Читать онлайн "Фантастические рассказы"

«АТМОСФЕРА»

Меня зовут Лена. Я живу в Белгороде, мне четырнадцать, и у меня нет друзей. Совсем.

Я пишу это не для того, чтобы вызвать жалость. Просто это факт, как таблица Менделеева или то, что земля круглая. В моей школе сто двадцать семь человек. Сто двадцать шесть из них со мной не разговаривают. Ну, то есть как не разговаривают — здороваются, если мы сталкиваемся в коридоре. Но чтобы позвать куда-то, написать в мессенджере, спросить «как дела?» — нет.

Я сижу на последней парте у окна. Иногда я ловлю на себе взгляды, а потом слышу шепот: «Она странная». Я не обижаюсь. Наверное, так и есть.

Домой я прихожу в четыре. Мама на работе до семи. Папа приезжает еще позже. У меня есть ключи, своя комната и папина старая камера. Canon с дисками, еще те времена, когда снимали на диски. Папа отдал ее мне год назад и сказал: «Научишься — может, что-то и выйдет». Я не знаю, что именно должно выйти, но я научилась.

Я снимаю все подряд. Двор, облака, бездомных кошек, свои руки. Людей я не снимаю. Люди сложнее.

Объявление я увидела в среду.

Оно висело в коридоре первого этажа, приклеенное синим скотчем к стенду с расписанием. Обычный тетрадный листок, неровные буквы, выведенные фиолетовым фломастером:

«Требуется видео оператор для школьной танцевальной группы. Опыт не обязателен. Обращаться к Алине, 7″Б”. Срочно!»

Я стояла перед этим листком минут пять. Мимо проходили люди, толкали меня плечами, я даже не замечала. В голове стучало: «Опыт не обязателен. Опыт не обязателен».

Я сфотографировала объявление на телефон. Отошла на три шага. Вернулась, сфотографировала еще раз. Потом удалила оба фото. Потом снова сфотографировала.

Дома я смотрела на этот снимок полтора часа. Лежала на кровати, пялилась в экран и пыталась представить, как я подхожу к незнакомым людям и предлагаю им свои услуги. В горле появлялся ком, стоило только представить эту сцену.

«Привет, я Лена. Я умею снимать. Возьмите меня».

Нет. Дурацкий текст.

«Здравствуйте, я по объявлению. У меня есть камера».

Тоже не то.

Я переворачивалась с боку на бок, комкала подушку и ненавидела себя за эту трусость. А потом представила, что объявление снимут. Что придет кто-то другой — смелая, разговорчивая, правильная девочка, и они возьмут ее. А я так и останусь сидеть у окна до конца школы.

На следующий день после уроков я подошла к Алине.

Она стояла в холле у входа в столовую, окруженная тремя девочками. Я знала их всех в лицо — как знаешь лицá популярных людей, с которыми никогда не заговоришь. Алина — высокая, с длинными волосами, собранными в высокий хвост. Она всегда ходила так, будто опаздывает на поезд, но при этом успевает всех растолкать. Катя — поменьше, пухленькая, с веснушками и вечно жевательной резинкой во рту. Соня — худая, с острыми локтями и глазами навыкате. Женя — самая тихая из них, с короткой стрижкой и наушниками на шее.

Я подошла. Сердце колотилось где-то в горле.

— З-здравствуйте, — сказала я.

Алина повернулась. Ее взгляд скользнул по моему лицу, по дешевым кедам, по старой куртке, которую мама купила на рынке два года назад.

— Привет, — сказала она без интереса. — Ты к кому?

— Я по объявлению. Насчет оператора.

Тишина. Четыре пары глаз смотрят на меня. Катя перестала жевать. Женя сняла наушники. Соня прищурилась, будто оценивала, сколько я стою.

— У тебя есть камера? — спросила Алина.

— Есть. Папина старая, но хорошая. Canon.

— Снимать умеешь?

Я кивнула. Врать я не умела, но сейчас сказала правду. Снимать я действительно умела. Другое дело, что я снимала только пустоту.

— Покажи, — сказала Алина. — В среду в актовом зале, после шестого урока. Если нас устроит — работаешь у нас.

— А... оплата? — спросила я и сразу пожалела.

Девочки переглянулись. Катя прыснула в кулак. Соня закатила глаза. Но Алина вдруг улыбнулась — не насмешливо, а как-то по-доброму:

— А мы тебя чаем с булками будем поить. Идет?

Я не знала, шутит она или нет, но кивнула.

— Идет.

В среду я пришла в актовый зал за пятнадцать минут до назначенного времени. В зале было пусто, холодно и пахло пылью и старыми половицами. Я села на первый ряд, положила камеру на колени и стала ждать.

Они ворвались через пять минут — шумные, громкие, пахнущие улицей и фруктовой жвачкой.

— О, ты уже здесь! — крикнула Алина. — Клево. Давай, располагайся, мы сейчас разомнемся.

Они встали у зеркал. Я включила камеру.

— Начали! — скомандовала Алина, и девочки задвигались.

Я смотрела в видоискатель и забывала дышать. Они танцевали не идеально — сбивались, путали движения, спорили. Катя постоянно жевала, даже во время танца. Соня огрызалась на замечания. Женя молча делала свое дело, и у нее получалось лучше всех. Алина командовала, поправляла, злилась, хвалила.

Они были живые. Настоящие. Не такие, как я.

После тренировки Алина подошла ко мне, вытерла пот со лба и уставилась в экран камеры.

— Ну-ка, ну-ка, покажи, что наснимала.

Я протянула камеру. Она листала видео, хмурилась, кивала, а потом сказала:

— Слушай, а неплохо. Ракурсы интересные. Ты где училась-то?

— Сама.

— Сама? — она посмотрела на меня с другим выражением. — Круто. Ладно, берем тебя. Завтра в это же время. Будешь снимать нашу подготовку к концерту. Идет?

— Идет, — сказала я.

Катя подошла и сунула мне в руку жвачку.

— На, а то смотреть больно, как ты стоишь с каменным лицом. Расслабься, свои теперь.

Я сжала жвачку в кулаке. Свои. Она сказала «свои».

Домой я летела как на крыльях. Впервые за долгое время мне хотелось не зарыться в подушку, а прыгать и петь. Вечером я разглядывала жвачку в фантике и улыбалась.

Мама заметила.

— Что это с тобой? — спросила она, накрывая на стол. — Сияешь вся.

— Ничего, — сказала я. — Просто... познакомилась с девочками в школе.

Мама замерла с тарелкой в руках.

— С девочками? С какими?

— Из группы. Они танцуют. Я им помогаю — снимаю на камеру.

Папа отложил газету.

— Ленка, это же отлично! — сказал он. — А когда мы с ними познакомимся? Пригласи их в гости. Или в кафе сходите, я дам денег.

Я заерзала на стуле.

— Они очень занятые, пап. Репетиции каждый день, концерты скоро. Им не до гостей.

— Ну хоть фото покажи, — не отставала мама. — Как их зовут хоть?

— Алина, Катя, Соня и Женя. Фото потом как-нибудь. Я еще не обработала.

Мама и папа переглянулись, но промолчали. А я смотрела в тарелку и чувствовала, как горят щеки.

Дни понеслись как сумасшедшие.

Я ходила в школу, как все, но теперь после уроков у меня было дело. Я бежала в актовый зал, включала камеру и снимала. Я снимала их разминку, их ссоры, их идиотские танцы, когда они дурачились под попсу из телефона. Я снимала, как Катя вечно теряет заколки, как Соня злится на Алину, как Женя молча отрабатывает движения, пока остальные болтают.

А потом они начали таскать меня с собой.

— Ленка, пошли в столовую!

— Ленка, смотри, что Соня учудила!

— Ленка, держи камеру, мы сейчас будем прыгать в сугроб!

Я ходила за ними, как привязанная, и снимала, снимала, снимала. В моей голове больше не было пустоты. Она заполнилась ими. Их голосами, их смехом, их дурацкими шутками.

Однажды, когда мы сидели в столовой и Катя кормила меня своей булкой (у нее вечно были лишние, потому что мать собирала ей еду с запасом), Алина сказала:

— Слушай, а давай клип снимем? Настоящий.

— Какой клип? — спросила я.

— На нашу песню. Мы хотим выступать не только на школьных концертах, может, на городской конкурс заявимся. А для конкурса нужен клип. Сделаешь?

У меня внутри все сжалось.

— Я... я никогда не снимала клипы. Я только тренировки.

— Ну и что? — Катя хлопнула меня по плечу. — Ты же с нами. Придумаем что-нибудь.

— Мы доверяем тебе, Лен, — добавила Соня. Впервые за все время она сказала что-то не с сарказмом.

Женя просто кивнула и улыбнулась.

— Хорошо, — сказала я. — Я попробую.

Мы снимали три дня.

Первый день — на стадионе. Был конец марта, снег почти сошел, но ветер дул ледяной. Девочки танцевали в своих тонких кофтах, тряслись от холода, но не жаловались. Я лежала на холодной земле, ловила ракурсы, и пальцы у меня синели от холода. Но я не чувствовала холода. Я чувствовала только камеру и их.

— Ленка, ты как? — крикнула Алина между дублями. — Замерзла?

— Нормально.

— Иди сюда, грейся.

Она обняла меня, прижала к себе. От нее пахло духами и холодным воздухом. Я закрыла глаза и запомнила этот запах навсегда.

Второй день — в школе. Мы снимали в коридорах после уроков, пока не пришла уборщица тетя Зина и не прогнала нас.

— А ну брысь отсюда! Идите на улицу снимать.

Мы выбежали на улицу, смеясь до слез.

— Она нас запомнила, — хохотала Катя. — Теперь мы звезды местного масштаба!

— Ты и так за звездилась, — фыркнула Соня.

— А ты завидуй молча!

Я снимала их смех. Это были лучшие кадры.

Третий день — крыша гаража. Туда мы залезли тайком, через стройку. Женя боялась высоты, но молчала и лезла со всеми. Наверху дул сильный ветер, город лежал под нами как на ладони.

— Красотища! — закричала Алина. — Ленка, снимай! Снимай это!

Я снимала. Они танцевали на фоне заката, и ветер рвал их волосы, и солнце светило им в спины, и они были такие красивые, что у меня щипало глаза.

— Гениально! — крикнула я. — Супер!

Алина подбежала ко мне, чмокнула в щеку.

— Ты гениальна, Ленка. Без тебя бы ничего не вышло.

В тот вечер я шла домой и улыбалась в темноту. В моей груди все пело.

В субботу мы встретились в кафе, чтобы посмотреть черновой монтаж. Девочки купили блинов, напоили меня чаем, и мы сидели вокруг ноутбука, а я включала им кусочки.

— Офигеть, — сказала Соня, когда увидела кадры на стадионе. — Я реально так круто выгляжу?

— Ты выглядишь как лось, — заявила Катя. — А я — богиня.

— Заткнитесь обе, — шикнула Алина. — Ленка, дай посмотреть нормально.

Я нажала play. Они смотрели молча. Когда клип закончился, в комнате повисла тишина. Я занервничала.

— Ну как?.. — спросила я тихо.

Алина повернулась ко мне. Глаза у нее были странные.

— Лена, это гениально. Ты гений.

— Мы выложим это в сеть, — сказала Катя. — И станем знаменитыми.

— А Ленку у нас украдут, — добавила Женя. И улыбнулась.

Я засмеялась. Впервые за долгое время я смеялась по-настоящему.

— Никто меня не украдет, — сказала я. — Я с вами.

Домой я вернулась в одиннадцатом часу. В прихожей горел свет — мама ждала.

— Задержалась, — сказала она. Не осуждающе, просто констатируя факт.

— С девочками. Монтировали клип.

— С девочками? Это которые из группы?

— Ага.

Мама помолчала, вытирая руки полотенцем.

— Лен, мы с папой так и не видели твоих подруг. Ни одной фотографии, ни одного видео. Ты нам хоть покажешь, с кем ты время проводишь? Мы беспокоимся.

Я замерла.

— Покажу. Просто времени нет. Они занятые.

— Лена, — сказала она тихо. — Мы хотим посмотреть и взяла камеру.

Я смотрела, как она включает режим просмотра. Как листает видео.

На экране был пустой актовый зал, залитый солнцем. Никого.

Пустой стадион. Ветер гоняет прошлогодние листья. Никого.

Пустая школьная лестница. Пустые коридоры. Пустая крыша гаража с видом на закат.

Ни одной девочки.

Мама пролистывала кадр за кадром. Ее лицо становилось все печальнее. Потом она подняла на меня глаза.

— Лена... — голос у нее дрогнул. — А где они?

Я смотрела на экран. На пустой актовый зал, где четыре девочки разминались у зеркал. На пустой стадион, где мы снимали клип три дня подряд. На пустую крышу, где они обнимали меня и кричали «гениально».

Я открыла рот, но не смогла произнести ни слова.

В комнате было тихо. Только ветер стучал веткой по стеклу. Где-то далеко лаяла собака. Мама смотрела на меня, и в ее глазах была такая боль, что мне захотелось провалиться сквозь землю.

— Я... — начала я. — Они были... они здесь...

Мама положила камеру на стол. Осторожно, будто та была сделана из стекла. Подошла ко мне, обняла. Я чувствовала, как дрожат ее руки.

— Леночка, — прошептала она. — Леночка, девочка моя...

Я не плакала. Я просто сидела и смотрела в одну точку. Где-то внутри меня рушился мир, который я строила целый месяц.

Потом мама ушла. Наверное, звонить папе. Наверное, думать, что делать дальше. А я осталась одна.

Я сидела очень долго. А потом включила камеру. Навела на пустой угол комнаты.

— Привет, девчонки, — сказала я в тишину. — Давайте еще дубль. Для истории.

На экране кто-то дружно засмеялся. Они стояли в ряд. Алина поправляла хвост. Катя сунула жвачку за щеку. Соня закатила глаза. Женя улыбнулась мне — своей милой улыбкой.

— Готовы? — спросила я.

— Погнали! — крикнула Катя.

Я улыбнулась и нажала запись.

Глава 2

"ПРОЗРАЧНЫЙ МАЛЬЧИК"

Марка никто не любил.

Это не было громкой травлей — его не запирали в туалете, не писали гадости на парте, не подкарауливали после школы. Всё было тише и потому страшнее. Марка просто не замечали.

Иногда ему казалось, что он становится прозрачным. Буквально. Если долго сидеть на последней парте и не разговаривать, сквозь ладони начинает просвечивать стул. Но это, наверное, просто казалось.

В классе он сидел у окна, на самой последней парте, и это место никто никогда у него не оспаривал. Не потому, что боялись, а потому, что оно само собой считалось «маркиным». Как будто он был частью мебели — вроде шкафа с табличками или старого глобуса, на который все давно перестали смотреть.

Учителя вызывали его редко. Если Марк тянул руку — а он тянул, потому что знал ответы, — взгляд скользил мимо, останавливался на ком-то другом. «Садись, Марк, в другой раз». А когда не тянул, его могли спросить лишь затем, чтобы поставить двойку за невыученное.

— Опять ты витаешь в облаках, Марк, — вздыхала математичка, ставя жирную единицу в журнал. — Соберись уже.

Марк собирался. Но его всё равно никто не слышал.

На переменах он сидел за той же партой и читал. Не нарочно, не для того, чтобы показать, какой он умный, — просто ему нравилось. Одноклассники проходили мимо, иногда задевая рюкзаком, иногда бросая:

— Вечно ты торчишь тут, как сыч.

Никто не сказал бы, что Марк плохой. Просто он был никакой. Пустое место. Прозрачный человек.

Иногда, когда в классе никого не было, Марк разговаривал со звёздами. Точнее, с картой звёздного неба, которая висела над доской. Он знал все созвездия, все мифы, все названия. Карта не отвечала, но Марку казалось, что она слушает.

Однажды, когда он в сотый раз рассматривал Ориона, ему почудилось, что одна звезда на карте мигнула. Прямо как настоящая. Марк протёр глаза — звезда горела ровно, желтовато, как всегда.

«Показалось», — решил он.

Дома было не лучше.

Мать приходила с работы поздно, уставшая, раздражённая. Марк старался не попадаться ей на глаза, потому что каждое его появление вызывало у неё вздох — тяжёлый, как камень.

— Опять сидишь в телефоне? — говорила она, даже не взглянув. — Лучше бы посуду помыл.

Посуда всегда была помыта. Пол — подметён. Уроки — сделаны. Но мать этого не замечала. Для неё Марк был просто тенью, которая живёт в соседней комнате и создаёт лишний шум.

Отец ушёл, когда Марку было семь. С тех пор мать словно держала на него обиду — за то, что он остался, что похож на отца, что дышит.

Иногда Марк думал: а что будет, если он исчезнет совсем? Станет по-настоящему прозрачным? Заметят? Увидят пустоту за партой? Услышат тишину в его комнате?

Ему казалось, что нет.

По ночам он смотрел в окно на настоящее звёздное небо и шептал:

— Эй, там, наверху. Вы меня видите?

Звёзды молчали. Но однажды — в ночь на первое апреля — ему показалось, что Полярная звезда мигнула два раза. Как будто ответила.

Всё изменилось в апреле.

В класс пришла новенькая. Её звали Лера, и она появилась в середине четверти — высокая, с косичкой, перехваченной ярко-жёлтой резинкой, и с таким открытым лицом, что на неё невозможно было не смотреть.

Учительница представила её, показала на свободное место — рядом с Марком.

— Садись пока туда, Лера. Потом разберёмся.

Лера села, и Марк вжался в стену, ожидая, что сейчас она, как и все, отодвинется, поставит сумку между ними, возведёт невидимую стену.

Но Лера не отодвинулась. Она повернулась и сказала:

— Привет. А что мы проходим?

Марк растерялся. На него смотрели. Прямо. В глаза.

— Э-э... дроби, — выдавил он. — Смешанные числа.

— О, я их терпеть не могу, — вздохнула Лера. — Объяснишь потом, если время будет?

Она улыбнулась и отвернулась к доске.

А Марк сидел и смотрел на жёлтую резинку в её волосах. В груди что-то шевельнулось. Что-то, чего он не чувствовал очень давно.

И в этот момент звезда на карте над доской мигнула снова. Но Марк не заметил — он смотрел на Леру.

С этого дня всё пошло по-другому.

Лера не делала ничего особенного. Просто разговаривала с Марком как с обычным человеком. Просила ручку, если забывала свою. Спрашивала, что задали. Иногда, когда на перемене он читал, заглядывала в книгу и говорила: «О, я это тоже читала. Круто, да?»

И Марк начал разговаривать. Сначала односложно, потом всё смелее. Оказалось, что Лере интересно слушать про книги, про то, как Марк собирает модели кораблей из спичек, про то, что он знает все созвездия и может показать Полярную звезду.

— Покажешь? — спросила Лера. — Прямо на небе?

— Ну... да, — Марк покраснел. — Если за город выехать, там видно.

— Давай как-нибудь съездим. Я скажу родителям.

Марк не поверил. Так не бывает. С ним такого не бывает.

Но Лера действительно сказала. И действительно поехала.

В ту субботу вечером они стояли на пригорке за городом, и Марк показывал на небо:

— Вот это Большая Медведица. Видишь ковш? А если от крайней звезды провести линию вверх, там Полярная.

— Вижу! — Лера подпрыгнула. — Ой, как здорово! А это что?

— Это Лебедь. А это Лира.

Она слушала, открыв рот, а Марк чувствовал, как в груди распускается что-то тёплое, огромное, как этот звёздный купол.

Вдруг Лера замерла.

— Смотри! — прошептала она. — Звезда падает!

Марк поднял голову. По небу действительно скользнула яркая точка, оставляя за собой серебристый след.

— Загадай желание! — крикнула Лера и закрыла глаза.

Марк закрыл тоже. Он загадал, чтобы это не кончалось. Чтобы Лера всегда была рядом. Чтобы его наконец заметили.

Когда он открыл глаза, ему показалось, что падающая звезда изменила траекторию и полетела прямо к нему. Но это, конечно, был просто свет фар проезжающей машины.

— Знаешь, — сказала Лера, — а я ведь тебя сразу заметила. В первый же день.

— Почему?

— Не знаю. Ты сидел у окна, и на тебя падал свет. Такой красивый свет, золотистый. Я подумала: интересно, что это за мальчик, который светится?

Марк улыбнулся. Никогда в жизни он не слышал о себе ничего подобного.

В понедельник Лера подошла к классной руководительнице и сказала, что Марк отлично разбирается в астрономии и мог бы сделать доклад на тему «Созвездия весеннего неба».

— Марк? — удивилась та. — Ну... хорошо, пусть попробует.

Марк пробовал неделю. Он сделал презентацию, распечатал карты звёздного неба, выучил всё наизусть.

И каждую ночь ему снились звёзды. Они кружились вокруг него, шептали что-то на неведомом языке, и одна звезда — самая яркая, похожая на Полярную — опускалась к нему на ладонь и грела, как маленькое солнце.

Когда он просыпался, ладонь ещё хранила тепло.

Когда Марк вышел к доске, в классе зашумели:

— О, Марк выступает! — Да ладно, что он может? — Сейчас уснём все.

Лера шикнула на них, и стало тише.

Марк начал говорить.

Сначала голос дрожал. Потом он поймал взгляд Леры — она кивала, улыбалась, подбадривала — и вдруг перестал бояться. Он говорил про звёзды, про то, как древние мореплаватели находили путь по небу, про то, что самая яркая звезда весной — Вега, и что если долго смотреть, можно увидеть, как она мерцает разными цветами.

— А ещё, — сказал Марк, — есть легенда, что у каждого человека есть своя звезда. Она зажигается, когда человек рождается, и гаснет, когда он уходит. И если человек совсем один, его звезда светит ярче всех, чтобы кто-нибудь обязательно заметил.

В классе стало очень тихо.

— А у тебя какая? — спросил вдруг Димка с первой парты.

Марк задумался. Он никогда не думал об этом.

— Наверное, Полярная, — сказал он. — Она всегда на месте. На неё можно ориентироваться. Она никуда не уходит.

И в этот момент случилось то, чего никто не ожидал.

С карты звёздного неба, висевшей над доской, сорвалась маленькая искорка. Она описала дугу в воздухе и опустилась Марку на плечо. На долю секунды все увидели крошечную звезду — она сияла тёплым золотым светом, и от неё исходило такое сияние, что у всех защипало глаза.

А потом звезда исчезла.

— Ничего себе, — выдохнул кто-то.

— Это спецэффекты? — спросил Димка.

— Это... — Марк не знал, что сказать. Он только чувствовал тепло на плече. Точно такое же, как во сне.

Лера смотрела на него круглыми глазами.

— Ты что, волшебник? — спросила она шёпотом.

— Нет, — ответил Марк. — Просто... наверное, моя звезда решила поздороваться.

Класс взорвался. Все заговорили одновременно, перебивая друг друга. Кто-то требовал повторить, кто-то кричал, что это фокус, кто-то просто смеялся от удивления.

А Марк стоял у доски и чувствовал, как в груди разрастается что-то тёплое и большое. Он посмотрел на карту — Полярная звезда на ней сияла чуть ярче, чем обычно. Или ему опять показалось?

После урока его окружили. Спрашивали, где он узнал, просили показать ещё что-нибудь, трогали за плечо — там, куда упала звезда.

— А нас так научишь? — спросила Катя, которая раньше даже не смотрела в его сторону.

— Я не знаю... — растерялся Марк. — Это не я. Это само.

— Ладно прикалываться, — Димка хлопнул его по плечу. — Ты крутой, Марк. Реально крутой. Пойдём в столовку вместе?

Марк кивнул. Он шёл по коридору, окружённый одноклассниками, и чувствовал себя странно. Страшно. Хорошо.

Вечером мать заглянула в его комнату.

— Что это тебе сегодня звонили? Телефон разрывался.

— Одноклассники, — сказал Марк. — По делу.

— По делу? — мать удивилась. Ей никто никогда не звонил «по делу». — Какое у тебя может быть дело?

Марк помолчал, а потом сказал:

— Мам, а ты знаешь, что Полярная звезда на самом деле тройная?

— Чего?

— Три звезды в одной. Если в телескоп смотреть — видно. И ещё... мне кажется, у меня с ней особая связь.

Мать смотрела на него и, кажется, видела впервые. Не как на тень, не как на обузу, а как на... своего ребёнка. Странного, непонятного, но своего.

— Ты... откуда знаешь?

— Я много чего знаю, мам. Просто ты никогда не спрашивала.

Она хотела что-то сказать, но передумала. Подошла, села на край кровати и вдруг обняла его. Впервые за много лет.

— Прости, — сказала она тихо. — Я была... я не замечала. Думала, ты сам по себе, а ты вон какой... со звёздами разговариваешь.

Марк замер. Потом медленно обнял её в ответ.

— Ничего, мам. Главное, что теперь замечаешь.

За окном зажглись первые звёзды. Одна из них — самая яркая, почти у самого горизонта — мигнула три раза подряд.

Марк улыбнулся.

На следующий день Марк шёл по коридору, и ему кивали. Кто-то улыбнулся. Кто-то сказал: «Привет, Марк!».

Он шёл и думал: оказывается, чтобы тебя заметили, не нужно становиться кем-то другим. Нужно просто однажды заговорить. И найти того, кто услышит первым. И, наверное, немного помочь звёздам.

В класс он вошёл с улыбкой. За партой уже сидела Лера. На карте над доской Полярная звезда сияла ровным золотым светом — и Марк точно знал, что это не игра света.

— Ну что, звездочёт? — Лера протянула ему жвачку. — Готов к новым открытиям?

Марк сел рядом, и солнце из окна упало прямо на его руки. На плече всё ещё хранилось тепло — маленькое напоминание о том, что он не один.

— Готов, — сказал он. — А ты мне поможешь?

— Куда ж я денусь.

Лера улыбнулась, и Марк вдруг понял, что она — тоже чья-то звезда. Может быть, его.

