрался в Чикаго и привёз Тому кое-какие вещи его матери.

Но разгуливать в одиночку Зик не разрешал, держа музыкантов под своей опекой из-за парней из «Юнион Атлетик». Эти верзилы частенько заявлялись на Стейт-стрит и напоминали, кто здесь хозяин. Тому пришлось согласиться, чтобы его подвезли.

— Домой доберёшься на трамвае, — бросил Зик, высаживая его, — и чтобы не задерживался до утра. У нас репетиция.

— Понял, сэр.

— И смажь клапаны перед завтрашним вечером, а то за их лязганьем едва слышно твою игру.

Только они уехали, Том свернул за угол.

«Одумайся, Джексон».

Вся улица гудела вибрирующим, намагниченным тоном, как генератор на прогреве. Из клубов выходили музыканты, смеясь и обсуждая сеты. Навстречу полз трамвай. От дуги пантографа исходило дымчатое голубоватое сияние, навевавшее тоску.

«Прыгай в вагон и забудь всё это, пока ещё не поздно».

Том выдохнул и мотнул головой, пытаясь стряхнуть с себя липкую тину двух минувших дней. Если бы он только мог превратить навалившиеся сомнения и страхи в золото, то сейчас же выкупил бы весь Стролл, вернув каждому цветному право называться человеком.

Если хватит духу…

Выудив из часового кармашка носовой платок, Том развязал узел, в котором прятал четвертак. Он получил его ещё пареньком, лет девять назад, когда подрос и окреп, чтобы таскать вёдра. Мать пристроила его поближе к себе, в особняк Бодри, хотя он и прежде нередко околачивался у чёрного хода, чтобы поиграть в прятки с хозяйской дочкой.

Отец семейства закрывал глаза на детское баловство, пока июльским вечером не застал обоих в беседке, где забыл свою шляпу — белую «Монтекристи» ручной работы.

Том напялил её и, под заливистый смех подруги, отвешивал ей шутовские поклоны, пародируя манеры белых франтов. Мистер Бодри подошёл к ним, и мелодичные переливы смеха тут же стихли. Мужчина двумя пальцами снял с головы Тома шляпу и брезгливо отряхнул её, багровея от гнева.

— Пойдём-ка, парень, — холодно произнёс он. — А ты иди домой, Бланш. Живо.

Мужчина проводил Тома до ворот, нашарил в кармане четвертак и кинул ему под ноги.

— Подними.

Том, не сводя глаз с мистера Бодри, поднял монету.

— Дам тебе урок, парень. Держи этот четвертак при себе. И никогда не забывай своё место и чего ты стоишь. А теперь брысь отсюда, и чтоб я больше не видел, как ты околачиваешься рядом с моей дочкой…

Том сжал кулак и с размаху зашвырнул монету в подворотню. Лёгкий шелестящий перезвон, и тяжёлое биение крови в висках стихло.

— Вы мне не хозяин, мистер Бодри.

Том сам не помнил, какими закоулками петлял, чтобы не быть пойманным за руку, как крадущийся ворюга. Но, казалось, серые особняки Мичиган авеню уже давно потеряли нюх, тихо доживая оставшееся им время, как старые псы — им была безразлична шумная суета цветных подворотней прямо у них под носом.

Поднявшись на крыльцо, Том тихо постучался, оглядываясь. Нервно оправил галстук. Дверь открыла пожилая женщина, ничуть не смутившаяся при виде чернокожего парнишки.

— Добрый вечер, мэм. Я… Меня зовут Том. Вы миссис Уайт?

— Ты к Элизабет, парень?

— К мисс Харпер, мэм. Она здесь живёт?

— Комната на втором этаже, — перхнула миссис Уайт, впуская его. — И чтобы никакого шума.

— Да, мэм.

Том подошёл к лестнице и замер, перетаптываясь.

В горле пересохло.

Он не знал, что будет говорить: от волнения мысли метались, как рыба в мутной заводи. Сомнения и страх всю жизнь кололи его душу, как острые ракушки на дне реки, не давая покоя, заставляя его распадаться и мельчать, теряться в своём тревожном бессилии.

Если потерялся — просто дуй в тональность, будто так и задумано. Главное — не останавливайся, усёк?

Да, сэр…

Он сделал шаг, потом другой. Ступеньки заскрипели, будто Том ступал по тонкому льду, едва выдерживавшему тяжесть на его сердце.

Если я иду вверх — ты идёшь следом, но на терцию ниже, ясно?

Да, мистер Зик, я понял…

Том поднялся и остановился напротив двери.

Слушай барабанщика. Если ты не в ногу с ним, ты мне в бэнде не нужен.

Да, мистер…

Он постучался, и сердце постучалось вместе с ним.

— Входите, Том, — донеслось хрипловатое контральто. — Прикройте плотнее. Тут ветер гуляет.

Том вошёл и сделал, как велено. Сквозняк донёс запах сырости и щелочного мыла, а с ними — образ рук его матери в лохмотьях пены.

Не заглядывайся на кружева, сынок. Ты не видел, какие пятна я вывожу с их исподнего. Просто три и молчи…

Обстановка в комнате напомнила Новый Орлеан: гнилые половицы, умывальник из кувшина и таза, на туалетном столике какие-то вещи. У кровати с матрацем стоял старый чемодан, обклеенный выцветшими ярлыками вокзалов и отелей Сент-Луиса, Кливленда и Мемфиса.

— А я всё гадала, хватит ли у вас духу прийти.

Подёрнутый дымкой силуэт скользнул мимо, но Том едва различил её: только лёгкий озноб наэлектризованной кожи и усталый аромат ириса, коснувшийся его носа.

— В-вы… тут живёте, мэм?

— А что?

Том осёкся:

— Нет, я… Я просто…

Женщина отмахнулась, отрезая скучную часть разговора, и оставила его в какой-то странной подвешенности — наполовину из плоти и крови, наполовину из дрожи и неясного томления, — будто недоигранную мелодию.

— Прогуляемся, вы не против? Только дайте мне минутку собраться.

Том напрягся:

— В-вы… хотите выйти, мэм?

— Не бойтесь, Том, — прошелестел хрипловатый голос. — Там, куда мы пойдём, можно быть кем хочется.

Мисс Харпер проплыла бледной тенью к окну, зябко придерживая шаль на груди, и немного нервным жестом задёрнула ажурные шторы.

— Нужно будет обклеить газетами. Всё равно там не на что смотреть, так ведь?

— Пожалуй, мэм.

Том не ожидал увидеть её такой, когда очертания проступили: всклоченные пепельные кудри, грязноватые потёки вокруг глаз и бледные губы. От пламени, что пожирало мужские сердца там, на сцене, остался только озноб одиночества.

— Могу я хоть наедине с собой снять эту дурацкую маску? — отозвалась женщина в ответ на его мысль.

Том поёжился, ощутив себя таким же прозрачным, как она.

— Простите, мэм.

— Пустяки, — отмахнулась мисс Харпер, скользнув за ширму. — Кто-нибудь знает, куда вы пошли?

— Э… Нет, мэм. Думаю, нет. Я никому не говорил.

— О, в этом я не сомневаюсь. Но вы могли себя невольно выдать. Ваше волнение слышно за милю.

— Месяц назад умерла моя ма, мэм. Все думают, это из-за неё.

— Ох, мне очень жаль.

Том промолчал.

— Но, я думаю, она вами гордится. Вы хорошо играли.

— Правда?

— Зачем мне врать?

— Я… Не знаю, мэм.

— Но могли бы лучше, Том. Гораздо лучше. Сейчас вы играете, будто у вас карманы набиты долларами, хотя мы оба знаем, что в них нет ни цента. Так зачем врать всем вокруг?

Том нахмурился.

Мисс Харпер выплыла из-за ширмы, наспех прихорошилась у туалетного столика и поймала взгляд Тома в отражении зеркала.

— Скажите, Том, почему вы здесь?

Вопрос заставил его растеряться, и, кажется, она это почувствовала.