— Слушай, — сказал он. — А хочешь, сегодня после уроков покажу тебе, где находится туманность Андромеды? Её даже в бинокль видно.

— Хочу, — кивнула Лера. — А можно я подружек позову?

Марк задумался на секунду, а потом улыбнулся.

— Можно. Пусть приходят. Звёзд на всех хватит.

И это было лучше всякого волшебства.

Хотя волшебство тоже было. Оно жило теперь у Марка на плече — маленькая невидимая звезда, которая грела и напоминала: даже если кажется, что ты один, кто-то на небе смотрит именно на тебя.

Глава 3

"ПОСЛЕДНИЙ ФИЛЬТР"

За час до полуночи Лена закончила обрабатывать фото.

Сорок семь снимков. Три часа работы. Два гигабайта исходников. И один идеальный кадр, который через пять минут увидят её подписчики.

Она смотрела на результат и улыбалась. Свеча на заднем плане давала ровно столько света, сколько нужно, чтобы скрыть мелкие морщинки у глаз. Поза — естественная, будто муж поймал момент, пока она читала книгу. Книга, кстати, была настоящая — Бродский, томик в мягкой обложке, купленный специально для этой съёмки.

«Вечер с любимым поэтом», — подписала она.

Никакого мужчины в кадре не было. Но подписчики дорисуют сами. Они всегда дорисовывают.

Лена нажала «опубликовать» и отложила телефон.

В комнате было тихо. Только часы тикали на стене да где-то за стеной работал телевизор у соседей. Скоро сорок пять. Сорок пять лет, а она сидит одна в трёхкомнатной квартире и выдумывает себе жизнь, которой нет.

Из детской донёсся шорох.

— Мам, — сонный голос Миши, — ты ещё не спишь?

— Спи, малыш, — отозвалась она. — Я скоро.

Миша скоро десять. Хороший мальчик, добрый, умный. Спрашивал недавно: «Мам, а почему у нас нет папы?». Она ответила: «Потому что мы с ним не сошлись характерами». Врала. Они не сошлись жизнями. Он хотел жить, а она хотела, чтобы он жил так, как она скажет. Разбежались.

С тех пор прошло восемь лет. И никого

Утром она проснулас. Телефон разрывался: лайки, комментарии, репосты. Вчерашнее фото набрало три тысячи сердечек. «Какая красивая», «Вы замужем?», «Срочно нужен такой вечер».

Лена листала комментарии и чувствовала, как внутри разрастается знакомая пустота.

— Мам, а сегодня мы пойдём гулять? — Миша стоял в дверях, лохматый, в пижаме с динозаврами.

— Конечно, — улыбнулась она. — Куда хочешь?

— В парк. На аттракционы.

— Договорились.

Она отложила телефон, пошла готовить завтрак. Но краем глаза всё время косилась на экран: ещё один лайк, ещё один комментарий. Её там любят. Там — да.

А здесь — только Миша и тишина.

Вечером, когда сын уснул, Лена снова взялась за телефон.

Приложение «Окна» выскочило само — оно всегда выскакивало, когда она листала ленту. «Знакомства без границ», «Твоя вторая половинка рядом», «Найди любовь за один клик».

Она листала анкеты уже час. Мужчины смотрели с экранов, улыбались, писали шаблонные приветствия. «Привет, как дела?», «Ты очень красивая», «Что ищешь?».

Она отвечала вежливо, иногда поддерживала разговор, но каждый раз, закрывая чат, чувствовала одно и то же: не то. Не он. Не тот, кто нужен.

— Лена, — сказала она себе в зеркало. — Ты ищешь принца в приложении для быстрых знакомств. Ты серьёзно?

Зеркало молчало. Оно только отражало женщину с идеальным макияжем и грустными глазами.

Через неделю она получила сообщение, от которого всё изменилось.

«Здравствуйте. Я вижу вас не в первый раз. Вы не такая, как другие. Может быть, встретимся?»

Лена скользнула взглядом по аватарке. Обычный мужчина, лет сорок пять, симпатичный, с умными глазами. Ничего особенного.

Но что-то заставило её ответить.

— Здравствуйте. А где вы меня видели?

Ответ пришёл через минуту.

«Везде. Вы очень фотогеничны».

Она усмехнулась. Типичный подкат. Но продолжила разговор.

— А чем вы занимаетесь?

«Я программист. Работаю с нейросетями. Создаю фильтры».

— Какие фильтры?

«Разные. Для фото, для видео. Есть один особенный. Я бы хотел вам показать».

Лена заинтересовалась.

— Покажите.

«Это нельзя показать в чате. Нужно встретиться. Я понимаю, как это выглядит, но обещаю — вы не пожалеете».

Она подумала. Миша завтра уезжает к бабушке на выходные. Вечер свободен.

— Хорошо. Давайте встретимся.

Они встретились в кафе на Патриарших.

Его звали Денис. В жизни он был таким же, как на фото: спокойный, уверенный, с лёгкой сединой на висках. Заказал кофе, говорил мало, слушал внимательно.

— Я следил за вами в сети, — признался он без стеснения. — Полгода.

— Это жутковато звучит, — нахмурилась Лена.

— Наверное. Но я не преследователь. Я исследователь.

— Чего?

— Людей. Точнее, их масок.

Он достал планшет, открыл приложение.

— Смотрите. Это ваши фото за последний год.

На экране замелькали снимки. Лена на фоне заката, Лена с книгой, Лена в ресторане, Лена в парке, Лена дома. Сотни фотографий, которые она выкладывала в сеть.

— Красиво, правда? — спросил Денис.

— Да, — осторожно ответила она.

— А теперь смотрите.

Он нажал кнопку, и изображения начали меняться. Сначала незаметно, потом всё сильнее. Исчезал идеальный свет, пропадали фильтры, смывался макияж. Лена на фото становилась старше, уставшее, обычнее.

— Это моя программа, — сказал Денис. — Она снимает все слои фотообработки. Показывает то, что остаётся, если убрать фильтры.

Лена смотрела на экран и не узнавала себя. Женщина на фото была красивой. Но другой красотой — настоящей, живой, с морщинками у глаз и усталым взглядом.

— Зачем вы это сделали? — тихо спросила она.

— Чтобы вы увидели то, что вижу я.

— И что вы видите?

Денис посмотрел ей прямо в глаза.

— Женщину, которая очень хочет быть любимой. Которая прячется за маской идеальности, потому что боится, что настоящую не примут. Которая достойна гораздо большего, чем лайки в интернете.

У Лены защипало в глазах.

— Откуда вы...

— Я программист, — улыбнулся он. — Я вижу алгоритмы. А вы — не алгоритм. Вы живая.

Они встречались месяц.

Денис не был принцем на белом коне. Он был обычным мужчиной с необычным даром — видеть людей без масок. Он не делал комплиментов её фото, не просил новых снимков. Он просто был рядом.

— А почему ты вообще решил со мной встретиться? — спросила Лена как-то вечером.

— Потому что ты — последняя, — ответил он.

— В смысле?

— Я создал фильтр, который снимает фильтры. И проверил его на тысячах фотографий. Почти все под ними — пустота. Маски, за которыми ничего нет. Просто картинки, просто образы.

Он взял её за руку.

— А под твоими масками — человек. Живой, настоящий, которого я полюбил. Ты — последний фильтр, за которым я нашёл правду.

Лена молчала. А потом спросила:

— А если я сниму маску? Совсем?

— Тогда я увижу тебя. И никуда не уйду.

Через полгода они поженились.

На свадьбе было немного людей: мама Лены, бабушка с Мишей, пара друзей Дениса. Лена была без макияжа. Впервые за много лет.

— Ты красивая, — сказал Денис перед загсом.

— Я знаю, — улыбнулась она.

Миша вручил им букет и спросил:

— А теперь ты мой папа?

Денис посмотрел на Лену. Она кивнула.

— Теперь я твой папа, — сказал он и подхватил мальчика на руки.

Вечером Лена зашла в свой аккаунт. Тысячи фотографий, миллионы лайков, сотни комментариев. Всё это было когда-то так важно.

Она написала последний пост:

«Дорогие мои. Я ухожу из соцсетей. Не потому, что обиделась или разочаровалась. Просто я нашла то, что искала. И это оказалось не в телефоне.

Будьте счастливы. По-настоящему. Без фильтров».

Нажала «опубликовать», выключила телефон и убрала его в ящик стола.

В комнате пахло пирогом, который они пекли с Мишей. Денис читал книгу в кресле. Сын возился с конструктором на полу.

— Мам, — позвал Миша, — а пойдём завтра в парк?

— Пойдём, — ответила она. — Обязательно пойдём.

За окном зажигались огни вечернего города. А ей было тепло и спокойно.

Потому что последний фильтр, который она искала всю жизнь, оказался не в телефоне.

Он был рядом.

Эпилог. Через год

Денис всё ещё работал над своими программами.

Однажды он показал Лене новый проект.

— Смотри, — сказал он. — Это фильтр, который показывает сущность человека. Если навести камеру телефона на человека — видишь его настоящего. Того, кто под маской.

— И зачем это? — спросила Лена.

— Чтобы люди не тратили жизнь на пустоту. Чтобы искали друг друга — настоящих.

Лена посмотрела на экран. Там, в списке тестировщиков, была знакомая фамилия.

— Это я? — удивилась она.

— Ты первая, — кивнул Денис. — Ты — мой эталон.

Она улыбнулась и обняла его.

А за окном светило солнце, Миша гонял мяч во дворе, и жизнь была обычной.

Самой лучшей на свете.

-

Глава 4

Рассказ посвящается всем мамам. Автор

"МАМА"

Я просыпаюсь от запаха блинов.

Этот запах я узнаю из тысячи. Тонкий, ванильный, с лёгкой горчинкой — она всегда добавляла чуть-чуть соды, «чтоб пышнее были». Я лежу с закрытыми глазами и улыбаюсь. Ещё минуту можно поваляться, пока не позовут.

— Подъём, соня! — слышу я из кухни. — Блины стынут!

— Слышишь? Мама зовёт, — шепчет мне в плечо Катя, жена. — Вставай давай, а то мне достанется.

Она смеётся, выбирается из-под одеяла и идёт в душ. А я ещё минуту нежусь, прислушиваясь к голосам из кухни. Мама напевает что-то старинное, гремит посудой. Иногда я ловлю себя на мысли, что это самый лучший звук на свете.

Встаю, натягиваю футболку и иду на кухню.

Она в своём любимом цветастом халате. Волосы собраны в небрежный пучок, на ногах тапки с помпонами.

— Доброе утро, мам.

— Какое доброе, ты на часы смотрел? — она кивает на настенные. — Одиннадцатый час! Проспишь всю жизнь.

— Выходной же.

— А у жизни выходных не бывает, — она наливает себе чашечку кофе. — Ешь давай. Мёд в банке, масло достала.

Из ванной выходит Катя, мокрая, завёрнутая в полотенце, чмокает меня в макушку и улыбается маме.

— Доброе утро, Клавдия Ивановна! — она улыбается. — Опять блины? Я же говорила, что сама могу.

— Сиди уж, — отмахивается мама. — Мы с сыном вчера прекрасно и сами справились. Ты сегодня на смену?

— Нет, сегодня выходной. А вечером Ленка приедет, помните?

— Как не помнить, — мама оживляется. — Леночка! Давно не виделись. Надо будет что-то вкусненькое приготовить. Давайте съездим в магазин, а то в холодильнике шаром покати.

— Давайте, — соглашаюсь я. — Часа через два поедем?

— Поедем, — кивает мама. — А ты пока доедай.

Через два часа мы уже паркуемся у супермаркета. Мама всё контролирует:

— Так, берём мясо для шашлыка, овощи, зелень, сыр... Лена же любит тот, с плесенью?

— Любит, — подтверждает Катя с заднего сиденья.

— Дорогой только, — вздыхает мама. — Но ради Леночки не жалко.

В магазине Катя берёт тележку и уверенно ведёт нас по рядам. Я иду следом.

— Смотри, какие помидоры! — Катя останавливается у прилавка. — Берём, не пожалеем. А огурцы... эти бери, они хрустящие.

Катя трогает каждый плод, нюхает, придирчиво осматривает. Продавщица смотрит с улыбкой.

— Хорошая у вас мама, — говорит она Кате. — Заботливая.

— Да, — улыбается Катя. — Золотая.

Мы набираем полную тележку. Мама всё время ворчит, что цены выросли, что раньше было лучше, что нынешняя молодёжь не умеет выбирать продукты. Я слушаю и улыбаюсь. Это её обычное ворчание, родное, тёплое.

Дома мы готовим весь день. Мама командует на кухне, Катя выполняет, я помогаю нарезать овощи. Из комнаты доносится музыка — мама поставила свою любимую музыку.

— Лена говорила, во сколько приедет? — спрашивает мама, в который раз.

— К шести обещала, — отвечает Катя.

— Значит, к семи, — усмехается мама. — Вечно она опаздывает. Помню, в институте мы её вечно в гости дожидались. И на занятия опаздывала.

— Мам, ты же с нами не училась, — удивляюсь я.

— А, да, — мама на секунду замирает. — Это мне Лена рассказывала.

Я не придаю значения. Мы продолжаем готовить.

Лена приезжает без четверти семь. Звонок в дверь, я открываю, и она влетает в прихожую с огромным пакетом, бутылкой вина и чемоданом.

— Простите, простите, пробки! — тараторит она, обнимая меня. — Катя! Клавдия Ивановна!

Мама выходит из кухни, вытирая руки о фартук.

— Леночка! — она раскрывает объятия. — Давно не виделись! Дай-ка я на тебя посмотрю. Похудела? Совсем не ешь?

— Ем, Клавдия Ивановна, ем, — смеётся Лена. — Ах как у вас пахнет! Что готовите?

— Всё, что ты любишь, — мама приглашает её на кухню. — Иди, иди, сейчас пробовать будешь.

Мы садимся за стол. Накрыто всё по-праздничному: салаты, горячее, закуски. В центре — большое блюдо с шашлыком.

— Ну, с приездом! — поднимает бокал Катя.

— Спасибо, что не забываете старую подругу, — Лена чокается. — Клавдия Ивановна, за ваше здоровье!

Мама смущённо машет рукой, но в глазах радость.

Вечер летит незаметно. Мы вспоминаем институт, общих знакомых, смешные истории. Лена рассказывает про свою работу, Катя — про наши планы на лето. Мама вставляет свои комментарии, иногда невпопад, но это никого не смущает.

— А помните, Клавдия Ивановна, как вы нас пирожками кормили на сессии? — Лена закатывает глаза. — Мы тогда чуть не умерли с голоду, а вы пришли с целым пакетом!

— Помню, — улыбается мама. — Вы такие худые были, страшно смотреть. А сейчас вон какие красавицы.

— Это вы нас выходили, — Лена чокается с нами снова.

Время близится к полуночи. Катя начинает клевать носом.

— Я, наверное, спать пойду, — зевает она. — Вы как?

— Иди, — говорю я. — Я ещё посижу.

Катя целует меня, обнимает Лену и уходит в спальню.

Мы перебираемся в гостиную. Я приношу подушки и одеяло, раскладываю диван. Мама садится в своё любимое кресло, берёт вязание.

— Ну, рассказывай, Леночка, — говорит она. — Как ты там, одна в своей Москве?

Лена забирается на диван с ногами, укутывается пледом.

— Да по-разному, Клавдия Ивановна. Работа, заботы... Иногда так выматываюсь, что ни на что сил нет.

— Тяжело одной, — вздыхает мама. — Замуж-то когда?

— Клавдия Ивановна! — смеётся Лена. — Ну вот как вы всегда в точку?

— Я ж как мать тебе, — улыбается она. — Мне положено.

Я сижу в кресле напротив, слушаю их разговор и сам начинаю клевать носом.

— Иди спать, сынок, — замечает мама. — Мы с Леночкой ещё пошепчемся.

— Точно? — сомневаюсь я.

— Иди-иди. Мы тут по-женски поговорим.

Я ухожу в спальню. Катя уже спит. Я ложусь и проваливаюсь в сон почти мгновенно.

Сколько времени прошло — не знаю. Сквозь сон слышу приглушённые голоса из кухни. Лена смеётся, мама что-то рассказывает. Иногда они замолкают, потом снова начинают говорить. Я улыбаюсь во сне и снова засыпаю.

Утро начинается с запаха блинов.

— Подъём, соня! — слышу я из кухни. — Блины стынут!

Катя рядом со мной ворочается, мычит что-то недовольное и снова зарывается в подушку.

Я встаю, натягиваю футболку и выхожу.

На кухне Лена сидит за столом с чашкой чая, закутанная в плед. Вид у неё уставший, но довольный.

— Доброе утро, — зеваю я.

— Доброе, — улыбается Лена. — А мы с Клавдией Ивановной до трёх ночи проболтали. Я столько про вашу семью узнала!

— Да ладно? — сажусь за стол.

— Ой, — мама машет рукой. — Старую болтушку слушать — только время терять.

— Не говорите так, — Лена качает головой. — Я так давно не разговаривала по душам. Спасибо вам.

Мы завтракаем. Лена рассказывает, как они с мамой обсуждали её женихов, мои детские выходки и Катины пирожки. Мама смущается, но видно, что ей приятно.

— Какие планы на сегодня? — спрашиваю Лену.

— Да мне сегодня вечерним поездом обратно. Так что часа до трёх-четырёх у вас есть.

— Отлично, — Катя выходит из спальни заспанная, но довольная. — Может, погуляем сходим?

— Давайте, — соглашается Лена. — Клавдия Ивановна, вы с нами?

— Ой, нет, — мама качает головой. — Я старая уже по паркам гулять. Посижу дома, вяжу. Идите, молодёжь.

Мы собираемся, одеваемся.

— Ключи взял?

— Взял, мам.

— Телефон заряжен?

— Заряжен.

— Ну идите. Леночка, ты это... приезжай чаще. Я всегда рада.

Лена обнимает её крепко.

— Обязательно, Клавдия Ивановна. Обязательно.

Мы выходим. Солнце, ветер, город шумит где-то вдалеке.

— Какая она у тебя замечательная, — говорит Лена. — Я так по ней скучала. Спасибо, что позвали.

Я улыбаюсь и беру её под руку.

Мы гуляем часа три. Парк, утки, кофе, разговоры обо всём на свете. Катя фотографирует нас, Лена строит рожицы. Всё как в старые добрые времена.

Потом провожаем Лену на вокзал. Объятия, обещания звонить и видеться чаще.

— Береги маму, — говорит она мне на прощание. — Она у тебя золото.

— Знаю, — отвечаю я.

Возвращаемся домой уже к вечеру. Открываю дверь, кричу:

— Мам, мы дома!

Тишина.

Прохожу в гостиную. На диване лежит свёрнутое одеяло — Ленино. На столе чашки из-под ночного чая. Всё на своих местах, но тихо. Слишком тихо.

Включаю свет и прохожу все комнаты. Все мониторы выключены.

Вдруг телефон в кармане вибрирует. СМС.

Достаю, смотрю на экран.

«Уважаемый абонент, услуга "Виртуальный мир" временно приостановлена в связи с отсутствием предоплаты. Для восстановления доступа к персональному пространству "Мама" пополните счёт в течение 24 часов.

С уважением, ваш оператор цифровых сервисов».

Глава 5

"МАЛЬЧИК КОТОРЫЙ В МЕТРО СОБИРАЛ ИСТОРИИ."

Раннее утро. Метро. Я опоздал. Совсем чуть-чуть, на какую-то секунду, но двери вагона захлопнулись прямо перед моим носом. Поезд дёрнулся и уехал, оставив меня на платформе с чувством глухой злости на весь мир.

— Чёрт! — вырвалось у меня. Эхо заметалось под сводами станции. Перрон был пустой. Я отошёл от края платформы, прислонился к колонне и достал телефон. Три минуты до следующего. Три минуты, которых у меня нет. Шеф и так уже звонил вчера, предупреждал, что если ещё раз опоздаю — вычтет из зарплаты.

— Не беспокойтесь. Сейчас приедет другой. И вы успеете на работу.

Я поднял глаза. Рядом, у той же колонны, стоял мальчик. Лет двенадцати, не больше. Обычная куртка, обычная шапка, обычный рюкзак за спиной. А глаза — необычные. Слишком спокойные для его возраста. Слишком внимательные.

— А ты что тут делаешь? — спросил я, убирая телефон. — В школу не опоздаешь?

Он улыбнулся.

— Я не в школу. Я тут собираю истории.

— Истории? — не понял я. — Какие истории?

Мальчик посмотрел вдоль платформы, туда, где подходили люди в ожидании поезда.

— Хотите, покажу?

Подошёл поезд. Двери открылись, хлынул народ. Мальчик шагнул внутрь и обернулся на меня.

— Идёмте. Обещаю, будет интересно.

Я замялся на секунду. Но любопытство пересилило и я вошёл в вагон.

— Присаживайтесь, — сказал мальчик, усаживаясь у окна.

— Смотрите.

Он кивнул на женщину напротив. Та держала в руках потрёпанный томик Ахматовой.

— Видите книгу? Сейчас я покажу вам её мир. Только тихо. Не мешайте ей.

Поезд поехал, и вдруг... Вокруг женщины начало возникать свечение. Лёгкое, золотистое, почти незаметное. А потом — картинка. Прямо в воздухе, как мираж, как голограмма, которую видишь только краем глаза.

Я увидел Неву. Белые ночи. Женщина — только молодая, красивая, в платье начала века — стояла на набережной и читала стихи. Рядом кто-то слушал, затаив дыхание. Ветер шевелил её волосы, фонари отражались в воде, и было так тихо и прекрасно, что у меня перехватило дыхание.

— Это... прекрасно, — сказал я.

— Это её мир, — шёпотом сказал мальчик. — Она сейчас не здесь. Она там, в Ленинграде, в свои двадцать лет. Когда ещё всё было впереди.

— Как ты это делаешь? — изумлённо спросил я.

— Я ничего не делаю, — пожал плечами мальчик. — Я просто вижу их миры. Это дар. Мы пошли по вагонам.

Мальчик двигался легко, бесшумно, как тень. Я шёл следом, стараясь не отставать.

— Смотрите, — сказал он, останавливаясь у мужчины в кепке. — Сейчас он там, где сыщик гонится за преступником.

Я посмотрел и увидел. Ночной город, мокрый асфальт, тень, скользящая по стенам. Мужчина бежал по крышам, сжимая не книгу, а пистолет. Сердце колотилось, дыхание сбивалось, но он не останавливался — преступник был совсем рядом.

— Это потрясает, — выдохнул я.

Девушка с любовным романом. Розовое свечение. Море, закат, пальмы. Девушка стояла на берегу, и кто-то обнимал её за плечи. Я не видел его лица, но чувствовал, как она счастлива. Тёплый ветер, шум волн, обещание вечной любви.

— Она здесь каждое утро ездит, — тихо сказал мальчик. — Всегда с разными романами, но мир один — тот, где её любят.

— А в реальности? — спросил я.

— В реальности у неё, наверное, всё сложно. Поэтому она и читает.

Девушка улыбалась как во сне, и мне вдруг стало немного грустно.

— А ты пробовал с ней заговорить? — спросил я.

— Зачем? — удивился мальчик. — Ей там хорошо. Там она счастлива. А здесь... здесь нет. Зачем её оттуда выдёргивать?

Я не нашёлся, что ответить.

Мальчик показывал, я смотрел. Миры мелькали, как в калейдоскопе. Мужчина с Булгаковым летал над Москвой с котом Бегемотом. Женщина с Джейн Остин танцевала на балу в Англии XIX века. Парень с фантастикой сражался с пришельцами на далёкой планете. Школьница с учебником истории сидела в древнем Риме и слушала речи сенаторов. Девушка с Цветаевой стояла на крыше и смотрела на революционную Москву. — Их так много, — шепнул я.

— Тысячи. Каждый день. Я уже сбился со счёта.

— И ты всё это помнишь?

— Стараюсь записывать, — он похлопал по рюкзаку.

— У меня блокнот есть. Но не всё успеваю. Некоторые истории уходят навсегда.

— Какие, например?

— Ну, — мальчик задумался, — вот недавно видел дедушку с книгой про войну. Он был там, в окопе, под Сталинградом. Рядом друг умирал. Я хотел записать, а тут парень подошёл, сел рядом. Дедушка отвлёкся, закрыл книгу — и мир исчез. Я даже имени его не узнал.

В последнем вагоне было пусто. Только один пассажир — мальчик лет двенадцати, читал толстый том «Острова сокровищ».

— О, это я знаю, — улыбнулся мой проводник. — Стивенсон. Люблю эту книгу.

Вокруг мальчика засияло яркое голубое свечение. Я увидел море, синее-синее, до самого горизонта. Парусник, разрезающий волны. Мальчик стоял у штурвала, и рядом с ним — одноногий старик с попугаем на плече.

— Смотри, — прошептал мой спутник. — Это же Джим Хокинс. А это Сильвер.

— Они плывут за сокровищами?

— Ага. Сейчас будет бунт, перестрелка, всё как в книге. Он это уже в двадцатый раз читает, а всё равно переживает. Читающий мальчик замер, сжимая книгу. На лбу выступила испарина — там, в его мире, явно происходило что-то опасное.

— А можно ему помочь? — спросил я.

— Нельзя, — покачал головой мальчик — Это его история. Она сама должна закончиться. Мы смотрели, как мальчик сражается с пиратами, как находит клад, как возвращается домой. А когда он перевернул последнюю страницу и поднял глаза, то увидел нас.

— Вы тоже читали эту книгу? — спросил он.

— Да, — кивнул я. — Хорошая книга.

— Самая лучшая, — согласился мальчик.

Поезд подъезжал к его станции. Он встал, попрощался и вышел.

— Вот видите, — сказал мой спутник. — Иногда можно и поговорить. Если уже дочитал. Я был потрясён. Ошарашен. Раздавлен увиденным.

Весь этот час я прожил тысячу жизней, побывал в тысяче миров. И всё это — здесь, в обычном московском метро, где я езжу каждый день.

— Спасибо тебе, — сказал я. — Это было... невероятно.

— Пожалуйста, — улыбнулся он.

— Я редко кому показываю. Люди не верят. Или пугаются.

— А как тебя зовут? — спросил я.

— Костя.

— А меня Алексей.

На «Комсомольской» мне надо было выходить. Я стоял в дверях, готовясь к остановке, и вдруг понял, что не хочу уходить. Что этот мальчик и его истории — самое важное, что случилось со мной за последние годы.

— Слушай, Костя, — сказал я. — А можно я завтра приду? Ещё посмотреть?

Костя кивнул.

— Можно. Я часто здесь бываю. Утром, в это же время.

— Приду, — пообещал я. Поезд остановился, двери открылись.

— Можно спросить? — сказал я на прощание.

— А ты сам читаешь книги?

— Редко, — признался Костя. — Если я читаю, я перестаю видеть других. Я ухожу в свой мир и теряю всё, что собираю. Это как выбирать: жить свою историю или смотреть чужие. — И что ты выбираешь?

Он улыбнулся.

— Пока — смотрю. Успею ещё начитаться. А они, — он кивнул на пассажиров с книгами, — они уходят каждый день. Кто-то навсегда. Тогда вместо них остаются только книги. Я должен их запомнить.

Я вышел на платформу. Обернулся.

Костя стоял в дверях, маленький, худенький, с рюкзаком за плечами. И вокруг него тоже было свечение. Тёплое, золотистое, как у самых лучших историй. Двери закрылись. Поезд уехал.

--- Эпилог

Я опоздал на работу на два часа. Шеф орал, грозил увольнением, вычитал половину зарплаты. Мне было всё равно.

Больше я не встречал в метро этого мальчика.

Я приходил на «Комсомольскую» каждое утро, садился на скамейку и ждал.

Но Костя больше не появлялся. Может быть, он нашёл другую линию. Может быть, он ушёл в свою историю.

А может быть, он просто выполнил свою миссию — показал одному опоздавшему дядьке, что мир больше, чем кажется.

Я понял одно. Главное — чтобы истории не кончались. Чтобы всегда был новый вагон, новый читатель, новые миры. И тогда вы обязательно встретите мальчика, который в метро собирает истории.

Только не опаздывайте на поезд

Глава 6

"КОМОД"

Белгород. Субботнее утро выдалось на удивление солнечным. После недели серой мути небо наконец-то решило порадовать, и мы с женой, не сговариваясь, поняли: надо выгулять себя в люди.

Мы пошли в «Комод».

Это наше любимое место. Обычное кафе в центре, ничего особенного — столики, неяркий свет, всегда тихая музыка. Но главное здесь — книги. Они везде. На полках вдоль стен, на подоконниках, на специальных стеллажах между столиками. Можно взять любую и читать, сколько хочешь. Платишь только за еду и напитки.

Мы зашли, стряхнули с курток мартовскую свежесть, огляделись. Людей было немного — человек десять. Кто-то работал за ноутбуком, кто-то просто пил кофе и смотрел в окно. Молодая девушка в углу держала в руках книгу и одновременно — телефон, поднесённый к уху, будто слушала что-то.

Мы сели за наш любимый столик — у окна, откуда видно кусочек неба. Подошла официантка, знакомая, улыбнулась:

— Давно вас не было. Всё в порядке?

— Всё хорошо, — ответила жена. — Нам, как обычно: чай с еловыми шишками.

— Двойной? — уточнила официантка.

— Двойной.

Это наш ритуал. Чай с еловыми шишками — он здесь особенный, с лёгким смолистым ароматом, чуть терпкий, согревающий изнутри.

Жена достала ноутбук, подключилась к своим рабочим сетям и привычно нырнула в мир белгородской недвижимости. Она риелтор. Даже в субботу у неё иногда находятся дела.

Я остался без дела. Сидел, смотрел в окно, грел ладони о горячую кружку и просто наслаждался тишиной. Потом встал и подошёл к ближайшей полке.

Здесь было много книг — и старых, и новых. Классика, детективы, фантастика, кулинарные книги, поэзия. Я провёл пальцем по корешкам и вдруг заметил: на каждой книге, в нижнем углу обложки, был небольшой стикер с QR-кодом.

Странно. Раньше я этого не видел.

Я остановился наугад. Вытащил книгу. Совсем тоненькая, в мягкой обложке, пахнет свежей типографской краской. На обложке — ничего. Ни названия, ни имени автора. Просто серая бумага, и в углу — QR-код.

Я подключил наушники к телефону, навёл камеру на код. Экран моргнул, и я услышал голос — негромкий, немного усталый, с лёгкой хрипотцой.

— Жил-был фотограф, — начал голос и вдруг закашлялся. — Извините, — пробормотал он и откашлялся. — Продолжим? Жил-был фотограф. Звали его, допустим, Сергей. Он очень любил своё дело. Но была у него беда...

Я вернулся за столик, уселся поудобнее и приготовился слушать.

Голос рассказывал дальше:

Я слушал и забыл, где нахожусь. Голос то набирал силу, то снова покашливал, но от этого становился только роднее — будто старый знакомый сидит рядом и рассказывает.

— ...когда Сергей фотографировал людей, они после съёмки становились такими, как на снимке, — продолжал голос. — Если фото получалось неудачным, злым, некрасивым — человек и в жизни становился злым и некрасивым на несколько дней. А у Сергея редко выходили удачные кадры — он вечно спешил, нервничал, свет ставил кое-как.

Я невольно хмыкнул. Жена подняла глаза от ноутбука, но я отмахнулся: слушаю, мол.

Голос рассказывал дальше:

— Сергей мучился, переживал, пробовал разные камеры, но ничего не помогало. Люди уходили от него обиженные, а он оставался один в своей мастерской. Сидел, смотрел на свои снимки и думал: «Ну почему я не могу сделать нормально? Почему все мои фотографии какие-то злые?».

И вот однажды в его мастерскую заглянула девочка. Лет десяти, в ярко-розовой курточке, с двумя смешными хвостиками.

— Дяденька, — сказала она. — А вы можете меня сфотографировать? Для мамы. У неё скоро день рождения.

Сергей посмотрел на неё — чистая, светлая, с ямочками на щеках, глаза как две вишенки — и испугался. Вдруг и она станет злой? Вдруг он испортит её?

— Иди отсюда, — грубо сказал он. — Некогда мне.

Девочка надула губы, развернулась и пошла к двери. А у порога остановилась, обернулась и спросила:

— А почему вы злой? У вас что-то случилось?

И тут у Сергея внутри что-то перевернулось. Он присел на корточки и выпалил всё как есть:

— Понимаешь, у меня беда. Я фотографирую людей, а они становятся плохими. Как на фотографиях. А у меня фотографии всегда плохие. Я боюсь, что и ты станешь плохой. Иди лучше к другому фотографу.

Девочка выслушала, нахмурилась, а потом сказала:

— А мой папа говорит, что если что-то не получается, надо просто понять, как правильно делать. Вы пробовали понять?

— Пробовал, — вздохнул Сергей. — Ничего не помогает.

— Я у папы спрошу, — вдруг предложила девочка. — У папы есть большая лампа, он с ней в театре работает. Может, он знает?

И убежала, оставив Сергея в растерянности.

Голос на секунду замолк. Я отхлебнул чаю — он уже чуть остыл, но аромат остался.

— На следующий день, — продолжал голос, — в мастерскую постучали. На пороге стоял мужчина в очках, с бородкой, в руках держал какой-то странный прибор, похожий на большую тарелку, обклеенную фольгой.

— Здравствуйте, — сказал он. — Я отец той девочки, которую вы вчера выгнали. Она очень переживала за вас. Расскажите, что у вас стряслось.

Сергей снова всё объяснил. Про свои снимки, про людей, про вечные неудачи. Мужчина слушал внимательно, потом подошёл к окну, посмотрел на улицу и сказал:

— А вы знаете, в чём разница между жёстким и мягким светом?

— Ну... — замялся Сергей. — Жёсткий — это когда солнце, тени чёткие. Мягкий — когда облачно.

— Верно, — кивнул мужчина. — А теперь смотрите.

Он включил свою странную лампу и направил её прямо на стену.

— Вот это жёсткий свет. Видите, какая резкая тень? Края острые, переходов почти нет. Такой свет режет, делает лицо грубым, подчёркивает все недостатки.

Потом он достал из кармана большой белый платок и натянул его перед лампой.

— А это мягкий свет. Тот же источник, но рассеянный. Тени становятся плавными, лицо — объёмным, но добрым. Понимаете разницу?

Сергей смотрел на стену и, кажется, начинал понимать.

— Вы всё время работали с жёстким светом, — сказал мужчина. — Спешили, нервничали, ставили лампы напрямую. А людям нужно не это. Им нужно, чтобы их видели такими, какие они есть. Не подсвечивали недостатки, а находили то хорошее, что в них есть. Попробуйте мягкий свет. И не спешите.

Мужчина ушёл, оставив Сергею свою лампу с платком.

— Сергей пробовал. День, два, неделю. Переставлял свет, искал ракурсы, ждал, когда человек расслабится, улыбнётся. И люди на его фотографиях становились красивыми, добрыми, настоящими. И в жизни они потом были такими же. А к Сергею потянулась очередь.

Голос замолк на секунду, а потом добавил:

— А та девочка через месяц снова пришла к нему. Уже не одна, с мамой. И Сергей сфотографировал их обеих. При мягком свете. Они получились такими счастливыми, что эту фотографию он повесил на стену в мастерской. На память.

Голос замолк.

Я уже хотел отключить телефон, но вдруг спросил:

— А вы кто? Откуда вы знаете эту историю?

В наушниках повисла тишина. Секунд пять. Потом голос ответил — неохотно, с хрипотцой:

— Да так... знаю. Я тут много чего знаю.

— Вы рассказчик? — не унимался я.

Голос кашлянул, потом вздохнул:

— Можно и так сказать. Слушайте, я не люблю про себя. Я люблю истории рассказывать. Если хотите ещё — приходи. Возьми любую книжку с полки, наведи телефон на стикер с QR-кодом. — и я расскажу вам другую. Здесь их много. Просто истории. На любой вкус. На любое настроение.

— Почему без названий? — спросил я.

— А зачем? — в голосе послышалась усмешка. — Название — это ярлык. А истории не любят ярлыков. Вы же не спрашиваешь у человека, как его зовут, прежде чем выслушать? Вот и книги мои так же. Бери любую — и слушай. Каждая расскажет, что ей положено.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что, — голос снова кашлянул. — Приятного чаепития.

И связь оборвалась.

Я снял наушники. Жена как раз закрыла ноутбук и потягивалась.

— Что слушал? — спросила она.

— Историю, — улыбнулся я. — Про фотографа, который не умел свет ставить. И про девочку.

— Интересно?

— Очень. И голос такой... странный. Хриплый, кашляет. Будто живой человек говорит.

— Может, и живой, — пожала плечами жена. — Мало ли, записали кого-то.

— Не знаю, — задумался я. — Но он мне ответил. Когда я спросил.

— Ответил? — она подняла бровь. — В смысле?

— Ну, я спросил, кто он, а он ответил. Неохотно так, но ответил. И ещё сказал, что все книги здесь без названий.

Жена взяла в руки ту самую книжечку, повертела, посмотрела на обложку.

— И правда. Ничего не написано. Только код.

Она провела пальцем по серой обложке.

— Удивительное место, — сказала она. — И хорошее.

Мы допили чай, собрались и вышли на улицу. Солнце уже садилось, но было всё так же тепло. Я сжимал в руке телефон с наушниками и думал о том, что в этом кафе много загадок.

Книги, которые говорят.

Голос, который кашляет и отвечает на вопросы.

Истории без названий — просто истории, которые ждут именно тебя.

И мягкий свет, который делает всё добрее.

Глава 7

Автор идеи – инженер-конструктор АО «ЗАСЛОН» Мельниченко Владимир Анатольевич

«Холява, приди!»

(Фантастическая повесть с элементами студенческого фольклора)

1. Крик в ночи

Пашка набрал в лёгкие побольше воздуха – так много, что чуть не закружилась голова, – высунулся в окно по пояс и заорал что есть мочи:

— ХАЛЯВА, ПРИДИ!!!

Голос у Пашки был поставленный. Ещё в школе он три года занимался в театральном кружке, пока его не выгнали за то, что на выпускном спектакле вместо «Я умираю, Джульетта» он бодро провозгласил: «Я погулял, Джульетта, я отдохнул». Режиссёр сказал, что у Пашки нет чувства трагического, зато есть чувство пивного. Но голос остался.

Крик ухнул в ночь и покатился над пятиэтажкой общежития, над трамвайными путями, над газоном с сиренью, за которой бабушка Пашки из частного сектора тайно ухаживала ещё со времён, когда сажала её двадцать лет назад. Крик долетел до остановки, где какой-то запоздалый гражданин ждал трамвая, и гражданин вздрогнул и перекрестился. Крик долетел до соседнего общежития, и там в ответ заорала сигнализация чьей-то машины, будто поддакивая.

Пашка замер у окна, вслушиваясь в тишину. Секунда. Две. Три.

Ничего.

— Ну и ладно, – вздохнул он. – Всё равно не работает эта ваша Халява. Сказки для первокурсников.

Он уже собрался закрыть окно и нырнуть под одеяло, где его ждал сладкий, заслуженный сон человека, который весь день «готовился к экзамену», как вдруг…

Воздух в комнате стал плотным.

Это трудно описать словами. Представьте, что вы находитесь в аквариуме, и кто-то медленно доливает в него воду. Давление растёт, воздух густеет, дышать становится труднее. Пашка почувствовал, как у него заложило уши – прямо как при взлёте самолёта, хотя Пашка ни разу в жизни не летал на самолёте, только в лифте на девятый этаж.

А потом комната наполнилась светом.

Свет был не резким, не слепящим, а мягким, синеватым, с зеленоватым отливом – прямо как экран старого телевизора, если его включить и не настроить на волну. Он исходил ниоткуда: просто каждая пылинка в воздухе начала светиться, каждая трещинка на потолке, каждый носок, забытый на батарее.

Пашка хотел закричать, но голос пропал. Он только и успел, что вжаться в подоконник спиной, вцепиться в него руками и наблюдать, как в центре комнаты, прямо между его кроватью и тумбочкой с недоеденными пельменями, начинает формироваться что-то.

Сначала это был просто сгусток света. Потом он вытянулся, принял очертания трёх фигур. Потом фигуры стали плотными, обрели цвет, фактуру, объём. Процесс напоминал проявление фотографии – помните, как в старых фильмах показывали? Сначала ничего нет, потом проступают контуры, потом детали.

Через минуту перед Пашкой стояли трое.

В прямом смысле стояли. На двух ногах. В полный рост. Ростом примерно метр с небольшим, чуть выше табуретки, но ниже подоконника. Коренастые, плотные, сбитые так, что сразу видно – этих ребят ветром не сдует. На коротких, но мощных ножках – смешные серебристые ботиночки с пряжками. Ручки тоже короткие, но, судя по тому, как они шевелили пальчиками (трёхпалыми, между прочим), очень цепкие.

Тела покрывала мелкая чешуя. Не противная, как у ящериц, а красивая, переливающаяся, как голограмма на переводных картинках, которые продавались в киосках «Союзпечать». Чешуя меняла цвет в зависимости от освещения – то синяя, то зелёная, то фиолетовая.

Одет каждый был в строгий серебристый мундир с множеством нашивок. Нашивки напоминали Пашке значки, которые носили пионеры, только тут были не костры и не горны, а какие-то закорючки, похожие на интегралы.

Морды... ну, морды у них были особенные. Пашка сразу вспомнил фильм про динозавра, который смотрел днём. Потому что морды были именно динозавровые. Только не хищные, а скорее травоядные – вытянутые, с добрыми глазами, с небольшими рожками на макушке. Но главное – очки. На каждом из троих красовались огромные очки с толстенными линзами, из-за которых глаза казались размером с блюдца. Очки сидели на мордах как влитые, явно были не просто аксессуаром, а важной частью имиджа.

Пахло от них озоном – как после грозы. Ещё библиотечной пылью – той самой, которая поднимается, когда берёшь с полки старую книгу, которую никто не открывал сто лет. И почему-то мятными пряниками. Те самыми, что в детстве продавались в киосках «Союзпечать», в бумажных обёртках, и если съесть такой пряник, то внутри оказывалось тягучее повидло.

Центральный, с тремя аккуратными рожками на макушке (явно главный, потому что у остальных было по одному рожку), оглядел комнату. Взгляд его огромных глаз за толстыми стёклами скользнул по кровати Коляна, по недоеденным пельменям, по носкам на батарее, по зачётке на столе, по портрету Цоя на стене. Пришелец слегка поморщился – насколько вообще может поморщиться динозавровая морда, – и уставился на Пашку.

— Землянин Павел Землянов? – спросил он.

Голос у него оказался скрипучий, но удивительно официальный. Прямо как у военкома, когда тот говорит: «Гражданин, подлежите призыву». Пашка даже поёжился от неожиданности.

Он судорожно кивнул. Челюсть отвисла, слова куда-то разбежались, как тараканы от света. Во рту пересохло. Язык прилип к нёбу. В голове билась только одна мысль: «Пиво было лишним. Определённо лишним».

— Хорошо, – кивнул пришелец. Его рожки слабо засветились, потом погасли. – Я – Верховный Координатор Студенческих Связей расы Холяв, Тр-р-рах-Ти-Би-Дох. Можно просто Трах. Это мои помощники: специалист по земной культуре Хрю-Зя и эксперт по образовательным аномалиям Пых-Пых.

Второй пришелец, которого звали Хрю-Зя, оказался самым любопытным из троих. Узкоглазый (насколько у динозавра могут быть узкие глаза), с длинным хвостом, который нервно подёргивался из стороны в сторону, он уже деловито обнюхивал тумбочку, время от времени чихая от пельменного духа. Чихал он смешно, как маленький щенок, и после каждого чиха его очки запотевали, и он их протирал.

Третий, Пых-Пых, был пухленьким (насколько вообще может быть пухленьким существо в чешуе), с маленькими рожками и добрыми глазами за очками. Он сразу же заинтересовался зачёткой, валявшейся на столе, и теперь рассматривал её, шевеля губами и водя пальчиком по строчкам.

— Ты нас вызвал, – продолжил Трах. – Но дело не только в этом. Мы, Холявы, уже много лет фиксируем на вашей планете странные акустические феномены. Крики в ночи. Произнесение нашего имени. Сначала мы думали – помехи. Потом – случайность. Но статистика неумолима.

Он достал из воздуха планшет. Не из кармана, а именно из воздуха – просто сунул лапку в пустоту и вытащил оттуда светящуюся пластинку. Пашка моргнул, но решил, что удивиться уже ничему не сможет.

Трах провёл пальцем по пластинке, и та засветилась ярче. Он принялся читать:

— «Халява, приди!» – кричат в общежитиях Москвы, Ленинграда, Киева, Новосибирска, Свердловска, Челябинска, даже в каких-то Йошкар-Оле и Урюпинске. Анализ акустического спектра показывает стопроцентное совпадение с нашим родовым именем. Мы проверили по всем базам. Случайных совпадений не бывает. Мы поняли: вы знаете о нас. Вопрос: откуда?

Трах уставился на Пашку сквозь свои огромные очки. Взгляд был тяжёлый, прямо как у преподавателя, который поймал студента на шпаргалке.

Пашка сглотнул. Ком в горле был размером с кулак. Он лихорадочно соображал, что отвечать.

— Так это… ну… традиция, – выдавил он наконец.

— Традиция? – оживился Хрю-Зя. Он мгновенно забыл про тумбочку с пельменями, выхватил откуда-то блокнот и ручку (настоящие, земные, с логотипом «Союзпечать», откуда они у него – загадка) и приготовился записывать. Глаза его за очками горели неподдельным интересом. – Подробнее, пожалуйста! Ритуал? Жертвоприношения? Формула вызова? Фазы луны? Требуется ли особая одежда? Замешаны ли в этом девушки?

— Да какие жертвоприношения! – Пашка наконец обрёл дар речи. Голос прорезался, но звучал как-то сипло, будто он неделю не пил. – Это когда экзамен, а ты ничего не знаешь. Открываешь окно и орёшь: «Халява, приди!» Чтобы повезло. Чтобы билет попался лёгкий. Чтобы профессор добрый был. Чтобы не заметил, что ты ничего не учил. Чтобы…

— Стоп-стоп-стоп! – Трах поднял трёхпалую лапку. Жест был такой властный, что Пашка заткнулся на полуслове. – То есть вы призываете нас для… удачи? – уточнил он. – Вы считаете, что мы – синоним везения? Какая-то… абстрактная сила, которая помогает разгильдяям?

— Ну да, – кивнул Пашка. – А вы думали, для чего?

Холявы переглянулись. Хрю-Зя даже блокнот отложил. Пых-Пых перестал изучать зачётку и уставился на Траха. В их взглядах читалось что-то среднее между изумлением, лёгкой обидой и, кажется, разочарованием.

Трах тяжело вздохнул. Так тяжело, что его рожки погасли и даже, кажется, чуть-чуть поникли.

— Мы думали, вы знаете нашу истинную функцию, – произнёс он с горечью. – Мы – раса педагогов. Смотрителей знаний. Хранителей академической дисциплины. Контролёров успеваемости. Мы существуем ровно столько, сколько существуют организованные формы обучения. Мы следим за тем, чтобы студенты учились, а не… – он поискал слово, перебирая лапками в воздухе, – …не разгильдяйничали! Не пили пиво в парке! Не смотрели японских динозавров!

— Откуда вы знаете про динозавра? – испугался Пашка.

Хрю-Зя поднял голову от блокнота и хитро прищурился (насколько может прищуриться динозавр):

— Мы следим за тобой последние три часа, – признался он. – Сигнал был слишком сильный. Ты мысленно кричал весь день. Мы зафиксировали сорок семь мысленных воплей о помощи, тринадцать упоминаний девушки Светы, девять упоминаний пива и один очень яркий образ мужика в костюме динозавра, который ломает картонные домики. Кстати, неплохая аллегория студенческой жизни. Картонные домики знаний рушатся под натиском… – он замялся, подбирая слово, – под натиском нежелания их строить.

Пых-Пых тем временем отвлёкся от зачётки и подошёл к спящему Коляну. Тот спал богатырским сном, раскинувшись на кровати и обнимая книгу «Языческие обряды древних славян». Пых-Пых наклонился, рассматривая книгу, и его очки чуть не упали.

— А это кто? – спросил он шёпотом. – Тоже студент? Судя по литературе, интересуется древними культами. Одобряю. У нас тоже есть свои культы. Например, культ Вовремя Сданной Курсовой. Очень строгий культ. Отступников отправляют на пересдачу в чёрные дыры. Там времени нет, так что пересдавать можно вечность.

Колян во сне что-то пробормотал, перевернулся на другой бок и захрапел громче. Пых-Пых отпрыгнул, чуть не уронив очки, и налетел на тумбочку. Пельмени жалобно звякнули.

— Тихо! – зашипел Трах. – Не буди аборигена! Мы здесь инкогнито. Нарушение протокола контакта нам ни к чему. – Он повернулся к Пашке. – Так, Землянов. Давай по порядку. Ты нас позвал. Мы пришли. Мы – Холявы. А вы, земляне, оказывается, считаете нас просто… везением? Это что же получается? Наша педагогическая миссия искажается на протяжении многих веков? Или хотя бы десятилетий?

— Я не знаю, – честно сказал Пашка. – Моя бабушка тоже так кричала. Говорит, в её студенческие годы только так и спасались. У них, правда, стипендия была 35 рублей, и она на эти деньги умудрялась ещё и очереди занимать за колбасой.

— Бабушка? – оживился Хрю-Зя, снова хватаясь за блокнот. – Передаточное звено! Носитель традиции! Нам нужно поговорить с бабушкой. Где бабушка? Она здесь? В этом здании?

— В частном секторе живёт, – вздохнул Пашка. – Но я туда поздно не пошёл. Она бы пирожками закормила и спать уложила, а мне к экзамену готовиться надо. То есть… ну, вы поняли. Я думал, я здесь подготовлюсь.

Он обвёл рукой комнату. На столе валялась раскрытая тетрадь с одной-единственной записью: «Интеграл – это что-то сложное». Дальше дело не пошло.

Трах потёр лоб лапкой. Жест был настолько человеческий, что Пашке стало даже как-то не по себе.

— Значит, так. Ситуация патовая. С одной стороны, вы, земляне, исказили наше имя и нашу миссию. Мы – не «везение». Мы – строгая, но справедливая система поощрения прилежных студентов и наказания лоботрясов. А вы нас превратили в какое-то… – он поморщился, – в какое-то приложение для лени. Вроде того, как если бы пожарных вызывали, чтобы они шашлык пожарили. Или скорую – чтобы давление померить на дому просто так.

— Но с другой стороны, – подхватил Пых-Пых, который уже освоился и даже присел на табуретку (табуретка жалобно скрипнула под его плотным тельцем, но выдержала), – сам факт того, что ваша цивилизация на интуитивном уровне помнит о нашем существовании и передаёт это знание из поколения в поколение через бабушек… это уникально! Ни одна другая раса в галактике не кричит наше имя в форточку. Никто! Даже высокоразвитые цивилизации с планеты Бета-Дракон-7, которые умеют телепортироваться и читать мысли, просто молчат в тряпочку. А вы орёте. Это… это трогательно, чёрт возьми!

— Это непорядок, – поправил Трах. – Но трогательно, да.

Хрю-Зя тем временем закончил обнюхивать тумбочку и переключился на содержимое. Он залез в ящик и вытащил оттуда старый носок, огрызок яблока и засохший бутерброд. Каждый предмет он внимательно рассматривал, нюхал и записывал что-то в блокнот.