— Из-за вашего письма, мэм.

— Правда ли?

— Вы меня пригласили.

— Но вы могли и не приходить. Так… почему же?

— Я подумал, будет невежливо не прийти, мэм.

— Правда ли?

— Да, мэм.

— Может, это одна из многих правд. Но почему вы выбрали именно её, вот вопрос.

Том опустил глаза в пол:

— Я хотел… извиниться, мэм.

— За что?

— Там, на сцене… Я позволил себе лишнего, мэм. Мне нельзя было вам отвечать.

— Глупости, — отмахнулась она. — Вы просто дали волю чувствам.

— Но мистер Зик… у него есть правила.

Мисс Харпер ухмыльнулась:

— У Пуллици тоже. Лицемеры вроде него обожают выставлять себя поборниками морали, особенно пока могут делать на тебе деньги. Вот и приходится боязливо жаться у рояля, как благовоспитанная дебютантка. Но блюз — это тело и бедра, это пот над губой и «чёрная» разболтанность в нотах. А им подавай только товар: куклу из розового фарфора, которая боится треснуть от первого же честного звука.

Том стыдливо отвёл глаза:

— Простите, мэм.

— За что?

— Я… Не умею я болтать.

— Просто будьте честны. Вы талантливый корнетист, Том. Не дайте никому себя душить. Сколько вам лет?

Том кашлянул:

— Д-девятнадцать, мэм.

Она оглянулась, прищурившись:

— Почему вы врёте?

— Я… Простите, мэм. Я всем говорю, что мне девятнадцать. Так безопаснее.

— А на самом деле?

— Семнадцать, мэм.

— Научитесь быть правдивым, Том. Без правды нет никакой музыки. Вообще ничего нет. Даже вас настоящего. Только дурацкая марионетка, — мисс Харпер губной помадой прочертила на зеркале нитки к отражению Тома. — Вы хотите быть чьей-то марионеткой?

— Нет, мэм.

Женщина улыбнулась:

— Так откуда вы, Том?

— Из Нового Орлеана.

— Ах, город музыкантов! Я слышала, там были места, где музыка не останавливалась неделями. Где люди сходили с ума от ритма жизни. Это, должно быть, божественно — жить, петь и танцевать как хочется.

— Наверное, мэм.

— Вы хотели бы?

Ответов было столько, сколько звёзд в небе, но суть одна — и её не растопчешь так просто, как растоптали Округ, ведь Том берёг её.

— Очень, мэм.

Мисс Харпер поднялась:

— Пойдёмте, Том.

Скользнув к нему, она дёрнула шнурок, и блёклая лампочка под потолком потухла.

Дыхание перехватило, и Том повис над пропастью тьмы, кружась. Ритм его сердца подхватили рассыпанные под ногами звёзды.

— Не бойтесь, — донёсся голос мисс Харпер.

Она взяла его под руку и повела по одной ей видимой тропинке, туда, ввысь, к Млечному Пути. Том ступал боязливо, и пелена подёргивалась паутинкой трещин от каждого шага.

— Вы можете обидеться, Том, но я с детства мечтала быть как Мэй Ирвин. Настоящей королевой кун-сонгов. Даже старина Тедди Рузвельт аплодировал ей до мозолей. Меня не заботило, что мы пели про «ленивых черномазых», про их «страсть» к арбузам и крэпсу. Я просто хотела петь и плясать как Мэй или как Стэлла Мэйхью. Слышали о ней?

Том зацепился слухом за её вопрос, пытаясь не потерять ориентир:

— Нет, мэм.

— Она так лихо коверкала слова, подражая чернокожим южанкам, — мисс Харпер кашлянула, — и я часами стояла перед зеркалом, размазывая по лицу эту дурацкую жжёную пробку и рисуя огромный, нелепый красный рот, как у негритянок. Я хотела выглядеть, петь и танцевать как они. Без лишних забот, неприлично и развратно. Хотела вилять бёдрами, громко смеяться и выкрикивать эти дикие регтаймы так, чтобы у этих чинных оперных певичек случался обморок. Мне казалось, в этой маске я свободна как птица.

Мисс Харпер печально посмеялась, и эхо голоса колыхнуло зыбкую рябь у них под ногами.

— Тогда на Тин-Пэн-Элли двери открывались перед любой девицей, если она могла проорать хит и быть услышанной на другом конце улицы. Я думала, что я звезда. Меня приглашали в водевили и мюзик-холлы от Кливленда до Мемфиса. Я наносила этот дурацкий грим, выходила на сцену и отдавала всю себя.

Поверхность черноты колыхнулась, будто от упавшей капли — и в глазах зарябил газ софитов.

— Мне просто хотелось весело петь и плясать, — продолжила мисс Харпер, — и жить полной жизнью, а не быть фарфоровой куклой, которую ждёт замужество за богатеньким стариком.

Другая капля — и выросли ряды столиков, за одним из которых Том оказался с мисс Харпер.

Всё вокруг подёрнулось рябью от топота и ругани. Сквозь сизую дымку Том различил очертания помятых котелков, лоск плантаторских костюмов и блеск испарины на раскрасневшихся от злобы лицах.

— Вон она я, видите?

Мисс Харпер кивнула на танцующую девушку: грим цвета сажи, алый оскал и каскад страусиных перьев в кричащем атласе.

— Я тогда пела о «мамочке», которая ищет приключений на свою голову, виляла бедрами, и мне казалось, что весь мир у моих ног.

В первом ряду подскочил мужчина:

— Пляши резвей, черномазая обезьяна! — рявкнул он, и зал взорвался звериным хохотом, зыбясь, почти рассеиваясь.

— Крашеная дрянь! — подхватил другой голос.

— Дешёвка! Засвети хоть коленки!

Публика забарабанила по столам, и страх ударил порывом ветра. Музыканты на мгновение осеклись, будто просыпав ноты. Девушка обмерла — слёзы навернулись на глаза.

— Эй вы, гуталиновые крысы, — мужчина в костюме трахнул кулаком по столу, — а ну дайте ритма этой девке, пусть покажет себя!

Мгновение повисло звенящей ферматой — и вдруг понеслось: пианист искрами выбил жёсткий марш одной рукой и обезумелые синкопированные каскады другой. Туба заухала, как запыхавшийся толстяк. Банджо вторило издевательской дробью — па-па-па-пам! — и скрипка фальшивым смехом взвизгивала на высоких нотах, заставляя эту ревущую белую массу задыхаться от дикого хохота.

Девушка, оскользнувшись, бросилась к кулисам под улюлюканье толпы.

Кое-как обтерев лицо и избавившись от парика с короткими кудряшками, она торопливо вышла через чёрный ход — но чья-то рука вдруг схватила её за волосы.

Она вскрикнула, но нож у горла заставил её смолкнуть.

— Твой папаша сгорел бы от стыда, если б увидел, как ты виляешь хвостом и позоришь свою кровь, — прорычал мужчина. — Но ничего, сейчас ты быстро вспомнишь, что такое приличия!

Он швырнул девушку в черноту, и её поверхность пошла рябью. Том ждал, что они появятся снова: но ни девушки, ни мужчины уже не было — только усыпанное звёздами небо в безмолвной пустоте под ногами.

— Страх, — бросила мисс Харпер, — вот их главная удавка, Том. Эти лицемерные святоши спят и видят, как ты приползёшь к ним на брюхе, скуля, словно побитая дворняга, растеряв всю охоту бунтовать. Они прикрыли ваш Округ. Отняли у вас музыку. И эти ханжи не успокоятся, пока не вытрясут из нас всю душу. Оставят только страх и умение ломать шапку за жалкий цент.

Знай своё место, парень. И свою цену…

Том ощутил, как сурдина, сдерживающая его душу, начинает ныть от тоски и обиды, и наружу рвётся голос паренька из «второй линии», который когда-то верил, что только правдивая музыка поможет скинуть оковы раба.

(Не умею я складно баять, босс,

язык мой — коряга в иле;

Я голову тихо склоню да буркну:

«Ваша правда, сэр».