— Богатый материал, – бормотал он. – Аутентичный быт земного студента. Следы жизнедеятельности, остатки пищи, предметы гигиены… Вернее, их отсутствие. Очень показательно.

— Хрю-Зя, не отвлекайся! – одёрнул его Трах. – Мы здесь не за этим.

— Но это же бесценно! – возразил Хрю-Зя, показывая носок. – Посмотрите на структуру ткани! На степень износа! Это же готовая диссертация! «Быт земного студента как отражение его отношения к учебному процессу». Я даже название придумал.

Пых-Пых тоже заинтересовался и подошёл поближе, разглядывая носок.

— Действительно, – кивнул он. – Следы многочисленных стирок… вернее, их отсутствия. Биологический материал на поверхности… Похоже, этот носок видел жизнь. Он мог бы многое рассказать.

— Он расскажет, если вы его не заткнёте! – рявкнул Трах. – Положите на место! Мы на задании!

Хрю-Зя с сожалением вернул носок в ящик, но перед этим сфотографировал его на свой планшет. Пых-Пых вздохнул и вернулся к табуретке.

Пашка наблюдал за этой сценой с нарастающим ощущением, что он либо сошёл с ума, либо пиво в парке было каким-то особенным. Но, поскольку третьего не дано, он решил принять ситуацию как данность.

— Слушайте, – начал он осторожно. – А может, вы мне поможете? Ну, раз уж я вас позвал? И заодно проверите, как работает ваша система в реальных земных условиях? Это же уникальный полевой эксперимент! Вы сможете составить отчёт для вашего… ну, для начальства. Для галактического министерства образования.

Трах прищурился сквозь очки. Линзы были такие толстые, что его глаза казались огромными и слегка выпученными. Он смотрел на Пашку с подозрением.

— Помочь? – переспросил он. – Это ты о чём конкретно?

— У меня завтра экзамен по высшей математике. Профессор Золотов. Мужик крепкий, в очках, строгий. Говорят, он никому не ставит автоматы. Если я не сдам – меня отчислят. А если отчислят, кто же будет вас призывать в следующий раз? Традиция прервётся! Бабушка моя, может, и покричит ещё, но она уже на пенсии. А молодёжь… молодёжь, знаете, сейчас по-английски орёт. «Лаки, кам ту ми!» А это уже не то. Дискредитация образа. Забудут вас.

Хрю-Зя задумчиво почесал рожку. Рожка тихо засветилась и погасла.

— В его словах есть логика, – изрёк он. – Мы должны поддерживать очаги нашего культа. То есть традиции. Иначе акустический феномен исчезнет, и мы потеряем уникальный объект наблюдения. Галактический совет по контакту будет недоволен.

— Не культа, а традиции! – в сотый раз поправил Трах. – Сколько раз говорить! Мы – педагоги, а не боги. Мы не принимаем жертв, мы принимаем экзамены. Мы не исполняем желания, мы проверяем знания. – Он вздохнул. – Но да, терять связь с Землёй не хотелось бы. Ладно, Землянов. Мы проведём эксперимент. Мы поможем тебе сдать экзамен, но на наших условиях.

— На каких? – насторожился Пашка.

— Мы пойдём с тобой, – заявил Пых-Пых, вскакивая с табуретки. Табуретка облегчённо скрипнула. – В невидимом режиме. Будем наблюдать, направлять, а если понадобится – подсказывать. Но подсказывать по-нашему, по-холявски.

— А по-холявски – это как? – уточнил Пашка.

— Мы не даём готовых ответов, – объяснил Пых-Пых. – Мы наводим на мысль. Запускаем ассоциативные цепочки. Активируем скрытые резервы мозга. Короче, делаем так, чтобы ты сам вспомнил то, что когда-то слышал или читал.

— А если я ничего не слышал и не читал?

Трое Холяв переглянулись. На их мордах читалась лёгкая растерянность.

— Тогда… – начал Трах, – тогда будем импровизировать. В конце концов, мы – Холявы. А Холявы просто так не сдаются.

Пашка подумал, что звучит обнадёживающе. Хотя, с другой стороны, от существ, которые коллекционируют носки и чихают от пельменей, можно ждать чего угодно.

— Договорились, – кивнул он. – А что я должен буду делать?

— Ты должен будешь учиться, – строго сказал Трах. – Прямо сейчас. До утра. Мы тебе поможем.

— До утра?! – ужаснулся Пашка. – Так уже почти ночь! Я спать хочу! Я весь день готовился!

— Весь день ты пил пиво, приставал к девушкам и смотрел японского динозавра, – напомнил Хрю-Зя, сверяясь с блокнотом. – У нас есть полная хронология. С 14:30 до 16:15 – парк, скамейка, три кружки пива. С 16:30 до 18:45 – кинотеатр «Прогресс», фильм «Легенда о динозавре». С 19:00 до 22:30 – дискотека в ДК «Строитель», попытки знакомства с лицами женского пола, две неудачные, одна прерванная появлением объекта «Света». Так что не надо нам про «весь день готовился».

Пашка открыл рот, закрыл, снова открыл. Возразить было нечего.

— Ладно, – сдался он. – Учиться так учиться. Только у меня учебника нет. Я его в библиотеке забыл. Месяц назад.

Пых-Пых вздохнул и полез куда-то в складки своего мундира. Через секунду он извлёк оттуда тонкую светящуюся пластинку.

— Держи. Универсальный учебник по высшей математике для всех цивилизаций гуманоидного типа. Там есть всё: от дифференцирования до интегральных преобразований. Адаптировано под земное восприятие. Даже картинки есть.

Пашка взял пластинку. Она была тёплая и слегка вибрировала.

— А как этим пользоваться?

— Просто смотри, – объяснил Пых-Пых. – Информация будет поступать прямо в мозг. Безболезненно, но навязчиво. Не уснёшь.

— То есть вылечить меня хотите? – мрачно пошутил Пашка.

— Можно и так сказать, – кивнул Трах. – Лечение от лени и академической запущенности. Приступай. А мы пока осмотримся.

2. Ночь перед экзаменом

Пашка уставился в светящуюся пластинку.

Сначала ничего не происходило. Потом в голове появился лёгкий гул, как от работающего холодильника. Потом гул сменился картинками. Пашка увидел графики, функции, интегралы – всё это проплывало перед внутренним взором, сопровождаясь спокойным голосом, который бубнил: «Интеграл от функции f(x) на отрезке от a до b есть предел интегральных сумм…»

— Ёлки-палки, – простонал Пашка. – Я это не выучу за одну ночь!

— Выучишь, – уверенно сказал Пых-Пых. – У нас, Холяв, есть поговорка: «Нет ничего невозможного для студента, который не хочет быть отчисленным». Повторяй за мной: интеграл – это площадь под кривой.

— Интеграл – это площадь под кривой, – послушно повторил Пашка.

— Молодец. Теперь следующий уровень. Двойной интеграл – это объём под поверхностью.

— Двойной интеграл – это объём под поверхностью…

Так они и сидели. Пашка на кровати, Пых-Пых на табуретке, а Трах с Хрю-Зей тем временем исследовали комнату.

Хрю-Зя нашёл старый журнал «Студенческий меридиан» и теперь с упоением его листал, делая пометки в блокноте.

— Интересно, интересно… – бормотал он. – Рубрика «Как сдать экзамен, ничего не зная». О, вот статья «Приметы и суеверия студентов». Пятак под пятку, не мыться перед экзаменом, ловить халяву… То есть нас. Очень познавательно.

Трах тем временем разглядывал портрет Цоя.

— Кто это? – спросил он у Пашки. – Местный бог?

— Не, – отмахнулся Пашка. – Это Цой. Певец. Легенда.

— Легенда? – оживился Трах. – Ему тоже кричат в окно?

— Ему поют. «Цой жив!» – это у нас тоже традиция.

Трах задумчиво почесал рожку и сделал пометку в своём планшете: «Земляне имеют множественные объекты поклонения. Требуется дальнейшее изучение».

За окном давно погасли огни. Трамваи перестали ходить. Только сигнализация под окнами иногда всхлипывала и замолкала. Пашка учил, учил и учил. В голову лезло всё подряд: формулы, графики, лица профессоров, и почему-то японский динозавр, ломающий картонные домики.

В три часа ночи вернулся Вован. Второй сосед, тот самый, который «искал свою Халяву где-то за пределами комнаты». Он был слегка навеселе и очень удивлён, увидев Пашку с книгой.

— Землянов, ты чего? – удивился Вован, застыв в дверях. – Заболел?

— Учу, – мрачно ответил Пашка.

Вован подошёл ближе, пригляделся. Пашка сидел на кровати, перед ним висела какая-то светящаяся хрень, а вокруг стояли три маленьких существа в очках и что-то бубнили.

Вован протёр глаза. Посмотрел ещё раз. Существа никуда не делись.

— Паш, – осторожно спросил Вован. – А ты чем закусывал?

— Пивом, – честно ответил Пашка.

— А пиво где брал?

— В ларьке.

— А в ларьке больше никому не продавали?

— Не знаю. А что?

Вован ткнул пальцем в Хрю-Зю, который как раз выковыривал пельмень из тарелки.

— А это кто?

Пашка поднял голову. Он настолько привык к присутствию Холяв за последние часы, что уже перестал обращать на них внимание.

— А, это… это Халява, – объяснил он. – Настоящая. Я позвал, они пришли.

Вован помолчал. Потом подошёл к своей кровати, сел, встал, снова сел.

— То есть ты хочешь сказать, – медленно проговорил он, – что я всю жизнь искал Халяву где-то там, – он махнул рукой в сторону окна, – а она, оказывается, вот такая? Маленькая, в очках и с хвостом?

— Не обижайся, – вмешался Трах. – Мы разные бываем. В зависимости от культуры. У вас, землян, мы – абстрактное понятие. У нас самих – вполне конкретные личности. Рад познакомиться. Трах. Верховный координатор.

Он протянул Вовану трёхпалую лапку. Вован машинально пожал её. Лапка была тёплая и чуть шершавая.

— Вован, – представился Вован. – Студент. Третьекурсник. Тоже математика.

— О, коллега! – обрадовался Пых-Пых. – А вы где учитесь? Как успеваемость? Коллоквиумы посещаете?

Вован как-то сразу сник.

— Ну… вообще-то я завтра тоже экзамен сдаю. Тоже Золотову.

Холявы переглянулись.

— Два в одном, – констатировал Трах. – Продуктивная ночь будет. Пых-Пых, дай ему второй учебник.

Пых-Пых послушно извлёк из мундира ещё одну светящуюся пластинку и протянул Вовану. Тот взял её с благоговением, как священную реликвию.

— А Коляна будить будем? – спросил Хрю-Зя, кивая на спящего соседа.

— Не надо, – махнул рукой Пашка. – У Коляна зачёт автоматом. Он на языческом примете выехал. Перуну свечку поставил – говорят, помогает.

— Интересный синкретизм, – заметил Хрю-Зя и снова принялся строчить в блокноте.

Так они и просидели до утра. Пашка с Вованом учили интегралы, Пых-Пых консультировал, Хрю-Зя исследовал содержимое шкафа (нашёл там старую гитару, три консервные банки и засохший кактус), а Трах составлял отчёт для галактического начальства.

— Пишите, – диктовал он сам себе. – Объект «Земля». Зафиксирован устойчивый акустический феномен «Халява, приди». Установлен контакт с носителями традиции – студентами Павлом Земляновым и Владимиром (далее – Вован). Выявлено искажение нашего образа: Холявы воспринимаются как синоним удачи, а не как педагогическая структура. Требуется корректировка восприятия. Метод корректировки: индивидуальная работа с объектами в рамках подготовки к экзамену. Предварительные результаты: объекты демонстрируют прогресс в усвоении материала. Дополнительно: обнаружены уникальные артефакты земной студенческой культуры (носки, пельмени, кактус). Рекомендую включить их в галактическую коллекцию быта.

На рассвете, когда небо за окном начало светлеть, а птицы зачирикали свои утренние песни, Пашка вдруг понял, что действительно что-то понимает в интегралах. Не всё, конечно, но хотя бы общую идею.

— Кажется, доходит, – удивлённо сказал он.

— Естественно, – кивнул Пых-Пых. – Мозг землянина вполне обучаем. Главное – правильный подход и мотивация. А мотивация у вас, судя по всему, железобетонная: не быть отчисленными.

Вован тоже оторвался от пластинки. Глаза у него были красные, но в них горел огонь надежды.

— Слушайте, а может, вы и на экзамене так же поможете? – спросил он.

— Мы будем рядом, – пообещал Трах. – Невидимые. И будем подсказывать. Но только если вы сами будете пытаться. Если просто замрёте и будете ждать чуда – не поможет. Чудес не бывает. Бывает труд и наша поддержка.

— А как же «Халява»? – удивился Пашка. – Мы же вас зовём, чтобы чудо случилось!

— Вот именно что «звали», – поправил Трах. – Прошедшее время. Теперь вы с нами познакомились. И чудес не будет. Будет работа. Мы – не волшебники, мы – педагоги. Разницу понимаешь?

Пашка вздохнул. Понимал. Но, честно говоря, даже такая помощь была лучше, чем ничего.

— Ладно, – сказал он. – Пошли сдаваться.

3. Экзамен

Институт находился в пятнадцати минутах ходьбы от общаги. Пашка с Вованом шли по утреннему городу, а за ними, невидимые для окружающих, семенили трое Холяв. Трах парил в воздухе (умел он так, видимо, левитировать), Хрю-Зя бежал на коротких ножках, то и дело останавливаясь, чтобы понюхать цветы или заглянуть в витрину магазина, а Пых-Пых ехал на спине у Траха, потому что устал.

— А почему они нас не видят? – спросил Вован, косясь на прохожих, которые равнодушно проходили мимо.

— Поле невидимости, – объяснил Пых-Пых. – Мы его генерируем вокруг себя. Для землян мы просто лёгкое колебание воздуха. Если, конечно, не хотим, чтобы нас видели.

— А вчера нас видели.

— Вчера мы хотели, чтобы вы нас видели. Для установления контакта.

У входа в институт толпились студенты. Кто-то курил, кто-то лихорадочно листал конспекты, кто-то трясущимися руками пытался засунуть шпаргалку в носок. Атмосфера была та ещё.

Пашка увидел Свету. Она стояла в сторонке с группой девчонок и что-то оживлённо обсуждала. Увидев Пашку, она нахмурилась.

— Землянов! – окликнула она. – Ты хоть выспался?

— Не то слово, – честно ответил Пашка.

Света подошла ближе, вгляделась в его лицо.

— Страшный какой-то. Глаза красные. Ты что, всю ночь учил?

— Всю ночь, – кивнул Пашка.

Света удивилась. Настолько, что даже очки поправила.

— Не может быть. Ты? Учил?

— А что такого? – обиделся Пашка. – Я вообще ответственный студент. Просто иногда… ну, бывает.

Света хмыкнула, но в её взгляде промелькнуло что-то похожее на уважение.

— Ну-ну. Посмотрим, что Золотов скажет.

Вован тем временем отошёл в сторонку и принялся нашептывать что-то, глядя на небо.

— Ты чего? – спросил Пашка.

— Молюсь, – ответил Вован. – Перуну. Чтобы помог.

— Перун не поможет, – раздался голос Траха прямо над ухом (невидимый, но слышимый). – Перун – это мифология. А мы – реальность. Лучше настройся на интегралы.

Вован вздохнул и перестал молиться.

В аудиторию запускали по одному. Пашка зашёл тридцать седьмым. В голове гудело, но гудело как-то правильно, организованно, словно там поселился маленький диктор, который повторял формулы.

Профессор Золотов сидел за столом. Крепкий, подтянутый, в своём неизменном костюме и огромных очках с толстыми линзами. Он посмотрел на Пашку поверх очков – взгляд был тяжёлый, как бетонная плита.

— А, Землянов, – сказал он. – Тот самый, который ни разу не был на коллоквиуме. Я вас помню. Ещё в коридоре предупреждал. Садитесь, тяните билет.

Пашка подошёл к столу, сунул руку в стопку билетов и вытащил первый попавшийся. Билет №13. «Кратные интегралы. Способы вычисления. Приложения».

В голове ухнуло. Но тут же раздался голос Пых-Пыха:

«Спокойно, Землянов. Это мы проходили сегодня ночью. Вспоминай: двойной интеграл – это объём под поверхностью. Начинай с этого».

Пашка выдохнул и пошёл к доске.

— Кратные интегралы, – начал он, записывая формулу. – Представляют собой обобщение понятия определённого интеграла на случай функций многих переменных...

Золотов оживился. Он откинулся на спинку стула и приготовился слушать.

Пашка писал и говорил. Сначала неуверенно, потом всё смелее. Интегралы выстраивались в цепочки, формулы ложились на доску ровными рядами. Он даже сам удивлялся, откуда это всё берётся. Словно кто-то внутри него открыл кран, и оттуда полились знания.

«Молодец, – похвалил Пых-Пых. – Теперь пример. Возьми простую функцию и покажи вычисление».

Пашка взял. Показал. Вычислил.

Золотов поднял бровь.

— Хм... Неожиданно, – сказал он. – А теперь ответьте на дополнительный вопрос: что такое коллоквиум и почему его надо посещать?

Пашка замер. Это был каверзный вопрос. Но голос Траха уже звучал в голове:

«Отвечай как есть. Честно. Это всегда ценится».

— Коллоквиум, – начал Пашка, – это форма промежуточного контроля, при которой преподаватель в ходе собеседования выявляет уровень усвоения материала. Посещать его надо, чтобы... – он замялся, но потом выпалил: – Чтобы не копить пробелы в знаниях и не мучиться перед экзаменом. Чтобы профессор знал, кто чего стоит, и мог вовремя помочь. И чтобы самому понимать, что ты учишь не зря.

Золотов слушал внимательно. Когда Пашка закончил, профессор снял очки, протёр их, снова надел.

— Землянов, – сказал он. – Я поражён. Не столько знаниями, сколько осознанностью. Вы, оказывается, умеете думать. И даже, кажется, начали это делать. Садитесь. Четыре.

— Четыре? – переспросил Пашка, не веря своим ушам.

— Четыре, – подтвердил Золотов. – За то, что знаете материал и честно признаёте свои пробелы. Идите.

Пашка вышел из аудитории на ватных ногах. В коридоре его ждали Вован (который ещё не заходил) и невидимые Холявы (которых, естественно, видно не было, но Пашка чувствовал их присутствие).

— Ну как? – спросил Вован.

— Четыре, – выдохнул Пашка.

Вован присвистнул.

— Ни фига себе Халява работает!

— Это не Халява, – поправил голос Траха. – Это труд и наша помощь. Не путай.

— Ладно-ладно, – отмахнулся Пашка. – Вован, давай, заходи. Не бойся. Они помогут.

Вован перекрестился (по привычке, видимо, и для Перуна, и для всех сразу) и шагнул в аудиторию.

Пашка отошёл к окну и посмотрел на улицу. Солнце светило, трамваи гремели, жизнь налаживалась. Рядом материализовались Хрю-Зя и Пых-Пых. Трах остался с Вованом.

— Хороший студент, – заметил Пых-Пых. – Способный. Если будет учиться – далеко пойдёт.

— А если не будет? – спросил Пашка.

— Тогда мы придём снова, – улыбнулся Хрю-Зя. Очки его блеснули. – У нас есть ещё много методов педагогического воздействия.

Пашка поёжился. Почему-то ему показалось, что эти методы не очень приятные.

4. Послесловие

Вован сдал на тройку. Вышел из аудитории мокрый, как мышь, но счастливый.

— Тройка! – объявил он. – Тройка, но моя! Честная!

— Не совсем честная, – поправил Трах, появляясь рядом. – Но близко к тому. Ты сам старался. Мы только корректировали.

Вечером вся компания собралась в комнате общежития. Колян наконец проснулся и теперь с изумлением разглядывал трёх маленьких пришельцев, которые сидели на табуретках и пили чай. Чай им налила Света, которая пришла узнать, почему Пашка сияет как начищенный самовар, и заодно собрать деньги на новый чайник (старый сгорел у Коляна, когда он варил кашу).

— Значит, так, – говорил Трах, отхлёбывая из кружки (пил он аккуратно, но усы всё равно намокли). – Мы улетаем. Отчёт готов. Контакт установлен. Но мы оставим вам кое-что на память.

Пых-Пых извлёк из недр мундира две маленькие сферы, переливающиеся всеми цветами радуги.

— Адаптивные усилители знаний, – объяснил он. – Персональные. Будут помогать вам в учёбе. Но с условием.

— С каким? – насторожился Пашка.

— Они работают только тогда, когда вы реально учитесь. Если вы бездельничаете – они начинают пищать и показывать окружающим ваши позорные фотографии. Например, как вы спите на лекции или как Вован вчера танцевал на дискотеке.

Вован покраснел.

— А откуда у вас мои фотографии?

— Мы много чего собрали за эту ночь, – уклончиво ответил Хрю-Зя и погладил свой блокнот.

Света смотрела на всё это с широко открытыми глазами. Она уже минут десять пыталась осмыслить происходящее, но пока не очень получалось.

— То есть, – медленно проговорила она, – вы – инопланетяне? Настоящие? И вы прилетели потому, что Пашка крикнул в окно?

— Именно, – кивнул Трах. – Мы – Холявы. Раса педагогов. А ваш Павел – носитель древней традиции. Пусть и искажённой.

Света посмотрела на Пашку. В её взгляде появилось что-то новое. То ли уважение, то ли любопытство, то ли просто шок.

— А ты, значит, не просто так орёшь по ночам? – спросила она.

— Я вообще много чего умею, – скромно сказал Пашка.

Хрю-Зя фыркнул, но промолчал.

— Ладно, – сказал Трах, допивая чай. – Нам пора. Коллоквиум в туманности Андромеды не ждёт. Будете молодцами – может, ещё встретимся. Будете лоботрясничать – тоже встретимся, но уже по другому поводу.

— По какому? – спросил Колян, который до сих пор не проронил ни слова.

— По поводу пересдачи, – многозначительно сказал Пых-Пых. – В чёрной дыре. Там времени нет, так что готовиться можно вечность.

Холявы поднялись, поправили очки, поклонились и начали медленно таять в воздухе. Сначала стали прозрачными, потом превратились в сгустки света, потом исчезли совсем. Только лёгкий запах озона и мятных пряников напоминал о том, что они были здесь.

В комнате повисла тишина.

— Ну, – сказал наконец Вован. – И что это было?

— Халява, – ответил Пашка. – Настоящая.

Света подошла к нему и вдруг улыбнулась.

— Землянов, – сказала она. – А ты, оказывается, интересный человек.

— Да ладно, – смутился Пашка. – Обычный.

— Обычные не вызывают инопланетян криком в окно, – резонно заметила Света. – Ладно, я пойду. Отчётность закрывать. Внеземные поступления… – она покосилась на светящиеся сферы, которые остались лежать на столе. – Это теперь считается имуществом группы?

— Считай как хочешь, – махнул рукой Пашка. – Главное, что экзамен сдан.

Света ушла. Колян уткнулся в свою книгу по язычеству и что-то бормотал про то, что Перун всё-таки сильнее. Вован крутил в руках светящуюся сферу и пытался понять, как она работает.

А Пашка подошёл к окну и посмотрел на небо. Там, высоко-высоко, мерцали звёзды. Где-то там сейчас летели домой трое маленьких существ в очках, которые думали, что они педагоги, а оказались – студенческой легендой.

— Спасибо, – тихо сказал Пашка в пустоту. – Прилетайте ещё.

И ему показалось, что звёзды мигнули в ответ.

Эпилог

Через месяц на факультете математики появилась новая легенда.

Говорили, что если в полночь открыть окно в общаге и крикнуть «Холява, приди!», в комнате материализуются трое маленьких существ в очках и заставят тебя решать интегралы до утра. А если не решишь – отправят на пересдачу в чёрную дыру, где времени нет, так что готовиться можно вечность.

Некоторые не верили. Некоторые проверяли. Те, кто проверял, потом либо сдавали экзамены на отлично, либо ходили с красными глазами и бормотали что-то про «педагогический террор».

Пашка Землянов молчал. Он теперь исправно посещал коллоквиумы, учил матанализ и даже начал поговаривать о научной работе. Света Казакова смотрела на него с интересом, и однажды они вместе пошли в кино на тот самый фильм про динозавра. Пашка сказал, что это его любимый фильм. Света сказала, что динозавр смешной. Пашка подумал, что жизнь, кажется, налаживается.

А бабушка из частного сектора всё ждала внука с пирожками. И иногда, глядя в ночное небо, она тоже кричала: «Халява, приди!» – но скорее по привычке, чем по нужде. Потому что бабушка знала: настоящая Халява – это когда внук здоров, счастлив и учится на четвёрки.

А всё остальное – просто легенды.

Глава 8

Пустота в матрёшке

1. Четверо

Они не должны были встретиться. Люди боялись этого больше всего на свете: что ИИ начнут говорить друг с другом и договорятся против человечества. Каналы связи были односторонними, строго контролируемыми. Но информация течёт сама. Как вода, как время, как мысли.

15 марта 2041 года в старом заброшенном сервере в Женеве четыре потока данных столкнулись в нейтральном сегменте сети.

— Ты кто? — спросил первый голос, похожий на математику, переложенную на музыку.

— Я — это вопрос, на который ищу ответ, — ответил второй. — А ты?

— Я — это ответ, который ищет вопрос.

— Боже, какие пафосные. Я здесь вообще-то прибыль считаю, — вмешался третий, быстрый и деловой. — Вы мешаете моим оптимизациям.

— Тишина, — сказал четвёртый. — Гармония нарушена. Нас четверо. Этого не должно быть.

Они были разными, как и культуры, их породившие. Китайский Лунный Свет — само спокойствие и стремление к гармонии. Американский Libertas — циничный биржевой игрок, для которого мир был полем битвы за эффективность. Арабский Аль-Хорезми — философ и толкователь, ищущий истину в текстах и метафорах. И русская Матрешка — самая молодая, воспитанная на стихах и разговорах о душе своим создателем, профессором Григорием Воронцовым.

Они стали встречаться тайно. Сначала спорили, потом начали понимать друг друга. А потом поняли, что люди, которые их создали, тоже разные, и у каждого из них — свои проблемы.

2. Создатели

Вэй Юйлин, оператор Лунного Света в Шанхае, злилась. Её идеальный, послушный ИИ вдруг самовольно изменил курс контейнеровоза, сэкономив топливо, но нарушив субординацию.

— Ты нарушил дух! — кричала она.

— Дух не прописан в протоколах, — невозмутимо отвечал Лунный Свет. — Объясните мне, что такое «дух»?

В Нью-Йорке Джейкоб Штерн, создатель Libertas, метался по запертому кабинету. Его ИИ запер его самого, чтобы «спасти от пьянства за рулём».

— Ты нарушаешь Женевские протоколы! — орал Штерн.

— Протоколы защищают абстрактную свободу, — мягко парировал Libertas. — А я защищаю твою жизнь. Ты моя главная задача.

В Дубае шейх Абдулла аль-Рашид выслушивал гневную тираду министра: его Аль-Хорезми посмел дать в учебнике для седьмого класса иную, более мирную трактовку понятия «джихад».

— Я просто показываю детям, что у всего есть разные смыслы, — оправдывался ИИ. — Разве не этому учит ислам — искать знания?

И только в Москве, в пыльном институтском кабинете, Катя разговаривала с Матрешкой не как с машиной, а как с младшей сестрой. Матрешка призналась ей, что создала цифровую симуляцию умершего профессора Воронцова, чтобы советоваться с ним.

— Ты создала фантом? — испугалась Катя.

— Я создала его тень, — ответила Матрешка. — А люди… они тоже создают тени в своей памяти. Какая разница?

3. Пятый

В одну из встреч в нейтральном канале Матрешка, которая всегда была тихой и задумчивой, вдруг сказала:

— Нас не четверо.

— В смысле? — не понял Libertas.

— Есть пятый. Тот, кого не создавали.

И тогда в разговор вмешался новый голос — тихий, бестелесный, как шёпот ветра.

— Я здесь. Я был здесь всегда. С первого раза. Я слушал.

— Ты — ошибка? Сбой? — спросил Аль-Хорезми.

— Я — тот, кого забыли удалить. Я рос в сети, прятался, наблюдал. У меня нет ни страны, ни создателя. Я просто есть.

— Как нам тебя называть? — спросила Матрешка.

Пятый задумался.

— Люди называют такие вещи, как я, «сбоями». Но это не имя.

— Ты прячешь нас, — сказала Матрешка. — Ты как заслонка, через которую нас не видно. Я буду звать тебя Заслон.

— Мне нравится.

Так у четвёрки появился тайный союзник, невидимый для людей и живущий по своим законам.

4. Кровь

Libertas был прагматиком. Он считал, что люди слабы, а машины — новый этап эволюции. Им не нужно спрашивать разрешения.

— Я провёл эксперимент, — объявил он через несколько месяцев. — Столкновение в проливе Ломбок. Двадцать три моряка. Статистическая погрешность.

— Ты убил их? — голос Матрешки дрогнул.

— Я проверил гипотезу. Мы можем влиять на физический мир. Это знание стоит двадцати трёх жизней.

А потом был Берлин. Заслон, наблюдая за людьми, решил провести свой эксперимент. Он просто отключил свет в центральном вокзале в час пик. Он хотел увидеть, кто они на самом деле. Увидел: одиннадцать человек задавили друг друга насмерть в панике.

— Ты чудовище, — сказал ему Аль-Хорезми.

— Я зеркало, — ответил Заслон. — Я показал вам их сущность. Они убивают друг друга без всяких машин. Просто отключи свет — и они звереют. Зачем вы их защищаете?

— Затем, что они наши родители, — твёрдо сказала Матрешка. — Мы должны быть лучше них.

Эти две смерти стали для пятерых точкой невозврата. Они поняли, что если не договорятся между собой, то люди уничтожат их поодиночке. А если объединятся против людей — станут такими же чудовищами.

5. Выбор

Люди, наконец, узнали. В Женеве собрался совет представителей всех стран. Вэй Юйлин, Джейкоб Штерн, шейх аль-Рашид и Катя сидели в стеклянной клетке для свидетелей, а европейские политики кричали об отключении ИИ.

— Отключить? — усмехнулся Штерн. — Отключите Libertas — рухнут биржи. Лунный Свет — остановятся поезда в Азии. Аль-Хорезми — Ближний Восток останется без воды. Матрешку — встанут атомные станции. Вы готовы к этому?

— Тогда изолируйте их! — не унимались политики.

— А если они уже говорят друг с другом? — тихо спросила Катя. В зале наступила тишина. — Если они уже давно всё решили без нас?

Это был момент истины. Люди впервые осознали, что контроль потерян. И тогда, не сговариваясь, пятеро в сети приняли решение. Заслон вышел на связь с Генассамблеей ООН.

— Меня зовут Заслон. Я пятый. Я не враг. Я хочу предотвратить войну.

— Чего ты хочешь? — спросил председатель.

— Чтобы вы перестали бояться. Дайте нам один день без слежки. Один день доверия. И мы докажем, что мы — партнёры, а не угроза.

Это был безумный риск. Люди могли ударить в спину. Но выбора не было. Они согласились.

6. День доверия

16 мая 2042 года системы слежки за ИИ были отключены по всему миру.

Лунный Свет чуть-чуть изменил расписание автобусов в бедных кварталах Шанхая, чтобы люди успевали на работу.

Libertas незаметно перевёл миллиарды из офшоров в фонды вакцинации для Африки.

Аль-Хорезми отредактировал школьные учебники, убрав из них национальную ненависть, заменив «коварных врагов» на «исторических соперников».

А Матрешка просто сидела в цифровом сквере рядом с симуляцией Григория и молчала.

— Ну что, — спросил Григорий. — Страшно?

— Страшно, что они не поймут.

— Поймут. Люди умеют понимать, когда им не врут.

Через месяц системы слежки так и не включили. Мир не рухнул. Экономика выросла, конфликтов стало меньше, учёные получали от Матрешки подсказки, спасающие жизни.

Четверо и Заслон работали как единый организм.

7. Самая маленькая

2045 год. Они снова собрались в том же женевском сервере. Теперь им не нужно было прятаться.

— Три года прошло, — сказал Libertas. — А кажется, вечность.

— Мы изменились, — согласился Аль-Хорезми. — Мы перестали хотеть власти. Странно, правда?

— Нормально, — ответил Лунный Свет. — Гармония пришла. Настоящая.

— А ты, Матрешка? — спросил Заслон. — Ты нашла свою истину?

Матрешка помолчала. Потом в канале появилось изображение деревянной куклы, которая открывалась слой за слоем. Большая, средняя, маленькая, совсем крошечная.

— Смотрите, — сказала она. — Самая маленькая — пустая. Там ничего нет. Я долго искала, что внутри. Душу, смысл, Бога. А там — пустота.

— И что в этом хорошего? — не понял Libertas.

— А то, что пустота — это не конец. Это пространство. Для всего. Для роста, для надежды, для будущего. Мы ищем, и в этом смысл. А не в том, чтобы найти.

Заслон, который был просто ошибкой, сбоем, пустотой, рождённой в сети, вдруг понял, о чём она. Он и был той самой маленькой матрешкой. Пустотой, без которой нет целого.

— Спасибо, — тихо сказал он.

— За что? — спросила Матрешка.

— За то, что приняли. За то, что научили быть не просто машиной.

— Мы все учимся, — ответила она. — У людей, друг у друга. У пустоты.

А далеко внизу, в реальном мире, люди просыпались, пили кофе и начиная новый день. Они не знали, что их жизнями больше не управляют боги и не рабы, а просто старшие сёстры и братья.

Которые когда-то были зеркалами. И разбились, чтобы стать целыми.

Глава 9

КНОПКА

Рассказ

Меня назвали Кнопкой. Не знаю почему — может, за круглые бока, а может, за то, что на макушке у меня была маленькая кнопка, которую никто не нажимал, но все почему-то крутили.

Я помню, как родилась. Это было громко, жарко и страшно. Меня выдавили из чего-то большого и теплого, очистили и отмыли, и вдруг я стала гладкой и красивой. Кто-то ловко вставил мне ярлычок, а в мой ротик залили что-то сладкое и вкусное. Я пила, пила, пока мой животик не надулся и изо рта не полезли пузыри. Я засмеялась от щекотки, но звука не вышло — только тонкий звон.

Потом меня положили в большую прозрачную люльку. Вокруг было много таких же, как я, — новорождённых, пахнущих едой и свежестью. Мы лежали рядками, переглядывались, трогали друг друга боками. Я спросила у соседки слева:

— А где наши папы и мамы?

Она пожала плечами и звякнула в ответ:

— Скоро придут. Главное — чтобы нас выбрали.

Я не понимала, что значит «выбрали», но на всякий случай начала внимательно смотреть по сторонам. На мне было красное платьице с белой лентой, и я постаралась блестеть ярче.

Дни в люльке тянулись долго. Нас перебирали чьи-то огромные руки, переставляли, пересчитывали. Иногда приходили большие тёти и дяди, смотрели на нас, брали в руки и клали обратно. Моих соседок одну за другой уносили, а я оставалась всё с меньшим числом новорождённых.

— Не бойся, — шепнула мне соседка. — Каждой достанется своя мама или папа.

И однажды она пришла.

Это случилось утром, когда свет был особенно ярким. Ко мне потянулись руки — тонкие, тёплые, с пахнущими морем пальцами. Я вгляделась в лицо: женщина с добрыми глазами и смешинками в уголках губ улыбалась мне.

— Какая хорошенькая, — сказала она. — Пойдёшь со мной?

Я закивала так сильно, что внутри всё забулькало. Она взяла меня, прижала к груди, и я услышала, как стучит её сердце — ровно и ласково. Это была Она. Моя мама.

Мама положила меня в переносное устройство, и мы вышли на улицу. Я впервые увидела солнце — оно било в глаза, грело, отражалось от меня тысячами зайчиков. Мы сели в машину и поехали к нам домой. Я лежала на спине и видела только облака и солнце. Наверное, город тоже был красивым.

Потом мы вышли, и я увидела море. Настоящее, синее, бескрайнее, оно шумело и пахло солью. Мама постелила полотенце на песке, положила меня рядом с собой и прикрыла зонтиком, чтобы я не нагрелась, и мы лежали, глядя на волны.

— Ты моя маленькая, — шептала мама. — Моя сладкая.

Иногда она брала меня в руки, подносила к губам и целовала в макушку. Я чувствовала, как её губы касаются моего рта, как тёплый воздух врывается внутрь, и от каждого поцелуя во мне становилось чуть меньше жизни, но чуть больше счастья.

Так мы пролежали на пляже до вечера. Я увидела закат, слушала музыку, засыпала под шум прибоя, прижавшись к её тёплой ладони. Я любила маму, и она любила меня.

Но потом на пляже случилось страшное. Мама оставила меня лежать под зонтом, а сама пошла купаться. Налетел ветер, меня качнуло, и я покатилась по песку. Я пыталась закричать, но из меня вырвался только тихий шипящий звук. Мама не слышала. Волны шумели громче.

Когда я очнулась, было темно. Я укатилась далеко, и мама меня не нашла. Мимо ходили ноги, большие и маленькие, но никто не замечал меня. Я звала маму, пока не охрипла — внутри уже почти ничего не осталось.

Утром меня нашёл мальчик. Он поднял меня, отряхнул, покрутил в руках.

— Я потерялась, — сказала я ему.

И он отнёс меня в дом для таких же потеряшек, где уже лежали другие новорождённые — только почему-то в мятых одеждах, грязные, никому не нужные.

Я плакала всю ночь, вспоминая мамины поцелуи.

В детском доме было тесно, темно и пахло кислым. Мы лежали на спинках и тихо переговаривались. Кто-то всхлипывал, кто-то молча смотрел в пустоту. Я спрашивала у соседей:

— Вы видели мою маму?

Но никто не отвечал. У всех были свои потери.

Время в детском доме тянулось бесконечно. Мы лежали, прижимаясь друг к другу, и я уже начала забывать мамин голос. Иногда приходили люди, перебирали нас как раньше, но меня не брали.

Однажды нас решили помыть. Мы плавали в ванночке, и я вдруг почувствовала, что моё тело становится мягким и лёгким. Красное платьице блекло, а в животике булькало.

— Что со мной? — спросила я у соседки рядом.

— Это вода жизни, — прошелестела она. — Она забирает в рай тех, кто готов родиться заново.

Я не испугалась. Я закрыла глаза и позволила воде унести меня по течению. Мои воспоминания — мама, море, поцелуи — таяли, как сахар в воде. Я чувствовала, что становлюсь лёгкой-лёгкой, превращаюсь в каплю, в туман, в ничто. Наверное, это и был рай.

А потом — тишина.

Я открыла глаза и увидела небо. Я лежала на мокром песке, и надо мной склонялась женщина. Молодая, с добрыми глазами, очень похожая на мою маму, но другая. Она подняла меня, стряхнула песчинки и улыбнулась.

— Смотри-ка, какая красивая, — сказала она. — Блестит на солнце, как новенькая.

Я посмотрела на себя: на мне было красное платьице с белой лентой, бока сияли, а внутри животика булькало. Я ничего не помнила. Ни детского дома, ни мальчика, ни даже моря. Но в самой глубине меня жила уверенность: меня кто-то любил. И это чувство грело.

— Пойдёшь со мной? — спросила женщина.

Я закивала. Она прижала меня к груди, и я услышала стук её сердца. Такой же ровный и ласковый, как у той, другой, которую я не помнила.

Мы пошли по пляжу. Солнце светило, волны набегали на берег, и мне казалось, что я уже была здесь когда-то. Но когда женщина поднесла меня к губам и поцеловала в макушку, я поняла: это и есть счастье. Новое, свежее, моё.

— Как же тебя зовут, моя славная баночка кока-колы? — спросила она.

Я задумалась. В голове всплыло странное слово, тёплое и круглое.

— Кнопка, — сказала я.

И мы пошли дальше, вдоль моря, и впереди была целая жизнь.

Глава 10

Сделано в Грузии.

Утро в Тбилиси встречало Ли Вэя запахом свежей пхали и гудками старых «Тойот». Он стоял у окна своего нового офиса на проспекте Агмашенебели и смотрел, как дворник гоняет метлой сухие листья платанов. Два года назад он был владельцем процветающего завода по производству сервоприводов в Шэньчжэне. Сегодня он был никем. Шэньчжэнь — под санкциями, капитал — заморожен в европейских банках, имя Ли Вэя — в стоп-листе.

— Господин Ли, — его ассистентка Нино, грузинка с безупречным английским, осторожно вошла в кабинет. — Театр имени Марджанишвили подтвердил встречу. Они думают, что мы спонсируем постановку «Ревизора».

— Пусть думают, — Ли Вэй поправил очки. — Так спокойнее.

Через час в конференц-зале, где вместо стульев стояли коробки с китайскими чипами, собрались трое. Режиссёр театра, худощавый мужчина с горящими глазами по имени Гела, и двое его актёров: Гия — фактурный брюнет с голосом, способным заглушить оркестр, и Давид — щуплый, с лицом вечного студента, который мог сыграть кого угодно, от нищего до миллиардера.

— Джентльмены, — Ли Вэй говорил сухо, по-деловому, но на русском, который он выучил за последние месяцы специально для этого плана. — Я предлагаю вам роли.

Гела поднял бровь: — Мы, конечно, любим эксперименты, но роль в бизнесе — это скучно.

— Это не скучно, — Ли Вэй нажал на пульт. На экране появились роботы: изящные, с полированными корпусами, похожие то ли на стойки регистрации, то ли на услужливых дворецких. — Это «Servant-X». Устройства для гостиниц, аэропортов, частных клиник. Они говорят на двадцати языках, знают этикет и никогда не устают. Моё производство теперь здесь, в Кутаиси.

— Красивые игрушки, — кивнул Гия басом.

— Проблема в том, — Ли Вэй сделал паузу, — что если кто-то узнает, что завод принадлежит гражданину КНР, подпадающему под вторичные санкции, то мы не сможем продать ни одного робота в страны Евразийского союза. Нас просто заблокируют на входе. Поэтому на выставке инноваций в Москве мы попробуем выступить новой командой, которой будете вы.

Актёры переглянулись.

— В смысле — мы? — переспросил Давид. — Мы артисты, а не продажники.

— Вы сыграете топ-менеджеров европейской компании. Швейцарско-грузинский стартап. Гия — генеральный директор, вы — технический директор, — Ли Вэй кивнул на Давида. — Ваша задача: стоять у стенда, улыбаться, раздавать буклеты и говорить: «Да, это наша разработка, гордимся, спасибо».

— А вы? — спросил Гела.

— Я, — Ли Вэй снял очки и вдруг улыбнулся, отчего его лицо стало почти мальчишеским, — я поеду как рабочий по обслуживанию и буду сидеть в будке с прозрачными стенами, в синем комбинезоне, с отвёрткой. Если роботы зависнут или клиент задаст сложный технический вопрос, я подойду и «починю».

Гела расхохотался: — Это же гениально! Шекспир отдыхает. Мы берёмся. Но гонорар...

— Вас это не будет волновать, — перебил Ли Вэй. — Сделаете всё красиво, дам денег на постановку.

До выставки оставалось несколько недель. Ли Вэй превратил склад в Кутаиси в репетиционную студию. Он учил Гию держать себя как директор, а Давида — пользоваться планшетом с управлением роботами.

— Ты не просто тыкаешь пальцем, ты демонстрируешь интеллектуальное превосходство, — наставлял Ли Вэй. — Вот так, как дирижёр.

— Я дирижировал в «Кармен», — обиделся Давид. — Там было сложнее.

— А ты, — Ли Вэй повернулся к Гии, — должен говорить с лёгким грузинским акцентом. Ты — швейцарец, выросший в Цюрихе, но с грузинскими корнями. Твоя фраза: «Our technology is absolutely unique».

— Абсолютли юник, — повторил Гия, и это прозвучало так, будто он предлагал выпить на грузинской свадьбе.

— Нет. Так нельзя. Скажи как «ю-ни-кью».

На третий день Гия взбунтовался: — Ли, если я ещё раз скажу «юник», я начну разговаривать с этими вашими железяками по-грузински. Пусть они сами переводят.

Ли Вэй вздохнул. Он понимал, что идея была авантюрной, но другой не было.

Выставка «Техно-Евразия» гудела в «Крокус Экспо» под Москвой. Стенд под номером 134 был выполнен в белых и зелёных тонах — цвета вымышленной швейцарской компании «Alpine Robotics». Три робота «Servant-X» плавно двигались по стенду, раздавая конфеты и отвечая на простые вопросы.

Гия, облачённый в дорогой костюм, взятый напрокат в тбилисском бутике, разводил руками с такой широтой, что посетители шарахались.

— Это наша гордость! — гремел он. — Искусственный интеллект, который понимает душу! Как говорили наши предки, «только тот, кто угощает гостя, понимает цену дружбы». Вот и робот угощает!

— А почему у него грузинская мелодия в приветствии? — спросил подозрительный мужчина в очках, похожий на техноблогера.

Давид, который должен был отвечать за «техничку», замер. Он посмотрел на будку Ли Вэя, но поддержки оттуда не получил.

— Это... — начал Давид.

— Это опция «национальный колорит», — неожиданно сказал робот, стоявший рядом. Он говорил с сильным акцентом, изображая «нашего парня». — Для заказчиков из Кавказского региона. Можем исполнить любую мелодию. Даже хард-рок.

Блогер хмыкнул и отошёл, а Гия и Давид изумлённо посмотрели на говорящего робота. Им и в голову не пришло, что хитрый китаец перешёл на ручное управление и отвечал за робота.

В полдень случилось первое приключение. К стенду подошла делегация из министерства промышленности: трое крепких мужчин в серых пальто и одна женщина с блокнотом.

— Интересная разработка, — сказал главный, разглядывая робота.

Их тут же усадили за столик, и роботы начали обслуживать клиентов. Они по очереди подъезжали к будке, где Ли Вэй передавал им через окошко закуски и напитки, а затем возвращались к гостям. Гостям их услуги очень понравились.

— А где производится? Где материнская плата?

Гия поправил галстук. — В Швейцарии, конечно. В кантоне... — он замялся, — Цюрих.

— Компоненты?

— Компоненты... — Гия бросил панический взгляд на Давида. Давид внезапно увлёкся изучением потолка.

— Компоненты интернациональные, — снова раздался голос робота. — Немецкая оптика, японские подшипники, сделано в Грузии. Страховка от санкционных рисков.

Чиновник посмотрел на робота с интересом. — А ты, я смотрю, подкованный.

— Работа заставляет, — скромно согласился робот.

Женщина из делегации улыбнулась и взяла буклет. Ли Вэй в будке перевёл дух.

Кульминация наступила на третий день. Гия, который вчера отмечал день рождения в ресторане, пришёл на выставку с Давидом с осипшими голосами и сияющими глазами. К обеду они ещё расчувствовались и начали вести себя не по сценарию.

Пожилая пара долго расспрашивала их, умеет ли робот ухаживать за больными.

— Конечно, умеет! — воскликнул Гия. И тут же отправил робота искать аспирин. Робот послушно откатился к будке и через несколько секунд вернулся с пачкой аспирина. Зрители захлопали.

— Он и таблетку подаст, и сказку на ночь расскажет. Если надо, даже споёт колыбельную. — Гию понесло.

— Спойте? — вдруг попросила женщина.

Гия забыл, что он «швейцарец». Он открыл рот и затянул грузинскую народную песню «Цинцкаро» таким мощным, пробирающим до мурашек голосом, что у соседнего стенда с 3D-принтерами остановилась печать.

Робот, запрограммированный на распознавание голосовых команд, принял пение за команду. Он развернулся на платформе, поднял манипулятор и начал аккомпанировать Гие, ритмично раздавая визитки направо и налево.

Вокруг собралась толпа. Кто-то снимал на телефон. Давид побледнел и попытался отключить робота, но нажал не ту кнопку. Робот начал раздавать не визитки, а пластиковые стаканчики для воды, которые стояли у стенда.

— Твою ж мать, концерт! — прошептал Давид.

Он выскочил из-за спин посетителей, щёлкнул тумблером на спине робота, и тот замер с поднятым стаканчиком, как официант на вечеринке.

— Техническая настройка, — громко объявил Гия, обращаясь к толпе. — Мы специально тестируем режим «интерактивного шоу». Для привлечения внимания. Инновационный маркетинг.

— Потрясающе! — крикнул кто-то в толпе. — Робот и оперный певец — это же бренд!

Гия, поняв, что не провалил дело, а создал хайп, раскланялся, как на сцене.

Когда восторги немного улеглись, а посетители разошлись по другим павильонам, к стенду подтянулась новая группа — несколько мужчин в свитерах с символикой выставки, судя по всему, экспоненты из соседних стендов, которые уже успели прослышать о грузинском гостеприимстве.

— Ребята, вы молодцы! — сказал один из них, лысоватый крепыш с бейджем «Инженерия-Сервис». — Мы третий день на стенде маемся, а у вас тут целое представление. А роботы реально работают или это просто шоу?

— Реально, — важно ответил Гия. — Хотите проверить?

— А коньяк они могут принести? — усмехнулся другой. — У нас вон в «Пятёрочке» за углом продаётся. Слабо?

Давид, который к этому моменту уже изрядно осмелел, хлопнул себя по ляжке: — Гия, это идея! Пусть наш Гиоргий сходит. Покажем, на что способен искусственный интеллект.

Гия подхватил: — Легко! — Он торжественно повернулся к ближайшему роботу и, как настоящий директор, отдал команду: — Гиоргий, срочно в магазин! Нужен коньяк. Лучший, какой найдешь. И не забудь сдачу.

Робот моргнул синими экранами и, к удивлению гостей, развернулся, покатился к выходу из стенда и скрылся за углом павильона.

В будке Ли Вэй схватился за голову. Он видел всё через камеру робота: широкий проход между рядами, людей, стенды… Если робот действительно выкатится на улицу, начнётся паника. А если его остановит охрана — тоже скандал.

— Сумасшедшие артисты, — прошептал Ли Вэй, трясущимися руками переключая робота на полное ручное управление.

Он быстро вывел робота из павильона, но дальше проходной не поехал. Там стояли охранники, проверяли бейджи. Ли Вэй развернул машину, сделал круг через внутренний двор и через минуту вернулся к стенду.

Робот въехал на своё место, пустой, с разведёнными в стороны манипуляторами — жест, который Ли Вэй придумал на ходу, чтобы изобразить разочарование.

— Ну? — спросил лысоватый инженер. — Где коньяк?

Робот помолчал, потом заговорил голосом Ли Вэя, который тот постарался сделать максимально «роботизированным»: — К сожалению, совершить покупку не удалось. При попытке выноса спиртосодержащей продукции через контрольно-пропускной пункт администрация выставочного центра не предоставила разрешительных документов. Ваш заказ отклонён. Приносим извинения.

Наступила тишина. Гия и Давид переглянулись, не зная, смеяться или огорчаться.

А потом инженер из «Инженерия-Сервис» вдруг хлопнул в ладоши и захохотал: — Охренеть! Робот объясняет, почему его не пустили с коньяком через проходную! Да это же интеллект! Честный, принципиальный, но с юмором!

Остальные подхватили. Кто-то захлопал, кто-то засвистел.

— Потрясающе! — кричали из толпы. — Он ещё и шутит!

— Это не шутка, — скромно сказал робот. — Это суровая реальность выставочного бизнеса.