Но дай мне рожок и услышишь —

горячие ноты взвиваются до небес:

там я гуляю как ветер,

хоть цепи мои на мне.

Заумных речей не вью я —

мне правду свою не выспорить;

Могу лишь лыбиться

да шаркать с покорной миной.

Но едва я поддаю жару

под луной у речной дамбы —

Моя душа кричит во весь голос

в рваном ритме регтайма.)

— Мы с вами родились не в своё время, Том, — продолжила мисс Харпер. — Но не знаю, как вы, а я устала быть побитой собакой и шарахаться от каждой тени. В эту пятницу я спою, как мне хочется, и будь что будет. Потому, собственно, я вас и пригласила. Предложить вам сыграть по-настоящему.

Том промолчал, но волнение не давало покоя.

(Глядит на меня,

как на птаху в жестоком силке,

взывая: «На волю! К свободе! Судьбе!»

Ей — это сладкая смута,

ей — это в бунт поиграть;

Мне же — свора котов в подворотне,

Готовых меня растерзать.

Ей завтра в постели

мурлыкать мотивчик в тиши,

а мне — в Мичигане

разбухшим приплыть в камыши.)

— Буду рада, — прошелестел голос, — если в пятницу мы закончим наш разговор…

Силуэт мисс Харпер поплыл к очертаниям будущей сцены, которые уже начали проступать сквозь зыбкую дымку горизонта.

— Не спи, Сонный Том! — пихнул его Моллинс.

Певица ещё не появилась на сцене, но публика уже одобрительно загомонила, выдернув Тома обратно в дымку «Стролл Кинга».

Мистер Зик едва успел задать вэмп, как по горлу наждаком заработал сухой кашель. Лидер промокнул губы платком — на белом батисте расцвела алая сукровица, — и прежде, чем скользнуть за кулисы, махнул Малютке Лил, мол, следуй за вокалом.

Коротыш продолжил вить ритм на банджо. Остальные о чём-то зашептались, и Том, кажется, услышал своё имя, уже думая обернуться; но их прервал искристый треск угольной дуги — бледный луч прожектора пронзил зал и выхватил из полутьмы сцены мисс Харпер.

Том замер.

«Кровь на лезвии бритвы, вот она кто».

Женщина прогулялась по залу полунасмешливым взглядом и чуть подалась вперёд под тревожные аккорды Малютки:

— Послушайте-ка, леди и джентльмены. Я в Чикаго всего ничего, но мне уже тошно от ропота здешних праведников, сующих свой нос в чужие дела.

Пуллици, сложив руки на груди, как старый паук, цепким взглядом оглядел гостей. Том тоже заметил недобрые, снисходительные ухмылки.

— Подставлять ли щеку или выцарапать глаза — это моё дело, — с нарочитым легкомыслием объявила мисс Харпер. — Так что пусть благочестивые тетушки придержат советы для постных хористок, а я буду петь так, как хочется мне!

Она махнула рукой, и Малютка высекла чинный до зубовой боли салонный страйд, увлекая публику в танец неспешным темпом. Щётки Тихони легли поверх банджо двудольным маршем, и контральто мисс Харпер захрипело, выводя слова — так игла скребёт по шеллаку старой пластинки:

Что ни ляпну —

то пересуды,

что ни выкину —

змеи ш-шипят.

А живу я,

презрев все путы,

и плевать

на чужой диктат.

Пылкая горечь её голоса ядом разлилась по венам, взбурлила в крови и просочилась глубже, сквозь паутину страхов и сомнений, пока не прожгла дыру в сердце Тома.

И дело моё,

а не ваше —

Из глубины фонтаном ударили краски Нового Орлеана и полузабытой музыки: настоящей, правдивой и чистой, как слёзы. Боль взяла верх, и корнет Тома надрывно простонал.

не ваше

собачье,

Малютка Лил замялась, пытаясь заарканить новый ритм, но мисс Харпер ускользнула:

в какой я

ряжусь наряд.