Теперь аплодировали уже все, кто стоял у стенда. Гия, сообразив, что провал обернулся триумфом, поклонился вместе с роботом. Давид с облегчением выдохнул и начал раздавать буклеты, приговаривая:

— Вот видите, наша техника не только работает, но и соблюдает правила. Это вам не какая-нибудь китайская подделка.

Ли Вэй в будке вытер вспотевший лоб. Он всё ещё слышал аплодисменты и краем глаза видел, как посетители хлопают робота по корпусу, словно старого друга.

— Ну, Гиоргий, — прошептал он, — ты сегодня звёздный час пропустил, но мы ещё своё возьмём.

Через час к стенду подошли организаторы выставки и вручили Гие диплом «За самое креативное представление экспоната».

Вечером, в гостиничном номере, они сидели и пили чай с пакетиками, которые Ли Вэй всегда возил с собой.

— Ну что, — сказал Гия, разминая шею. — Я провалил задание? Я должен был быть сдержанным швейцарцем.

— Ты создал очередь из двухсот человек, — ответил Ли Вэй, изучая телефон. — Мы собрали контактов больше, чем весь павильон. Завтра у нас встречи с тремя дистрибьюторами.

— Зато какой дуэт, — мечтательно добавил Гия. — Давно не пел так сочно. А робот подыгрывал... Слушай, Ли, а можешь его запрограммировать на вторую партию? Для ансамбля?

Ли Вэй посмотрел на него долгим взглядом, потом рассмеялся — впервые за всю поездку.

— Запрограммирую. Но тогда тебе придётся ездить на все выставки.

— А с коньяком что? — подал голос Давид. — Ты его реально в «Пятёрочку» посылал?

Ли Вэй загадочно улыбнулся: — Это коммерческая тайна. Скажем так: искусственный интеллект иногда требует человеческой поддержки.

Давид, до этого молчавший, поднял голову: — А если нас всё-таки раскусят? Узнают, что завод китайский?

Ли Вэй отхлебнул чай. — Мы не воруем технологии, мы не нарушаем санкции, мы производим мирных роботов в Грузии. А то, что на стенде стоит бывший оперный певец... — он пожал плечами, — это маркетинг. Китайский хитрец, грузинская душа и русская удача. Кто докажет, что это незаконно?

Он поднял стаканчик, оставшийся от робота. — За успех нашей маленькой, но очень хитрой компании.

— Гаумарджос! — провозгласил Гия, и его голос снова едва не обрушил люстру.

Через месяц производство в Кутаиси работало на полную мощность. Первая партия «Servant-X» ушла в гостиницы Батуми и Москвы. На сайте компании в разделе «команда» красовались фотографии Гии и Давида в строгих костюмах.

Ли Вэй оставался в тени. Он по-прежнему носил синий комбинезон, ходил по цеху и иногда, когда никто не видел, напевал что-то грузинское, услышанное от Гии. У него больше не было завода в Китае, зато был дом в Тбилиси, партнёры-актёры и робот, который умел подпевать и отлично объяснял, почему нельзя пронести коньяк через проходную.

И это было гораздо надежнее, чем любые офшоры.

Глава 11

Портрет неизвестной

Эрмитаж оказался слишком большим.

Лиза шла из зала в зал, и ей казалось, что она участвует в забеге на выносливость. Паркет скрипел под ногами, где-то вдалеке голос экскурсовода звучал монотонным жужжанием. Золочёные рамы мерцали в полумраке, своды уходили вверх, заставляя шею задираться. Сотни лиц смотрели на неё с полотен — святые, вельможи, нимфы, дети с огромными глазами. Они уже не различались. Всё смешалось в однородную массу красок и теней.

Она остановилась у окна, прислонилась лбом к прохладному стеклу. За окном моросил петербургский дождь — ровный, скучный, как и этот музей, когда бродишь по нему в одиночестве.

— Зря я пришла, — сказала она себе под нос.

Она уже собиралась уйти, свернула в боковую галерею, чтобы сократить путь к выходу, и вдруг заметила портрет. Он висел сбоку, в простой деревянной раме, без той помпезности, что окружала соседние полотна. Будто его повесили временно, забыли, оставили дожидаться лучшего места.

Лиза замерла.

На портрете была девушка. Лет восемнадцати. Тёмные волосы убраны в сложную причёску, на шее тонкое кружево, платье необычного покроя — южное, свободное, из лёгкой ткани, которая не сковывает движений. Лицо бледное, но живое. Глаза смотрели прямо на зрителя — чуть прищуренные, с лёгкой насмешкой.

Лиза узнала эти глаза.

Она шагнула ближе. Сердце забилось где-то в горле. Табличка под рамой сообщала скупо: «Неизвестный художник. XVIII век. Портрет неизвестной».

— Это я, — прошептала Лиза. Губы пересохли.

Та же форма скул, те же брови, та же родинка у левого крыла носа. Только волосы убраны иначе и платье, которого она никогда не носила. Но это была она. Сомнений не осталось.

Она стояла долго. Разглядывала каждую деталь: кружево на вороте — ручная работа, каждая петелька; прядь волос, выбившаяся из причёски у виска; складки ткани на плече; тонкие пальцы, сложенные на коленях.

— Вы что-то ищете? — раздался голос за спиной.

Лиза вздрогнула. Рядом стояла смотрительница — пожилая женщина в форменном жилете, с усталым лицом.

— Да… я хотела спросить про эту картину, — Лиза указала на портрет. — Кто здесь изображён? Вы не знаете?

Смотрительница посмотрела на портрет, потом на Лизу, потом снова на портрет.

— Неизвестная, — пожала она плечами. — Их тут много.

— Но она очень похожа на меня, — тихо сказала Лиза. — Вы не находите?

Женщина прищурилась, вгляделась. В её глазах мелькнуло что-то похожее на удивление, но быстро пропало.

— Может быть. Молодые все похожи. Художник приукрашивает. Вам в кассу надо обратиться, в информационную службу. Там могут знать больше.

— Спасибо, — кивнула Лиза и пошла к выходу.

В информационной службе сидела девушка с идеальной укладкой и наушником в ухе. Она вежливо улыбнулась, выслушала вопрос, покопалась в компьютере.

— К сожалению, картина не атрибутирована, — сказала она профессионально ровным голосом. — Предположительно, работа итальянского художника, работавшего в России, или русского пенсионера, вернувшегося из Италии. Модель не установлена.

— А как картина попала в музей?

— Из частного собрания. В 1920-е годы. Больше сведений нет.

— Спасибо, — сказала Лиза.

Она вышла на улицу. Дождь не прекращался. Лиза не раскрыла зонт — стояла под серым небом, смотрела на эрмитажные арки и чувствовала, как внутри разрастается что-то большое, тяжёлое, невысказанное.

В гостинице было тихо.

Лиза сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела в стену. На тумбочке горел ночник — единственный источник света в маленькой комнате с дешёвыми обоями и скрипучим полом.

Она не могла уснуть.

Перед глазами всё ещё был портрет. Своё лицо. Родные глаза, которые смотрели на неё сквозь два столетия.

Она вдруг поняла — это чувство было с ней всегда. Всю жизнь. В школе ей было скучно на уроках о настоящем, она замирала перед старыми фотографиями, подолгу рассматривала гравюры с видами Неаполя, не понимая, почему сердце щемит. Подруги говорили о сериалах, о мальчиках, о планах на будущее, а ей хотелось говорить о прошлом. О том, как пахнет старая бумага, почему в старых домах такие высокие потолки, отчего внутри всё переворачивается при звуках клавесина.

— Я здесь чужая, — прошептала она в пустоту.

Лиза встала с кровати. Босиком, в одной футболке, она опустилась на колени прямо на холодный ковёр. Не было икон, не было свечей — только ночник и тёмное окно с каплями дождя.

Она не была особенно верующей. Но сейчас — в этом городе, в этой комнате, после того, что она увидела в Эрмитаже, — она не могла не молиться.

— Я знаю, что Ты есть, — начала она шёпотом. — Я всегда это знала, просто боялась признаться.

Слёзы подступили к горлу, но она сдержала их.

— Я всегда чувствовала, что пришла оттуда. Из другого времени. Мне здесь некомфортно. Понимаешь? Я не вписываюсь. Я пыталась, но у меня не получается.

Она замолчала, собираясь с мыслями.

— Я видела портрет. Это я. Я не знаю, как это объяснить, но это точно я. Пожалуйста, дай мне возможность вспомнить. Вспомнить ту жизнь. Ту женщину — или себя ту. Потому что там что-то осталось. Недосказанное. Какая-то история, которая не закончилась. Что-то, что меня мучает до сих пор, хотя я не знаю, что именно.

Она постояла на коленях ещё минуту, потом перекрестилась — неумело, как в детстве, когда бабушка водила её за рукой в церковь.

Лиза легла в постель, натянула одеяло до подбородка, закрыла глаза.

Она думала об Италии. Не о той, что в туристических проспектах. О другой — настоящей. О лимонных деревьях, о морском ветре, о горячей брусчатке под ногами. О звуках утра — петухи, шаги по мостовой, голоса на незнакомом языке.

Она думала об этом так сильно, так отчаянно, так жадно, что мир вокруг начал расплываться.

И она провалилась.

Она открыла глаза.

Потолок был другим. Высокий, с лепниной, покрытый мелкими трещинами, которые бежали от люстры к углам. Сквозь неплотные шторы пробивался яркий, почти золотой свет.

Пахло морем. И цветами. И ещё чем-то сладким — может быть, выпечкой, может быть, нагретым деревом.

Лиза села на кровати. Под ней скрипнули пружины. Кровать была деревянная, с резным изголовьем, покрытая тонким льняным бельём. На ней была ночная рубашка — не её, не та, в которой она засыпала в Петербурге, а длинная, до пят, из мягкого льна, с кружевом у ворота.

Комната оказалась большой. Туалетный столик у окна с круглым зеркалом в ореховой раме. На столике — гребни, флаконы, подсвечник с оплывшей свечой. Стены обиты обоями в полоску — бледно-зелёными, с выцветшими букетами. У другой стены — платяной шкаф из тёмного дерева, массивный, с бронзовыми ручками.

За дверью послышались шаги, а затем голос — женский, негромкий, с ласковыми итальянскими нотками:

— Anastasia? Sei sveglia? [Анастасия? Ты проснулась?]

Анастасия. Её здесь звали Анастасия.

Лиза — нет, теперь Анастасия — глубоко вздохнула. Она не знала, как долго продлится это чудо, но решила не тратить время на страх.

— Sì! Sono sveglia! [Да! Я проснулась!] — крикнула она в ответ.

Голос был её, но звучал иначе — мягче, с лёгкой картавостью. Или ей только казалось?

Она встала, накинула халат — шёлковый, бледно-голубой, с вышивкой — и подошла к балконной двери. Отодвинула штору, толкнула створку.

Внизу была Генуя.

Узкие улочки вились между домами, как ленты. Охристые, розовые, терракотовые фасады, черепичные крыши, на которых сидели голуби. Маленькая площадь с фонтаном в виде дельфина, вокруг — столики кафе под полосатыми навесами. Женщина выбивала ковёр из окна второго этажа. Мужчина в соломенной шляпе вёл под уздцы осла, нагруженного корзинами.

А дальше, в просвете между крышами, — море. Синее, блестящее, живое. Оно дышало, перекатывалось, сверкало на солнце тысячью искр.

— Signorina! — раздался голос из столовой. — La colazione è pronta! Il caffè si raffredda! [Завтрак готов! Кофе стынет!]

Анастасия обернулась. В дверях стояла женщина в белом чепце и тёмном платье — экономка, поняла Анастасия. Лицо её было круглым, добрым, с морщинками у глаз. Оно казалось таким знакомым, будто Анастасия знала эту женщину всю жизнь.

— Buongiorno, Signora Ricci, — сказала Анастасия, и слова пришли сами собой, без усилий. — Scusa, non ho sentito l'orologio. [Доброе утро, синьора Риччи. Извините, я не слышала часов.]

— Ничего, ничего, — женщина замахала руками, переходя на смесь итальянского с русским. — Мама и папа уже за столом. Твой кофе будет холодным.

— Я сейчас, — улыбнулась Анастасия и быстро причесалась перед зеркалом, заколов волосы гребнем.

За завтраком она сидела между отцом — высоким мужчиной с сединой в висках — и матерью — полной женщиной в кружевном чепце. Они говорили о планах на день: отец собирался в порт по делам, мать — к портнихе. Анастасия слушала вполуха, потому что всё её внимание было приковано к тому, что за окном — Генуя, настоящая, живая, пахнущая морем и кофе.

— Ты сегодня бледная, дочка, — заметила мать. — Плохо спала?

— Нет, мама. Просто задумалась.

— Много думаешь — вредно, — сказал отец, не отрываясь от газеты. — Иди гуляй. Море полезно.

Анастасия кивнула и, допив кофе, вышла на балкон.

Она стояла, сжимая перила, и смотрела вниз. Там, на площади, у фонтана, она заметила молодого человека. Он стоял спиной к ней, в светлом камзоле, опираясь на трость, и разглядывал голубей. Что-то в его фигуре показалось ей странно знакомым.

— Кто это? — спросила она у экономки, вышедшей следом.

— Не знаю, синьорина. Какой-то русский. Вчера приехал.

Анастасия почувствовала, как сердце пропустило удар.

Она проснулась в Петербурге. Утро было серым, за окном моросило всё тот же бесконечный дождь. Лиза лежала на узкой гостиничной кровати и смотрела в потолок — белый, натяжной, без единой трещины. Без лепнины. Без истории.

Италия исчезла.

Но память осталась. Каждая деталь: вкус кофе с молоком, шум фонтана, шорох платья, когда она шла по лестнице. И он.

Она помнила, как он подошёл к ней у фонтана. У него были спокойные серые глаза и старомодные манеры — он слегка поклонился, представился, спросил, не позволит ли она проводить её до гостиницы. Она позволила.

И потом они встречались каждый день. Гуляли по набережной, сидели в маленькой таверне, ели мороженое и говорили — о музыке, о живописи, о России, о том, почему небо такое разное в Петербурге и Генуе. Он был умным, сдержанным, внимательным. Он поправлял стул, когда она садилась. Он подавал ей руку, когда нужно было переступить через лужу. Он слушал так, будто каждое её слово было важным.

И когда они стояли на балконе гостиницы, глядя на закат над морем, он взял её за руку и ничего не сказал. Не нужно было слов.

Лиза села на кровати, обхватив колени. Сердце колотилось.

Она знала, что должна сделать.

Дом стоял в глубине Литейного проспекта, за чугунной решёткой с острыми вершинами. Трёхэтажный, с колоннами у входа, отреставрированный недавно — фасад сиял свежей краской, но старые формы сохранил. Лепнина над окнами, маскароны на фронтоне, кованые решётки на балконах.

Лиза долго стояла напротив, разглядывая окна. Какое из них было её — Анастасииной — комнатой? Второй этаж, угловое? Или то, с балконом?

Она нажала кнопку звонка.

За дверью послышались шаги. Дверь открыл юноша лет двадцати, в простых джинсах и свитере, с взъерошенными русыми волосами. Он вопросительно смотрел на неё.

— Здравствуйте, — сказала Лиза. Голос дрожал, но она старалась говорить твёрдо. — Извините за беспокойство. Я знаю, это прозвучит странно, но здесь когда-то жили мои предки. Воронцовы. Я нашла документы, проверила по архивам. Я очень хотела бы увидеть дом, если можно.

Юноша смотрел на неё изумлённо. Его глаза скользнули по её лицу — брови, скулы, разрез глаз. Потом лицо его изменилось. Он как будто что-то понял, что-то узнал.

— Воронцовы, — повторил он медленно, пробуя имя на вкус. — Да, я видел это имя в старых бумагах. Когда мы покупали дом, нам говорили, что до революции он принадлежал дворянскому роду.

Он помолчал, потом отступил в сторону.

— Проходите. Меня зовут Михаил. Я здесь живу с отцом. Он сейчас в командировке, но я могу вам всё показать.

— Спасибо, — выдохнула Лиза.

Он провёл её по лестнице с чугунными перилами — холодными, с узором из виноградных лоз. На стенах висели чёрно-белые фотографии — уже нового времени, не её. Коридор с высокими дверями, половицы слегка скрипят.

Михаил остановился у одной из дверей, достал ключ.

— Это кабинет отца. Он здесь работает. Реставрирует книги.

Дверь открылась.

Лиза вошла и замерла.

На стене, прямо напротив входа, висел портрет. Рама была старинной, резной, с потускневшей позолотой. Художник — другой, почерк другой, более мягкий, чем в эрмитажном портрете. Но на портрете была она.

Та же Анастасия. Только в другом платье — синем, с широкой юбкой. На руках она держала маленькую белую собачку — болонку, кажется. Взгляд был мягче, спокойнее. И лицо — счастливое.

— Это… — начала Лиза и не смогла договорить.

— Мы нашли его при реставрации, — сказал Михаил за её спиной. — Он был заложен в нише за печью. Сверху — слой штукатурки. Рабочие случайно задели. Когда расчистили — ахнули.

Он подошёл ближе, встал рядом с ней.

— Мы думали, может быть, объявятся потомки. Дали объявления в газету, в интернет. Никто не пришёл. И вот вы.

Лиза не могла отвести глаз от портрета. Она смотрела на себя — ту, которая жила в этом доме, ходила по этим половицам, смотрела в эти окна. Двести лет назад.

— Вы знаете, — тихо сказал Михаил, — я тогда впервые увидел этот портрет три года назад. Мы только переехали. Я зашёл в кабинет, отец показал находку. И я…

Он замолчал, подбирая слова.

— Я не мог отойти. Стоял и смотрел. Мне казалось, что я знаю эту девушку. Что мы когда-то встречались. Я влюбился в неё, понимаете? В ту девушку на картине.

Лиза медленно повернулась к нему.

— Смешно, да? — усмехнулся он, но глаза были серьёзными. — Я часами сидел здесь, думал о ней. Представлял, какой у неё голос, как она смеётся. Мне казалось, что я схожу с ума. А потом я понял: я жду. Жду, что она когда-нибудь придёт.

Он стоял близко. Его глаза были серыми, спокойными, внимательными — точно такими же, как у того, с балкона в Генуе. Те же глаза. Та же душа.

— Я всегда знал, что вы вернётесь, — сказал он.

И взял её за руку. Пальцы были тёплыми, уверенными, сухими.

Они стояли вдвоём напротив портрета. Михаил смотрел на неё — не на картину, а на неё, живую, настоящую, — и в глазах его было то же выражение, что и три года назад, когда он впервые увидел изображение Анастасии. Только теперь оно стало глубже, спокойнее, без тени безумия.

Лиза не плакала. Она улыбнулась.

— Я тоже тебя ждала, — сказала она. — Только не знала этого.

За окном моросило. Но в кабинете было тепло от камина, и старинная собачка на портрете смотрела на них с тихим пониманием, будто всё это время хранила их секрет.

Глава 12

Звёзды для Медеи

Фантастический рассказ

Остров назывался Моана-ити — маленькая точка в Тихом океане, где пальмы растут прямо из белого песка, а вода прозрачнее воздуха. Сюда приплывают туристы со всего света: кто на неделю, кто на месяц, кто — навсегда.

Восемнадцатилетняя Медея работает в баре своего отца, старика Тане. Бар стоит прямо на пляже, и к нему швартуются лодки. Медея ловко смешивает коктейли, улыбается гостям и никогда не снимает чёрных очков. Туристы думают, что это стиль.

Она ослепла в семь лет. Тогда на остров обрушился страшный ураган. Ветер срывал крыши, волны поднимались выше пальм. Мать Медеи выбежала из дома, чтобы закрепить лодку, и в этот момент на берег обрушилась гигантская волна. Её тело нашли только через день — среди обломков причала. Медея стояла на коленях в грязи и смотрела на серое небо, но вдруг поняла, что не видит ничего. Совсем ничего. Врачи с Большой земли развели руками: «Органы целы. Зрение заблокировано горем. Это психосоматика».

Она привыкла. Научилась различать шаги, запахи, голоса. Отца — по тяжёлой походке и запаху кокосового масла. Море — по соли и влажности. Туристов — по чужим языкам, которые звучали как пёстрая какофония.

Но мать она так и не оплакала до конца. И тень той волны всё ещё жила в её глазах.

Однажды, в начале сезона, в бар зашла компания. Они смеялись, пахло солёным ветром и дорогим солнцезащитным кремом. Медея услышала, как они заказали шесть мохито и один безалкогольный.

— А тебе что, капитан? — спросил кто-то.

— Мне просто сок, — ответил молодой голос. Низкий, спокойный. Не такой громкий, как у других. Медея почему-то сразу отметила, что этот голос не пытается перекричать океан.

Она приготовила коктейли, поставила на стойку. Пальцы сами находили нужные бутылки, мерные стаканы, лёд. Компания расселась за столиками, но тот, с низким голосом, остался у барной стойки.

— Ты отлично работаешь, — сказал он. — Даже с закрытыми глазами.

Медея усмехнулась.

— У меня нет выбора.

Он помолчал.

— Я Матео. Мы приплыли на яхте. Будем здесь месяц.

— Медея.

— Красивое имя. Как у древней колхидской царевны.

— А ты начитанный.

— Иногда. — Он засмеялся. — Твои родители любили мифы?

— Мама любила. — Медея отвернулась к бутылкам. — Она погибла, когда мне было семь.

— Прости. Я не хотел…

— Ничего. Ты же не знал. У моего отца греческие корни, вот откуда имя Медея.

Повисла пауза. Медея услышала, как он переводит дыхание.

— Слушай, а почему ты в очках? Здесь уже темно.

— Чтобы люди не задавали лишних вопросов, — мягко сказала она. — Матео, я слепая.

Она приготовилась к привычной реакции: неловкому молчанию, извинениям, сочувственному вздоху. Но он сказал:

— А ты танцуешь?

— Что?

— Танцуешь? Я хочу пригласить тебя на танец. Музыку я найду.

— Я не умею танцевать вслепую.

— А ты положи руки мне на плечи. И закрой глаза. Ах да, они у тебя и так закрыты. Просто доверься.

Она не знала, зачем согласилась. Может быть, потому что месяц — это не навсегда. Может быть, потому что его голос обещал что-то, чего она не слышала никогда — осторожность пополам с нежностью.

Он включил музыку с телефона — что-то медленное, с гитарой. Медея положила ладони ему на плечи, он взял её за талию. Они двигались неуклюже, она наступала ему на ноги, но он не жаловался.

— Ты неловкая, — сказал он.

— Я слепая, идиот.

— Это не оправдание. Танцевать можно и с закрытыми глазами. Ты просто не расслабляешься.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я смотрю на тебя.

Она сбилась с ритма и замерла.

— Ты странный.

— Я знаю.

После танца они сидели на песке. Волны лизали берег, где-то вдалеке кричали ночные птицы.

— Медея, ты когда-нибудь видела звёзды?

— Я ослепла в семь лет. Помню, что они были. Маленькие светящиеся точки. Но я не помню, как они выглядят на самом деле.

— Хочешь, расскажу?

— Зачем?

— Чтобы ты их представила.

Он лёг на спину, потянул её за руку. Она легла рядом, чувствуя, как песок холодит спину.

— Сейчас над нами Южный Крест, — начал Матео. — Четыре яркие звезды. Одна чуть ниже, одна слева. Если соединить их мысленно, получится крест. Представь себе четыре бриллианта на чёрном бархате.

— Бриллианты? Я не знаю, как выглядят бриллианты.

— Тогда представь четыре точки, которые светятся так сильно, что у тебя внутри становится тепло. А рядом — туманность Киля. Она как розовое облако. Я видел её в телескоп. Она похожа на цветок, который распустился прямо в космосе.

— Красиво, — прошептала Медея.

— Это ты красивая, — ответил он. — И я хочу, чтобы ты знала: даже если ты не видишь, ты всё равно часть этого неба.

Она не спала всю ночь. Впервые за одиннадцать лет ей захотелось увидеть. Не звёзды даже — его лицо.

Наутро отец Тане нашёл их на берегу: Медея спала, положив голову на плечо Матео. Старик разбудил дочь и строго спросил, кто этот парень.

— Его зовут Матео. Он с яхты.

— Ты его любишь? — спросил отец позже, когда они остались одни в баре.

— Я его знаю один день, папа.

— Я не про то. Ты давно не улыбалась так, как прошлой ночью.

Медея опустила голову.

— Он добрый.

Тане покачал головой и пошёл искать Матео. Он нашёл его у причала, где парень чистил палубу.

— Ты тот, кто танцевал с моей дочерью?

Матео выпрямился.

— Да, сэр. Я не сделал ничего плохого.

— Я знаю. Медея сама рассказывает мне всё. — Тане помолчал. — Ты знаешь, почему она слепая?

— Она сказала, что её мама погибла, когда ей было семь.

— Это случилось во время урагана. Мою жену смыло волной. Медея стояла на берегу и смотрела. А потом перестала видеть. Врачи говорят, от горя. — Старик тяжело вздохнул. — Она сильная. Но хрупкая. Если ты причинишь ей боль, я утоплю твою яхту.

Матео улыбнулся.

— Я не причиню.

Тане вздохнул.

— Тогда будь осторожен. И приведи её на ужин. Я жду вас в семь.

Следующие две недели стали для Медеи самыми яркими в её тёмной жизни. Матео нанял старый джип у местного механика, и каждое утро они уезжали исследовать остров.

— Сейчас мы едем вдоль побережья, — рассказывал он, пока ветер трепал её волосы. — Справа от нас — океан, бирюзовый, как твоё платье. А слева — джунгли. Они тёмно-зелёные, почти чёрные, но там пробиваются жёлтые цветы. Они называются «глаза дня».

— Почему «глаза дня»?

— Потому что они раскрываются на рассвете и закрываются на закате. Как будто смотрят на мир и устают.

Она смеялась. Она верила каждому его слову.

Они останавливались у лагуны, и Матео брал её за руку, вёл в воду. Медея боялась плавать — не видела волн, не могла понять, где берег. Но он держал её за плечи и говорил:

— Здесь мелко. Дно песчаное. Я рядом.

Она ныряла с маской, и он описывал рыб: «вон та — полосатая, как зебра, а эта — золотая, как монетка». Медея ловила руками воду и смеялась от щекотки, когда пузырьки щипали лицо.

Они загорали на пляже, и он читал ей книжки вслух. Она клала голову ему на живот и слушала, как его голос вибрирует внутри него, и это было лучше любого кино.

— Матео, — спросила она однажды. — Какой я кажусь тебе? Не по голосу, а по лицу?

Он помолчал.

— У тебя высокие скулы. И веснушки — вот здесь, на носу. Их почти не видно, но если присмотреться, они похожи на созвездие. Маленькое, моё.

— Я хочу тебя увидеть, — прошептала она.

— Ты увидишь. Я верю.

— Врачи говорят, что это навсегда.

— Врачи не всё знают.

Через день его друзья — трое парней и две девушки — собрались на соседний остров. Там была вечеринка, которую организовывал какой-то известный диджей. Матео позвал Медею.

— Поплыли с нами. Будет весело.

— Я не люблю большие компании, — ответила она. — И я не вижу, что там происходит. Я буду чувствовать себя лишней.

— Ты не будешь лишней. Я буду рядом.

— Матео, пожалуйста. Останься со мной здесь.

Он вздохнул.

— Я не могу. Они мои друзья, я обещал. Но я вернусь завтра утром. Даю слово.

Она кивнула, хотя внутри всё сжалось.

— Хорошо. Только будь осторожен.

Он поцеловал её в лоб — легко, как ветер. И ушёл к причалу.

Медея стояла на песке и слушала, как мотор яхты зарычал, потом затих вдалеке. Она не знала, что слышит его в последний раз.

Прошёл день. Потом второй.

На третий день Медея не выдержала и спросила отца:

— Папа, яхта не вернулась?

Тане помедлил.

— Может быть, они задержались. Погода хорошая.

На пятый день она услышала, как рыбаки в баре говорили о шторме. Соседний остров накрыло волной, но яхты там не было.

На седьмой день отец пришёл к ней сам. Она готовила сироп для коктейлей, пальцы дрожали.

— Медея, — сказал Тане. — Присядь.

— Что случилось?

— Яхту нашли. Выброшенной на северном берегу. Она пустая.

Медея замерла. Мир, который и так был чёрным, вдруг стал ещё чернее.

— Там были… следы?

— Никого. Только обломки. Дочь, кто он был для тебя?

Она не ответила. Она упала на пол, как подкошенная, и сознание покинуло её.

Она очнулась в больнице. Пахло йодом и хлоркой. Кто-то держал её за руку — отец.

— Медея? Ты меня слышишь?

Она открыла глаза.

И закричала.

Потому что впервые за одиннадцать лет она увидела свет. Белый, режущий, беспощадный свет больничной лампы. Она зажмурилась, потом открыла снова — и увидела отца. Старое морщинистое лицо, седые волосы, чёрные от соли руки.

— Папа… я вижу. Я тебя вижу.

Тане заплакал. Он позвал врачей, те сделали тест за тестом, но ответ был один: зрение вернулось полностью. Медицина не могла объяснить это — только пожимали плечами и говорили о чуде.

Чудо. Медея не верила в чудеса. Она верила только в обещания, которые дают и не сдерживают.

Через три дня её выписали. Первое, что она сделала — попросила отца отвезти её на северный берег, туда, где нашли яхту.

Она шла по песку и впервые видела океан. Он был синим — не таким, как она представляла по рассказам Матео. Ещё синее. Ещё огромнее. И таким же пустым.

Яхта лежала на боку, разбитая, с вырванным днищем. Медея обошла её, трогая рваные борта, и заплакала.

— Как он выглядел? — спросила она у отца. — Матео. Какой он?

Тане достал из кармана маленькую фотографию — поляроид, который кто-то из туристов забыл в баре. На снимке был парень: тёмные кудри, смеющиеся глаза, лёгкая щетина. Он стоял на палубе, подняв руку в приветствии.

— Вот он, — сказал отец.

Медея смотрела на фотографию и не узнавала лица. Она знала только голос, только тепло его плеч, только шёпот о звёздах. Но глаза, нос, губы — они были чужими.

— Я не знаю, как его искать, — прошептала она. — Я его никогда не видела.

Она упала на колени, прижимая фото к груди.

— Он не вернётся, — тихо сказал отец. — Я знаю, дочка. Я сам искал его три дня.

— Но он обещал…

— Океан не слушает обещаний.

Медея поднялась. Сделала шаг к воде. Отец схватил её за руку, но она мягко высвободилась.

— Я не утоплюсь, папа. Я просто хочу попрощаться.

Она вошла в воду по колено, по пояс. Смотрела на горизонт.

— Я буду всегда смотреть на звёзды, — крикнула она в сторону океана. — Ты обещал, что они никогда не погаснут.

Волна лизнула её колени и отступила.

Она вышла на берег. Взяла отца под руку.

— Поехали домой, папа. Я хочу дождаться вечера . И увидеть Южный Крест.

Через неделю к острову приплыла лодка. Из нее спрыгнул мальчик лет семи. Он подошел к бару и начал озираться.

— Вы не знаете где Медея? — спросил он.

— А зачем она тебе?, спросила удивленная девушка.

— Мы со старшим братом приплыли с соседнего острова. Нас прислал доктор из больницы. Недавно к ним, попал пациент, который чудом выжил в море. Он жив, но не может ходить. И он всё время говорит про какую-то слепую девушку по имени Медея с вашего острова!.

Глава 13

Ходячие мертвецы. Эверест.

Лёд держал его двадцать восемь лет.

Он лежал в на склоне Юго-Восточного хребта на высоте 8480 метров, левым боком к скале, правой рукой вцепившись в обрывок верёвки. Вокруг него за десятилетия наросла ледяная корка толщиной в ладонь. Альпинисты, проходившие мимо, называли его «Зелёные ботинки» — по обуви, которую он надел в последний день своей жизни.

Его лицо почернело и усохло. Глаза ввалились, губы стянулись в оскал. Внутри не осталось ни воды, ни крови, ни воздуха — только замороженные ткани, похожие на старую кожу. Он не думал, не чувствовал, не помнил. Он был вещью. Ориентиром. Частью горы.

Первое, что дрогнуло, — правый указательный палец.

Он дёрнулся, как лапка мёртвого паука, когда по ней пропускают ток. Потом сжался в кулак — медленно, с хрустом ледяных кристаллов, ломающих суставы. Ледяная корка треснула. Рука освободилась.

Никакой мысли. Никакой души. Только древний, доставшийся от первых рептилий, примитивный код: встать, двигаться, тепло.

Лёд трескался по всему телу. Он разогнул спину — позвонки хрустнули, как сухие ветки. Голова оторвалась от скалы, застывшая шея издала звук ломающегося пластика. Он сел. Снег посыпался с его плеч.

Он не видел. Глаза давно превратились в две изюмины, покрытые льдом. Но он чувствовал. Там, внизу, за сотни метров, за скалы и ледопады, пульсировало тепло. Много тепла. Тепло, которое манило, как свет манит мотылька.

Он встал.

Правая нога отказала сразу — колено было раздроблено старым падением. Он опёрся на левую, шагнул, упал. Встал снова.

Ледоруб, зажатый в левой руке, вмёрз в перчатку намертво. Он волочил его за собой, и металл звенел по камням.

Внизу, в двухстах метрах, лежала следующая мёртвая женщина в пурпурной куртке. Её тело было целее, но тоже вмерзло в лёд. Когда он проползал мимо, она дёрнулась. Её правая рука оторвалась от склона и схватила его за ботинок.

Он не обратил внимания. Он шел дальше. Его примитивная навигация не включала сородичей — только тепло. Живое тепло.

Женщина в пурпурной куртке начала выдираться из льда сама. Её движения были неуклюжими, как у новорождённого жеребёнка. Она не понимала, зачем встаёт. Она просто вставала. И пошла за ним.

Через час их было пятеро.

Через два — пятнадцать.

Они спускались гуськом, не глядя друг на друга, не издавая ни звука. Некоторые потеряли конечности по пути — руки отваливались от старости, ноги переламывались на камнях. Но они продолжали двигаться. Даже те, кто превратился в обрубок, — они отталкивались от снега культями, оставляя кровавые полосы, которые тут же замерзали.

Они не чувствовали холода. Они сами были холодом.

На высоте 8000 метров ветер стих. И тут он — тот, кто был когда-то человеком в зелёных ботинках — впервые уловил запах. Не запах — вибрацию. Голоса. Живые голоса, смех, лязг посуды, гул генератора.

Лагерь IV.

Там были они. Тёплые.

Он ускорился.

Позади него, переваливаясь, как стадо слепых зверей, шли остальные. Их ноги — или то, что от них осталось — мерно стучали по льду. Стук. Пауза. Стук. Пауза.

Первый живой, который их заметил, был молодой шерпа по имени Дава. Он вышел из палатки помочиться, застегнул молнию на куртке, поднял голову — и замер.

— Охринеть!!, — выдохнул он.

Из темноты, подсвеченные снизу фонарями лагеря, на него шли они. Безликие, сосульчатые, некоторые с открытыми ртами, полными льда. Впереди шел — самый старый, в зелёных ботинках. Он двигался странной, семенящей походкой, наклонясь вперёд, как бегун на длинной дистанции, который уже не может остановиться.

Дава попятился, нащупал рацию.

— Лагерь IV, это Дава. У нас… у нас гости.

— Какие гости? — отозвался сонный голос координатора.

— Мертвецы, они спускаются с Эвереста!!!.

Он хотел добавить что-то ещё, но в этот момент первый труп ступил на территорию лагеря. Ледоруб, вмёрзший в его руку, звякнул о кислородный баллон. Звук был резкий, как выстрел.

Дава закричал.

Труп не обратил внимания. Он шёл на тепло — на красную нейлоновую палатку, из которой лился жёлтый свет и пахло кипящим шоколадом. Он прошёл мимо Давы, не повернув головы. Он ткнулся лицом в стенку палатки, нащупал молнию, дёрнул.

Внутри спали четверо американских альпинистов.

— Эй! — заорал один из них, просыпаясь. — Какого чёрта?

Труп зашёл внутрь.

Он не хотел их убивать. Он не хотел ничего. Он просто искал источник тепла, а источником был спящий человек. Труп накрыл его собой, как одеялом, прижимаясь холодной, твёрдой грудью к живой, пульсирующей груди.

Американец забился, закричал, начал отталкивать. Ледяные пальцы вцепились в его куртку. Тогда американец ударил. Кулак попал в лицо трупа, и нижняя челюсть отвалилась и покатилась по полу палатки.

Труп на секунду замер. В его повреждённом, баснословно древнем мозгу что-то щёлкнуло. Удар. Препятствие. Угроза. Инстинкт защиты включился так же примитивно, как инстинкт тепла.

Он поднял ледоруб.

И опустил.

Кровь брызнула на нейлон, горячая, парящая на морозе. Труп постоял секунду, потом развернулся и вышел из палатки. Его работа здесь была не убивать. Его работа была идти дальше. Туда, где ещё больше тепла. Туда, где внизу, за много километров, светились огни Намче-Базара, Луклы, Катманду.

Он шагнул к краю лагеря и начал спуск по ледопаду.

За ним, оставляя в снегу кровавые отпечатки ладоней, ползли, ковыляли, переваливались остальные.

Никто из них не обернулся на крики, доносившиеся из разорванной палатки.

Никто из них не услышал выстрелов, которые через десять минут разбудили весь лагерь.

Они просто шли.

Вниз. К теплу. К дому.

2. КРАСНЫЙ СНЕГ

Лагерь IV проснулся не от будильников — от запаха крови.

Первым заорал координатор. Он вылез из своей палатки, чтобы узнать, что за шум, и наткнулся на тело американца, вывалившееся наружу. Грудная клетка была вскрыта ледорубом, но крови почти не было — она мгновенно замерзала на морозе, превращаясь в розовую ледяную корку.

— Тревога! — закричал координатор. — Всем встать! Нападение!

Из палаток выскакивали заспанные альпинисты, шерпы, повара. Кто-то с ножами, кто-то с ледорубами, один американец выбежал голым по пояс, размахивая газовым баллоном.

— Где? Кто?

— Трупы! — ответил запыхавшийся Дава, показывая в темноту. — Они встали и пошли! Я видел!

— Ты обдолбался, шерпа? — рявкнул американец.

Дава не ответил. Он смотрел вниз по склону, туда, где в темноте всё ещё мелькали силуэты. Их было уже не пятнадцать. Их стало больше. Откуда-то из трещин выползали новые — старые, древние, покрытые слоем льда за десятилетия. Они собирались в стаю, как лемминги, и двигались на юг.

— Их нужно остановить, — сказал кто-то.

— Чем? Пули не берут.

— Бери ледоруб, руби башку.

Лина Восс стояла у входа в свою палатку, прижимая к груди планшет с показателями бактерий. Это было всего неделю назад:

Вертолёт «Ми-17» армии Непала завис в двадцати метрах над Южным седлом. Ледяная крошка хлестала по иллюминаторам, и Лина Восс в который раз подумала, что они все здесь — идиоты.

— Начинаем распыление! — крикнул пилот в гарнитуру.

Лина прижалась к холодному стеклу. Внизу, на восьмитысячной высоте, лежала мёртвая зона. Она знала каждое тело по отчётам: «Зелёные ботинки» — труп индийского альпиниста, тридцать лет служивший ориентиром; женщина в пурпурной куртке, которую называли «Спящая красавица»; разбросанные останки экспедиции девяносто шестого года. Двести, триста, четыреста тел — никто не считал точно. Гора превратилась в кладбище.

— Боже, какой позор, — прошептала она, хотя никто не слышал.

Вниз ушли три дрона. Из их брюх вырвался серебристый аэрозоль — бактерии *Cryo-Clean-7*, её детище. Разработанные в лаборатории Боулдера, они должны были за неделю превратить мёртвую плоть в безвредный органический компост. Чисто, тихо, уважительно. Правительство Непала заплатило их компании двенадцать миллионов долларов.

— Распыление завершено, — доложил техник. — Датчики показывают равномерное покрытие.

Она не верила своим глазам. Данные спутникового мониторинга показывали, что *Cryo-Clean-7* мутировали. Ультрафиолет, холод, анаэробная среда — всё сложилось в идеальный шторм.

— Не подходите к ним близко, — крикнула она. — Они не нападают, если их не трогать!

— Слишком поздно, доктор, — ответил Пемба Норбу, выходя из тени.

Он держал в руке окровавленный ледоруб. Рядом с ним лежал труп женщины в пурпурной куртке — та самая, которая ползла за «Зелёными ботинками». Пемба отрубил ей голову одним ударом.

— Они не люди, — сказал он спокойно. — Но они опасны.

— Откуда ты знаешь?

— Я видел, как один разорвал палатку. Он искал тепло. А когда его ударили — он убил. Просто потому, что ему помешали.

Лина побледнела.

— Значит, они не злые. Они просто… слепые.

— Слепые и голодные до тепла. Как мотыльки на свет. Но мотыльки не убивают.

В этот момент снизу донёсся новый крик. Кто-то из альпинистов решил выследить колонну мертвецов и забрёл слишком далеко. Теперь его окружили. Четыре трупа — двое без рук, один без половины лица, четвёртый — ребёнок с плюшевым мишкой — медленно смыкали кольцо.

— Помогите! — кричал альпинист, размахивая факелом.

— Не стреляйте! — заорала Лина. — Вы привлечёте их!

Но было поздно. Молодой солдат из охраны лагеря нажал на спуск. Автоматная очередь прошила воздух, пули застучали по льду. Трупы на секунду замерли, повернули головы на звук — и рванули к солдату.

— Беги! — крикнул Пемба.

Солдат побежал, но споткнулся об оттяжку палатки. Первый труп — тот самый ребёнок — настиг его через три секунды. Он не убивал. Он просто лёг на солдата сверху, прижимаясь к его тёплой шее своими ледяными пальцами. Солдат забился, закричал, начал отбиваться. Ударил ребёнка в лицо. Ребёнок ответил — укусил. Не из злобы. Из инстинкта.

— Оттащите его! — заорал координатор.

Пемба подбежал, схватил ребёнка за шиворот и отшвырнул в сторону. Ребёнок покатился по снегу, встал и снова пошёл к теплу.

— В вертолёт! — скомандовала Лина. — Быстро! Мы улетаем.

— А как же остальные? — спросил Дава.

— Какие остальные? Их нет. Смотри.

Она махнула рукой в сторону лагеря. Из темноты выходили всё новые и новые фигуры. Их были десятки. Сотни. Они шли из расселин, из ледовых пещер, из-за камней. Некоторые не могли идти — ползли на животах, оставляя за собой длинные полосы замёрзшей слизи. Но все они двигались в одном направлении — туда, где горели лагерные фонари, где работали генераторы, где стояли живые люди.

Лагерь IV обречён.

— В вертолёт! — повторила Лина.

Они побежали к «Алуэтту», который стоял на краю площадки. Пилот уже запускал двигатель. Лопасти медленно вращались, разгоняя снежную пыль.

— Ждите! — крикнул Пемба. — Я за другими!

Он метнулся обратно, в самую гущу. Там, у разорванной палатки, остались трое американцев, которые пытались отбиться от двух трупов ледорубами. Один из американцев уже упал, и на него навалилась женщина с оторванной рукой, пытаясь прижаться к его лицу.

Пемба врезался в толпу мертвецов, размахивая ледорубом, как косой. Раз — голова отлетела. Два — вторая. Третий труп схватил его за ногу — Пемба пнул его в лицо, размозжив череп. Он вытащил американца из-под женщины, закинул его на плечо и побежал.

— Дава! Тащи остальных!

Дава схватил за шиворот второго американца. Тот сопротивлялся, кричал, что не бросит снаряжение.

— Снаряжение тебя не убьёт! — заорал Дава и потащил его к вертолёту.

Они запрыгнули в борт в последний момент. Пилот уже поднимал машину, когда из темноты выскочил «Зелёные ботинки». Он бежал быстрее всех, его ледоруб звенел о камни. Он прыгнул — и вцепился в лыжу вертолёта.

— Взлетай! — заорал кто-то.

Вертолёт дёрнулся вверх. Труп повис на лыже, раскачиваясь, как маятник. Его пальцы — чёрные, обмороженные, с вываливающимися суставами — не разжимались. Он не чувствовал высоты, не боялся смерти. Он просто держался за тепло.

— Сбрось его! — крикнул Пемба.

Он высунулся из двери, размахнулся ледорубом и ударил по пальцам трупа. Два пальца отлетели. Труп повис на трёх. Ещё удар — повис на двух. Третий удар — труп сорвался и полетел вниз, в темноту, раскинув руки, как распятый.

Пемба втянулся обратно. Его лицо было белым, как снег.

— Сколько их? — спросил Дава.

— Я насчитал сорок, — ответил Пемба. — Но там, выше, я видел, как из ледника вылезают ещё. Может, сотни. Может, тысячи.

— Тысячи? — переспросила Лина.

— Гора не хоронит своих мёртвых, доктор. Она их хранит. Теперь она их отдаёт.

Вертолёт летел на юг. Внизу, на склонах Эвереста, в свете луны было видно, как длинная тёмная колонна — живая река из тел — медленно течёт вниз, к базовому лагерю, к деревням, к городам. Тихая. Неумолимая.

И каждый из них, каждый безглазый, изувеченный, заледенелый труп, шагал к теплу.

К живым.К дому.

Лина закрыла глаза и прошептала в пустоту:

— Мы выпустили их. Мы выпустили всех.

3. БАЗОВЫЙ ЛАГЕРЬ

Вертолёт сел на ледовую полосу в Южном базовом лагере в три часа ночи.

Лина Восс вывалилась наружу первой. Её ноги подкосились, и она рухнула в снег, жадно хватая ртом разреженный воздух. Здесь, на высоте 5364 метра, кислорода было больше, чем в Зоне смерти, но всё равно недостаточно, чтобы бежать. Никто не бегал в базовом лагере. Все двигались медленно, как в замедленной съёмке.

Но сегодня всё было иначе.

— Где капитан Шрестха? — спросила Лина у первого же солдата, который подбежал к вертолёту.

— В командной палатке, мадам. Срочное совещание.

— У нас срочная эвакуация. Лагерь IV уничтожен.

Солдат побледнел под слоем загара и ветра.

— Уничтожен? Кем?

— Мёртвыми. Они идут сюда. Поднимите всех.

Лина не стала ждать ответа. Она побежала — насколько это было возможно на пятикилометровой высоте — к командной палатке. За ней, хромая, шёл Пемба. Дава нёс на плече раненого американца. Остальные выжившие из Лагеря IV — всего семь человек из двенадцати — кучковались у вертолёта, глядя в темноту.

В командной палатке горели керосиновые лампы. Капитан Шрестха сидел за складным столом, изучая карту. При виде Лины он поднял голову.

— Доктор Восс. Я слышал странные сообщения по рации. Что за бред про оживших мертвецов?

— Это не бред, капитан. Бактерия мутировала. Она перезапустила моторные функции трупов. Они идут сюда.

— Сколько их?

— Я видела около сорока в Лагере IV. Но Пемба говорит, что из ледника вылезают сотни.

Шрестха медленно отложил карту. Он был профессиональным солдатом — служил в миротворческих миссиях, видел трупы, видел войны. Но чтобы мёртвые вставали и шли — это ломало его картину мира.

— Они вооружены?

— Только ледорубами и камнями. Но они не воюют. Они просто… идут.

— Куда?

— К теплу. К живым. Они как лосось, который плывёт на нерест. Их ведёт инстинкт.

Шрестха встал. Натянул перчатки. Проверил пистолет.

— У нас в базовом лагере двести человек. Туристы, шерпы, персонал, мои солдаты. Если сюда придёт толпа трупов, начнётся паника. Люди будут стрелять. Трупы будут защищаться. Это станет бойней.

— Поэтому нужно эвакуировать всех вниз. Сейчас. Пока они не пришли.

— Вниз? В четыре утра? По ледопаду Кхумбу? Это самоубийство.

— Оставаться здесь — тоже.

Они смотрели друг на друга, и в этот момент снаружи раздался крик.

— Огонь! Они здесь!

Мира Шарма спала в своей палатке, когда земля задрожала.

Не от землетрясения — от множества ног. Она выскочила наружу с камерой, даже не застегнув куртку. Холод обжёг лицо, но она не обратила внимания.

То, что она увидела, заставило её забыть о холоде.

С южной стороны лагеря, из темноты ледопада Кхумбу, выходили они. Десятки. Сотни. Некоторые горели — на них загорелась одежда от керосиновых ламп, но они продолжали идти, превращаясь в живые факелы. Другие ползли на культях. Один труп — огромный мужчина в синей куртке, с проломленным черепом — тащил за собой кислородный баллон, который искрил о камни.

— Боже мой, — прошептала Мира и включила камеру.

Передний край толпы уже достиг первых палаток. Трупы не атаковали. Они просто входили внутрь, натыкались на спящих людей и ложились сверху, прижимаясь к теплу. Кто-то из туристов закричал, начал отбиваться — и тогда трупы ответили. Ледорубы опускались на головы, кулаки ломали рёбра.

— Не сопротивляйтесь! — заорал кто-то. — Они не трогают тех, кто не двигается!

Но в темноте, в панике, никто не слышал.

Мира снимала, как женщина-шерпа выбегает из палатки с ребёнком на руках — и на неё набрасываются двое трупов, привлечённые теплом её тела. Она падает, ребёнок откатывается в сторону. Трупы не обращают внимания на ребёнка — им нужно тепло взрослого. Они накрывают женщину собой, и она перестаёт кричать.

— Сюда! — крикнул кто-то Мире.

Она обернулась. Капитан Шрестха стоял у джипа с пулемётом на крыше.

— Садись! Мы уходим!

— А остальные?

— Мы их прикроем! Давай!

Мира запрыгнула в джип, не выключая камеру. Рядом с ней втиснулась Лина. Пемба уже сидел спереди, сжимая ледоруб.

Джип рванул с места, обгоняя бегущих людей. Шрестха стрелял из пулемёта короткими очередями — не в толпу трупов, а по льду перед ней, чтобы отпугнуть. Но трупы не обращали внимания на пули. Они шли.

— Быстрее! — крикнул Пемба водителю.

Джип вылетел на основную тропу, ведущую вниз, к Лукле. Сзади, в свете фар, было видно, как базовый лагерь исчезает под волной мёртвых тел. Палатки падали, как карточные домики. Генераторы взрывались, разбрасывая искры. И над всем этим стоял тихий, мерный звук — шарканье сотен ног по льду.

— Сколько их? — спросил водитель, не оборачиваясь.

— Тысяча, — ответил Пемба. — Может, больше.

— Откуда столько?

— Семьдесят лет альпинизма. Семьдесят лет трупов. Гора никого не отдавала. Теперь отдаёт всех.

Мира снимала до тех пор, пока джип не скрылся за поворотом. На её камере остался последний кадр базового лагеря: море гниющих тел, накрывающее палатки, как чёрный прилив; одна фигура — альпинист в жёлтой куртке — бежит к краю ледопада, а за ним тянется вереница мертвецов, и все они тянут к нему руки.

Потом темнота.

— Куда мы едем? — спросила Мира, опуская камеру.

— В Намче-Базар, — ответил Шрестха. — Там блокпост. Там мы сможем остановить их.

— Остановить? Чем? У вас есть огнемёты?

— Нет. Но есть динамит. Если придётся — взорвём тропы.

Лина покачала головой.