Фраза распалась искристым вибрато. От электрического напряжения, повисшего в воздухе, на руках Тома вздыбились волоски.

Если в небо полезу

за звёздами,

что висят

не про нашу судьбу,

то вернусь я на землю

с занозами,

и за это —

за это, леди и джентльмены,

сама пропаду.

Мисс Харпер метнула короткий взгляд, пустив ток по невидимым проводам. Том шелохнулся в невольном трепете, боясь обжечься, но тут же взорвался в ответ утробным рокотом.

(Я тебя слышу,

лунный свет,

твоя боль мне знакома.)

Барабан Тихони поймал его волну и увился следом, задорно припадая на ногу в лёгкой синкопе. Кларнет канарейкой метался вверх-вниз, свивая длинные шёлковые ноты; голос мисс Харпер гулял по ним с кошачьей грацией.

И дело моё,

не ваше собачье,

с кем и как

я черту перейду.

Пустые стаканы на столиках подпели её эху мелодичным перезвоном.

— Жги, подруга! — выкрикнула девица, стриженная под «боб».

Если друг мой спустил

все деньги,

я скажу:

«Бери всё, дружок».

Том выдул несколько коротких пружинистых реплик, лихо подгибая ноты в такт её горькой иронии.

Хоть сама потом

сяду на веник,

хоть придётся

стянуть поясок.

Мул выбросил кулису тромбона, как таран, густой медью пытаясь выпарить эту злую горечь и увести публику в более энергичный стомп.

И дело моё —

моё,

В груди мисс Харпер будто дрожал медный колокол.

а не ваше собачье,

как расходую свой паёк.

Вибрация отдалась Тому в подошвы, метнулась вверх и срезонировала нестерпимой судорогой, требуя немедленно выплеснуться и зашипеть раскалёнными нотами; но он сдержался. Мисс Харпер тоже замедлилась.

Мне милей, чтоб мой кот кусачий

цапнул с ревностью раз-другой,

чем удрал бы к другой, бродячий,

хлопнув дверью передо мной;

Кто-то встал, выругавшись и быстро вышел. Том потянул пассажи вереницей: сбивчивые, загнанные, почти задыхающиеся.

И дело моё —

не ваше собачье,

с кем живу под моей луной.

Зал дрожал.

Молодцеватые брюнетки в головных повязках с цветистыми перьями подзуживали и притопывали в такт.

Расскажи!

Уже начавший спадать жар взвился, заставив Тома выстонать короткую рваную фразу. Казалось, ещё один такой надрыв, и с раструба корнета закапает кровь, но он уже не посмел ослабить хватку. Ноты плеснули раскалённым свинцом, вливающимся в холодную речную пену, и подняли прозрачный звонкий пар. Мисс Харпер задержала дыхание, давая ему высказаться.

Расскажи мне!

Том повёл.

— Поддай огоньку, малый!

Парочки, покачиваясь, влились в ритм его неутолимой печали. Прожигатели жизни в роскошных костюмах и коротко стриженые девицы с лихорадкой в глазах, холёные биржевики и угрюмые мясники с боен — стоило им на мгновение сбросить груз земных тягот и стать невесомыми, как Том ухватился за нить и потянул их всех на свою сторону. Туда, где боль перетекает в золотистую музыку и замирает в ней навечно.

— Что этот ниггер себе позволяет! — глухо буркнул чей-то голос, теряясь в грохоте каблуков.

Том огрызнулся, прикрыв раструб ладонью, и, поймав взгляд мисс Харпер, обратился к ней бурным вибрато, глиссуя выше, выше и выше, пока солнце Нового Орлеана не взошло над полуночными закоулками Чикаго во всей красе.

(Боль всё росла

и росла из груди,

как стебель розы

в ржавых спиралях

колючей проволоки;

и хотя пожухлые лепестки

осыпались с её бутона,

свободолюбивую мелодию

аромата было не унять.)

Женщина дрогнула, когда Том сорвался — весь мокрый, едва дыша от напряжения, — и подхватила его в свободном падении.

Если в храм

в воскресенье чинно

ставлю свечку

за свой позор,

в понедельник —

трясу невинно

задом в шантане

под саксофон.

— Эй, детка, — раздался где-то в толпе голос, — ты забыла умыть физиономию перед номером? Стонешь как черномазая!

Заколыхался смех. Пуллици уставился на женщину многозначительным взглядом и сделал какой-то жест, видимо, веля кончать.

И дело моё —

моё,

а не ваше собачье,

что милей мне,

милей мне

цветной вагон… [2]

Мелодия оскользнулась, тишина резанула нервы.

По залу прокатился неровный гул, вспыхивая бранью то тут, то там. Бледные лица исказились и потемнели в гневе. Пуллици свился в узел от напряжения и тут же кивнул двум громилам, стоящим у входа.

Кто-то в первом ряду подскочил, и в сторону мисс Харпер полетел стакан.

— Ниггерская подпевала! — пролаял мужчина.

— Это просто музыка, вы, деревенщины!

— Вздёрнуть чёртову любительницу ниггеров! — пророкотал голос, и несколько человек резко повернули головы в сторону Тома. — Вместе с её мартышкой!

Зал ощерился кулаками и тростями. Пуллици и его вышибалы ворвались в первые ряды с дубинками. Цветные парочки поспешили к выходу под грохот опрокидывающихся столов.

Малютка Лил схватила Тома за рукав и потащила со сцены. Оглянувшись на мисс Харпер, Том увидел только блик в свете прожектора, и губы взорвались болью. Кровь наполнила рот солоноватым густым металлом, но он всё равно почувствовал осколки зубов, катающиеся под языком. Бутылка, прилетевшая ему в лицо, покатилась по полу.

Чьи-то руки — может, Мула и Тихони, или обоих, — потащили его к выходу, вот только за окнами свистки полиции уже слились в одну дрожаще-визгливую ноту. Двери распахнулись. Синие мундиры с дубинками ворвались в клуб вместе с холодными ночным воздухом. Том услышал, как вскрикнула Малютка Лил; охнул Мул, падая мешком; и следующий удар по лицу уже пришёлся не стеклом, а носом чьего-то ботинка.

Перед глазами поплыли пятна и отсветы.

(Взять бы этот

рассеянный трепет

солнца и звёзд на дне реки

и вплести в музыку.)

Проваливаясь во тьму, Том вдруг попытался нашарить корнет — где он? — но эту мысль унесло так же стремительно, как все последующие, сколько бы их ни было; они слились в радужную рябь, напоминавшую взбитую колёсами пену парохода на Миссисипи.

— А я говорил, эти ниггеры только и ждут, как бы забраться повыше!

Том оглянулся, увидев на фоне чёрного неба силуэт помощника капитана и гостя в смокинге. Вздрогнув, Том попятился:

— Нет, я просто…

— За борт его! — помощник капитана небрежно махнул рукой.

Двое матросов выросли будто из-под земли. Подхватили его под мышки и потащили.

— Поучись нотам у рыб, парень! — прохрипел насмешливый голос.

Рывок, свист ветра в ушах, и течение Миссисипи своей свинцовой тяжестью закружило Тома, сцапало за ноги и потянуло на дно, наполняя рот вязким илом. Очнулся он на бетонном полу, в тусклом свете лампочки, вместе с остальным бэндом. На запястьях наручники, весь рот в крови.

Никто не сказал ни слова.

Лязгнул ключ в замке, и в камеру вошёл дежурный офицер, с деланой ленцой похлопывая дубинкой по ладони.

— Выметайтесь. За вас внесён залог.

Том пошатнулся, выйдя из участка за остальными. Снаружи их уже ждал мистер Зик рядом со своим «Фордом». Он открыл им дверцу.

Мул с шишкой на лбу влез первым, постанывая, за ним Малютка и Тихоня.

Тома мистер Зик остановил:

— Ты уволен, парень. Чтоб я тебя больше не видел.

[1] «Flee, as a bird, to your mountain», 1840

[2] Вольный перевод «Tain’t Nobody’s Bizness If I Do», 1922