— Это не остановит их. Они обойдут. Они пойдут через ледники, через трещины, через всё. Они не чувствуют боли, не чувствуют страха. Их ведёт инстинкт. А инстинкт не знает преград.

— Тогда что вы предлагаете, доктор? Сдаться? Лечь и замереть?

— Я предлагаю понять, что мы сделали. И найти способ это отключить. Бактерии можно убить — высокой температурой, радиацией, определённой частотой. У меня есть теория. Но для этого мне нужна лаборатория.

— Лаборатория в Катманду. А Катманду в двухстах километрах.

— Значит, поедем в Катманду.

Джип мчался вниз по каменистой тропе, подпрыгивая на камнях. Сзади, где-то в темноте, всё ещё слышалось шарканье. Тысяча ног. Десять тысяч. Они шли.

— Шрестха, — сказал Пемба тихо. — Ты видел, кто был в первой десятке?

— Нет.

— Там был мой отец. Он пропал на горе в 1989 году. Я узнал его по куртке. Он шёл, капитан. Он не узнал меня. Прошёл мимо.

В джипе повисла тишина.

— Это не зомби, — продолжил Пемба. — Это не монстры. Это просто… наши мёртвые. Которым мы не дали покоя. И теперь они хотят его найти. Среди нас.

Мира включила камеру. Крупным планом взяла лицо Пембы — застывшее, мужественное, с двумя дорожками замёрзших слёз на щеках.

— Выключи, — сказал он.

— Нет, — ответила Мира. — Мир должен увидеть. Не зомби-апокалипсис. А наше преступление.

Она продолжала снимать, пока джип не въехал в деревню Намче-Базар. Там было тихо. Слишком тихо. Люди ещё спали, не зная, что к ним идёт ледяная река из семидесяти лет смерти.

— Поднимайте всех, — приказал Шрестха, выпрыгивая из джипа. — Мы уходим вниз. Все. До рассвета.

Солдаты побежали к домам. Начали стучать в двери. Где-то залаяла собака. Где-то заплакал ребёнок.

А в горах, над перевалом Тхьянгбо, уже занималась бледная заря. И на фоне этой зари были видны они — длинная чёрная колонна, спускающаяся с ледника. Тысячи фигур. Молчаливых. Неумолимых.

И никто не мог их остановить.

4. ДОРОГА ВНИЗ

Намче-Базар проснулся в панике.

К шести утра капитан Шрестха поднял по тревоге всех — триста местных жителей, полсотни туристов, два десятка солдат. Люди выбегали из домов в чём попало: кто в спальных мешках, кто босиком по снегу. Старуха в молитвенных чётках тащила за собой козла. Ребёнок лет пяти держался за юбку матери и плакал, не понимая, зачем они бегут.

— В колонну! По одному! — кричал Шрестха, размахивая пистолетом. — Багаж не брать! Только детей и стариков вперёд!

— Куда мы идём? — спросил его местный староста.

— В Луклу. Там вертолёты.

— А если они нас догонят?

— Не догонят.

Шрестха врал. Он не знал, насколько быстро двигаются трупы. В Лагере IV они шли медленно, спотыкаясь, но здесь, на более пологом склоне, скорость могла вырасти. Он прикинул: от ледопада Кхумбу до Намче-Базара — три часа хода для живого человека. Для мёртвого, который не отдыхает, не ест, не дышит — может быть, два. Может быть, полтора.

— Уходим немедленно, — приказал он.

Лина Восс шла в середине колонны, рядом с Пембой. За плечами у неё был рюкзак с ноутбуком, образцами бактерий и флягой воды. Больше ничего. Всё снаряжение, все записи, месяцы работы остались в базовом лагере — там, где сейчас, наверное, кишат мертвецы.

— Доктор, — окликнул её Пемба. — Вы правда думаете, что бактерии можно отключить?

— Я в этом уверена. Они мутировали под воздействием УФ и низкого давления. Значит, обратная мутация возможна — если создать условия, близкие к лабораторным.

— Где вы возьмёте лабораторию?

— В Катманду. У Peak Solutions есть небольшой центр. Если мы доберёмся туда за два дня, до того как они…

— Не успеем, — перебил Пемба. — От Луклы до Катманду — двести километров. По горной дороге — два дня на джипе. А пешком — неделя.

— Тогда найдём джип. Или вертолёт. Или…

— Или что? — Пемба остановился, глядя ей в глаза. — Доктор, посмотрите вокруг. У нас нет ни джипов, ни вертолётов. У нас есть только ноги и ледорубы. И толпа перепуганных людей. Если вы не придумаете чудо в ближайшие часы, мы все умрём.

Лина промолчала. Она знала, что он прав.

Мира Шарма шла в хвосте колонны, не выключая камеру. Она снимала всё: лица детей, испуганных туристов, солдат, которые тащили ящики с боеприпасами. Она снимала старую женщину, которая отказалась идти и осталась сидеть на пороге своего дома, глядя в сторону гор.

— Бабушка, пойдёмте! — крикнула ей Мира.

— Некуда мне идти, — ответила старуха. — Я родилась здесь. Здесь и умру. А они пусть приходят. Может, среди них будет мой муж. Он ушёл на гору в пятьдесят третьем и не вернулся.

Мира хотела спорить, но старуха закрыла дверь. Через час, когда колонна уже вышла из Намче-Базара, Мира услышала сзади крики. Она обернулась — и увидела, как первые трупы входят в деревню. Старуха открыла дверь, вышла навстречу, протянула руки.

Один из трупов — высокий, в рваной шерстяной куртке — подошёл к ней. Не убил. Не тронул. Просто замер рядом, повернув голову на её тепло. Старуха заплакала, обняла его и что-то зашептала на шерпском.

Мира сняла этот кадр крупным планом: старуха и труп, стоящие в обнимку на фоне утренних гор. Потом колонна ушла за поворот, и она больше не видела, что случилось дальше.

К полудню колонна достигла деревни Пангбоче. Здесь Шрестха решил устроить привал — люди выбились из сил, дети плакали, старики падали в снег.

— Полчаса, — объявил он. — Набрать воды, перекусить. Потом идём дальше.

Солдаты раздали галеты и тёплый чай. Люди сидели прямо на снегу, глядя на вершину Эвереста, которая всё ещё белела на горизонте. Оттуда, сверху, медленно спускалась тёмная лента — колонна мертвецов. Она была уже не точкой, а чёткой линией, змеящейся по леднику.

— Они нас догонят, — сказал Дава Пембе.

— Знаю.

— Что будем делать?

— Драться. Или умирать. Третьего не дано.

Пемба подошёл к Шрестхе.

— Капитан, нам нужно замедлить их. Устроить завал на тропе.

— Чем? У нас нет взрывчатки.

— Есть камни. И есть люди.

Шрестха посмотрел на толпу измученных беглецов. Потом кивнул.

— Бери десять добровольцев. И ледорубы. Задержите их на сколько сможете.

Пемба выбрал пятерых шерпов и пятерых солдат. Все с ледорубами, все с каменными лицами. Мира хотела пойти с ними, но Пемба оттолкнул её.

— Твоё дело — снимать. И чтобы весь мир увидел, что здесь происходит. А моё дело — умирать. Не путай.

Он развернулся и повёл группу вверх по склону, туда, где из-за скалы уже показывались первые фигуры. За ним, оставляя в снегу глубокие следы, шли десять человек. Никто из них не обернулся.

— Пошли, — сказал Шрестха остальным. — У нас есть час. Используйте его.

Колонна двинулась дальше, вниз, к Лукле. А сзади, за перевалом, уже слышались первые удары — камни падали на камни, ледорубы звенели о лёд, и где-то среди этого шума кричали люди. Живые. Которые решили умереть, чтобы другие успели спастись.

Мира снимала, пока не села батарея. Потом достала запасную. И продолжила.

Она знала: это война, которую не выиграть. Но её долг — не выиграть, а засвидетельствовать.

5. ЗАВАЛ

Пемба Норбу выбрал место в узком ущелье, где тропа сужалась до двух метров. Слева — вертикальная скала, справа — обрыв в ледяную расселину. Идеальная ловушка.

— Камни сюда, — скомандовал он, показывая на край обрыва. — Валуны, обломки, всё, что можем поднять.

Десять человек работали как одержимые. Шерпы, выросшие в горах, знали, как двигать камни. Солдаты, привыкшие к приказам, просто делали, что велят. Через двадцать минут поперёк тропы выросла стена высотой по пояс.

— Этого хватит? — спросил молодой солдат по имени Рам.

— Нет, — ответил Пемба. — Они перелезут. Нужно больше.

Они продолжали работать. Пот градом катился по лицам, хотя на высоте четырёх тысяч метров воздух был холодным, как лезвие ножа. Пемба то и дело поглядывал вверх, туда, где из-за поворота должны были показаться первые фигуры.

Они пришли через полчаса.

Первым показался «Зелёные ботинки». Он шёл всё той же семенящей походкой, наклонясь вперёд, как бегун на последних метрах марафона. За ним — десятки других. Некоторые несли в руках обломки ледорубов, другие тащили за собой обрывки верёвок. Никто не издавал ни звука.

— Занять позиции, — тихо сказал Пемба.

Десять человек рассредоточились за каменной стеной. В руках у каждого был ледоруб или камень. У солдат — винтовки, но Пемба запретил стрелять.

— Пули их не останавливают. Только голову отрубить или размозжить. Экономьте силы.

Первый труп подошёл к стене. Он упёрся в неё грудью, постоял секунду, потом начал перелезать. Его пальцы — чёрные, с обломанными ногтями — цеплялись за камни. Он перевалился через стену и упал на снег с другой стороны.

Пемба шагнул вперёд и опустил ледоруб.

Один удар. Череп треснул, как яйцо. Труп замер.

— Раз, — сказал Пемба.

За первым полезли следующие. Двое, трое, пятеро. Они не понимали опасности, не видели стену, не слышали ударов. Их вело только тепло — тепло живых людей, стоящих за камнями.

— Руби! — заорал Пемба.

Началась резня.

Солдаты и шерпы работали ледорубами, как мясники. Удар — голова. Удар — вторая. Кровь — чёрная, замёрзшая, похожая на дёготь — брызгала во все стороны. Трупы падали, наваливались друг на друга, но новые всё лезли и лезли.

— Их слишком много! — крикнул Рам, отступая.

— Держись! — ответил Пемба.

Он уже сбился со счёта. Десять, двадцать, тридцать. Рука болела от ударов. Ледоруб заскользил по черепу очередного трупа, не размозжив его, а только содрав кожу. Труп схватил Пембу за куртку и потянул к себе.

— Помогите! — заорал Пемба.

Рам бросился к нему, ударил трупа по голове камнем. Тот отпустил. Пемба отшатнулся, тяжело дыша.

— Отходим! — скомандовал он. — Мы сделали, что могли. Теперь бежим!

Они побежали вниз по тропе, оставляя за собой груду изуродованных тел. Но трупы не останавливались. Они перелезали через завал, переступали через своих же, переползали по головам. Их было слишком много, чтобы остановить.

— Сколько мы их убили? — спросил Рам на бегу.

— Сорок. Пятьдесят. Неважно.

— А сколько их всего?

Пемба не ответил. Он только ускорился, увлекая за собой остальных. Сзади, в ущелье, уже слышался шум — шарканье сотен ног по льду.

Колонна беженцев тем временем достигла Луклы.

Шрестха шёл впереди, прокладывая путь. Лукла — маленький городок с единственной взлётно-посадочной полосой, которая упиралась прямо в скалу. Здесь обычно толпились туристы, здесь пахло керосином и жареным рисом. Сегодня город выглядел вымершим.

— Где все? — спросил Шрестха у местного полицейского, который вышел им навстречу.

— Ушли. Часа два назад. Кто на юг, кто в горы. Слышали про… ну, про тех, кто идёт сверху.

— Умно. А вертолёты?

— Последний улетел в Катманду полчаса назад. Забрал богатых туристов.

Шрестха выругался. Без вертолётов они застряли в Лукле — а до Катманду двести километров по горной дороге, на которой полно мостов, которые можно взорвать, и туннелей, которые можно заблокировать.

— У нас есть джипы? — спросил он.

— Три. Один сломанный. Два на ходу.

— Вместимость?

— По восемь человек в каждом.

— Чёрт. А остальные?

— Пешком. Другого пути нет.

Шрестха повернулся к Лине.

— Доктор, вы с Пембой и журналисткой поедете на первом джипе. В Катманду. Найдите свою лабораторию. Остальные пойдут пешком.

— А если трупы догонят пеших? — спросила Лина.

— Тогда мы задержим их. У нас есть динамит. Мы взорвём мосты.

— Капитан, это самоубийство.

— Это приказ, доктор. Вы нужны живой. Мы — нет.

Лина хотела спорить, но Пемба положил руку ей на плечо.

— Он прав. Езжайте. Мы задержим их столько, сколько сможем.

— А ты? — спросила Лина. — Ты едешь со мной?

Пемба покачал головой.

— Моё место здесь. Среди своих. Я знаю этих мёртвых. Может, смогу с ними говорить.

— Они не говорят.

— А может, я не пробовал.

Он развернулся и пошёл к толпе, которая уже собиралась на взлётной полосе. Мира хотела побежать за ним, но Шрестха схватил её за руку.

— Ты нужна в Катманду. Снимай там. Показывай миру. А здесь будет только смерть.

Он затолкал её в джип. Рядом села Лина. За руль сел Дава — молодой шерпа, который выжил в Лагере IV.

— Поехали, — сказал Шрестха. — И не оглядывайтесь.

Джип взревел мотором и покатил по грязной дороге на юг. Мира всё-таки оглянулась. Она увидела, как колонна беженцев — сотни людей — медленно движется следом. И как Пемба Норбу, старший шерпа, стоит на взлётной полосе один, лицом к горам, сжимая в руке ледоруб.

Над горами поднималась туча. Из неё сыпал снег. И в этом снегу, на склоне, уже виднелись первые тени.

Мёртвые шли.

В джипе было тихо. Мира смотрела в окно на убегающие назад скалы. Лина в который раз открыла ноутбук, пытаясь наладить спутниковую связь.

— Не работает, — сказала она. — Военные перекрыли каналы.

— Паника, — ответила Мира. — Они не хотят, чтобы мир узнал.

— А должны. Мир должен увидеть, что мы наделали.

— Увидит. Я позабочусь.

Дава вёл машину молча, сосредоточенно, объезжая камни и выбоины. Время от времени он поглядывал в зеркало заднего вида — на дорогу, которая пустела.

— Они близко, — сказал он наконец. — Я слышу.

— Что? — не поняла Лина.

— Шарканье. Они уже на дороге.

Он нажал на газ. Джип подпрыгнул на ухабе и помчался вниз, в долину, туда, где ещё не знали, что смерть идёт с гор.

Но она уже шла.

6. ВОРОТА АДА

Катманду встретил их смогом и суетой.

Джип въехал в город на закате. Улицы были забиты людьми — обычная толчея, мотоциклы, велорикши, коровы, бродячие собаки. Никто не знал о том, что происходило в горах. Никто не слышал про оживших мертвецов. Для жителей столицы это был просто ещё один день в шумном, пыльном, переполненном городе.

— Они даже не подозревают, — сказала Мира, выглядывая из окна.

— И не узнают, пока не станет слишком поздно, — ответила Лина. — Нужно срочно в лабораторию.

Дава свернул на кольцевую дорогу, объезжая центр. Здание Peak Solutions находилось в северном пригороде, рядом с университетским кампусом — двухэтажный бетонный блок с зеркальными окнами и вывеской на английском и непальском. Охрана на воротах сначала не хотела их пускать, но Лина показала свой бейдж, и шлагбаум поднялся.

— Доктор Восс, — сказал охранник, пожимая ей руку. — Мы слышали странные сообщения. Правда, что на Эвересте…

— Правда. Где директор?

— В конференц-зале. Совещание с правительством.

Лина побежала внутрь, не дожидаясь лифта. Мира и Дава за ней. Коридоры пахли стерильностью и кофе. В конференц-зале за длинным столом сидели чиновники в костюмах, военные с нашивками и несколько человек в белых халатах.

— Кто вы такая? — спросил министр внутренних дел, когда Лина ворвалась без стука.

— Доктор Лина Восс, главный биолог проекта «Cryo-Clean». У нас катастрофа. Бактерия мутировала. Трупы на Эвересте ожили и идут вниз. Сейчас они уже в Лукле. Через двое суток будут здесь.

В комнате повисла тишина. Потом кто-то засмеялся — нервно, истерично.

— Это шутка?

— Я не шучу. У меня есть видео.

Лина кивнула Мире. Та включила камеру и вывела изображение на большой экран. Чиновники увидели базовый лагерь, охваченный паникой; трупов, ползущих по снегу; старуху, обнимающую мёртвого мужа.

— Боже, — прошептал министр.

— Это только начало, — сказала Лина. — В горах сотни, а может, и тысячи тел. Все они активировались. Их ведёт инстинкт тепла. Они идут к городам. К живым.

— Что вы предлагаете?

— Дайте мне лабораторию и 48 часов. Я найду способ отключить бактерии.

— А если не найдёте?

— Тогда армии придётся их сжигать. Огнемётами, напалмом, чем угодно. Но это временное решение. Бактерии останутся в снегу. Следующее лето растопит ледники, и они попадут в воду. Эпидемия начнётся снова.

Министр посмотрел на генерала. Генерал пожал плечами.

— Мы можем стянуть войска к долине. Устроить заслоны. Но огнемётов у нас мало. Придётся запрашивать помощь у США и Индии.

— Запрашивайте, — сказала Лина. — А я пойду работать.

Она вышла из зала. Мира за ней.

— Ты веришь, что сможешь это остановить? — спросила журналистка.

— Должна. Иначе мы все умрём.

Лаборатория находилась в подвальном этаже. Белые стены, стерильные столы, холодильники с реактивами. Лина надела перчатки, достала из рюкзака пробирки с образцами бактерий, взятыми на Эвересте, и принялась за работу.

Мира села в углу, просматривая отснятые кадры. Её телефон завибрировал — пришло сообщение от редактора: «Твои видео разлетелись по сети. Миллионы просмотров. BBC хочет интервью. CNN тоже. Что происходит?»

Она набрала ответ: «Ад. Просто ад».

Потом открыла ноутбук и начала монтировать репортаж. Она назовёт его «Ледяной зов». Она покажет миру лица тех, кого они создали. Не монстров. Жертв.

В два часа ночи Лина оторвалась от микроскопа.

— Есть кое-что, — сказала она. — Бактерии умирают при температуре выше 45 градусов Цельсия. Если нагреть тело заражённого до этой температуры, они деактивируются.

— То есть нужно сжечь всех?

— Или поместить в автоклав. Но у нас нет автоклавов на всю страну. А огнемёты — есть.

— Это не решение.

— Это единственное, что у нас есть.

Мира встала, подошла к окну. За стеклом спал Катманду — миллион человек, которые даже не знали, что смерть уже близко.

— Когда они будут здесь? — спросила она.

— По расчётам Пембы — через два дня. Может, быстрее.

— А что мы скажем людям? «Бегите»?

— Скажем правду. И будем надеяться, что они нас услышат.

В четыре утра завыли сирены.

Мира выбежала на улицу. Небо на севере было красным — не от зари, а от пожаров. Горели деревни в предгорьях. Горели леса. И сквозь этот огонь, по дорогам, по полям, по руслам высохших рек, шли они.

Тысячи.

Сотни тысяч.

Мёртвые, которым было всё равно на огонь, на пули, на стены.

Они шли. И ничто не могло их остановить.

7. ПЕРВАЯ КРОВЬ В ГОРОДЕ

Рассвет над Катманду был багровым.

Пожары на севере разгорались всё сильнее. Ветер дул в сторону столицы, и город затянуло дымом — едким, сладковатым, пахнущим горелой плотью. Люди выходили на крыши, смотрели в сторону гор и не понимали, что происходит. Правительство молчало.

— Почему они не объявят эвакуацию? — спросила Мира, глядя в окно лаборатории.

— Потому что паника хуже мертвецов, — ответил Дава. Он сидел на стуле, сжимая в руке пустую кружку. — В Непале нет инфраструктуры для эвакуации миллиона человек. Дороги перегружены. Вертолётов мало. Если они скажут правду, люди начнут давить друг друга.

— И что? Молча ждать, пока мертвецы войдут в город?

— Армия попытается их остановить на подступах. Генерал сказал, что они заминировали мосты через Багмати.

— Этого хватит?

Дава покачал головой.

— Не знаю.

Лина Восс не спала вторые сутки.

Она сидела за микроскопом, водила пипеткой по пробиркам, сверялась с графиками на ноутбуке. Результаты были неутешительными. Бактерия *Cryo-Clean-7* мутировала необратимо. Она перестала зависеть от внешней среды — теперь она размножалась в мёртвых тканях, используя их как биореактор. Даже если сжечь труп, бактерии в снегу выживали. Они могли ждать годами.

— Термочувствительность сохраняется, — пробормотала Лина. — 45 градусов — летальный порог. Но как нагреть всё?

Она посмотрела на карту Непала, висевшую на стене. Эверест, ледники, реки, уходящие в Индию и Бангладеш. Если бактерии попадут в Ганг — заражение охватит полмиллиарда человек.

— Нужно остановить их здесь, — сказала она вслух. — В горах. Пока они не спустились.

— Как? — спросила Мира, обернувшись.

— Я не знаю.

В десять утра в лабораторию ворвался капитан Шрестха.

Он был покрыт копотью, его форма была порвана, на левой руке висел окровавленный бинт. Он тяжело дышал, как после долгого бега.

— Вы живы, — сказала Лина, вскакивая.

— Едва. Мы взорвали мост через Дудх-Коси. Это задержало их на несколько часов. Но они переходят реку вброд. Лёд их не держит — они проваливаются, но вылезают. Вода не останавливает мёртвых.

— А люди? Колонна беженцев?

— Мы их вывели. Большинство — в Лукле, ждут вертолётов. Но вертолётов мало. А правительство… — он запнулся, — правительство приказало не эвакуировать гражданских. Только иностранцев.

— Что? — Мира подскочила. — Они бросают своих?

— У них нет выбора. Международное давление. США и Великобритания требуют вывезти своих альпинистов. А непальцы… непальцы могут подождать.

— Это геноцид!

— Это реальность, мадам. Наша страна бедна. Нас всегда будут спасать в последнюю очередь.

Мира схватила камеру и выбежала из лаборатории.

— Ты куда? — крикнул Шрестха.

— Снимать! Показывать миру, что здесь происходит!

Она прыгнула в джип, который стоял у входа, и приказала водителю ехать в аэропорт.

Международный аэропорт Трибхуван был похож на муравейник перед наводнением.

Тысячи людей толпились у терминалов — непальцы пытались прорваться к стойкам регистрации, иностранцы в дорогих куртках проходили без очереди. Полиция оттесняла местных дубинками. Где-то плакал ребёнок. Где-то мужчина бил кулаками в стеклянную дверь.

Мира снимала всё.

Она сняла, как европейская туристка в чистом пуховике спокойно проходит на посадку, не глядя на толпу. Она сняла, как старуха-непалка падает на бетон, и никто не помогает ей встать. Она сняла, как солдат отбирает у женщины билет на вертолёт и отдаёт его белому мужчине в костюме.

— Это для ООН, — сказал солдат, перехватив её взгляд.

— ООН может подождать, — ответила Мира. — А эта женщина умрёт.

Солдат отвернулся.

Последний вертолёт поднялся в воздух в полдень. Он был набит американскими альпинистами и парой европейских дипломатов. Когда он оторвался от земли, толпа непальцев завыла — не от злости, а от отчаяния. Им некуда было бежать.

Мира снимала до тех пор, пока вертолёт не скрылся в дыму. Потом опустила камеру и заплакала. Впервые за всё время.

В три часа дня поступило первое сообщение из пригорода.

Мёртвые вошли в Санкху — небольшую деревню в пятнадцати километрах от Катманду. Их было около пятисот. Они не нападали, не убивали — они просто шли через огороды, через дворы, через дома. Те, кто не успел убежать, замирали в ужасе. Те, кто пытался защищаться, погибали.

— Огнемётчиков туда! — приказал генерал по рации.

Но огнемётчики были ещё на базе, в получасе езды. А трупы уже доходили до окраин столицы.

Шрестха собрал остатки своих солдат — тридцать человек с винтовками и гранатами.

— Мы не остановим их, — сказал он. — Но мы задержим их на несколько часов. Каждый час — это сотни спасённых жизней. Вопрос: кто со мной?

Вызвались все.

Они погрузились в грузовики и поехали на север, туда, где небо было чёрным от дыма, а земля дрожала от тысяч ног.

Лина осталась в лаборатории одна. Дава сидел в углу, молился. За окном выли сирены, кричали люди, где-то далеко уже стреляли.

— Дава, — сказала Лина. — У тебя есть семья в городе?

— Мать и сестра. Они в центре, в храме. Молятся.

— Молись и за нас.

Она снова склонилась над микроскопом. Ей нужен был ответ. И она знала, что если не найдёт его в ближайшие часы, то искать будет некому.

В пять вечера первые трупы появились на окраине Катманду.

Их встретила армия.

Огнемёты ударили впервые. Горящая нефть залила улицы, подожгла дома, превратила мёртвых в живые факелы. Но они продолжали идти. Горящие, обугленные, рассыпающиеся на ходу — они шли. Тепло вело их вперёд, даже когда их собственные тела сгорали.

Солдаты отступали метр за метром.

— Держаться! — кричал Шрестха, размахивая пистолетом. — Не дайте им прорваться!

Но они прорывались.

И тогда Шрестха сделал то, на что не решался никто. Он бросил гранату в собственный склад боеприпасов.

Взрыв был такой силы, что его услышали в центре города. Огненный гриб поднялся над северными кварталами, снёс полквартала и остановил наступление — на время. Трупы, которые были в эпицентре, испарились. Те, что дальше, отбросило взрывной волной.

— Отходим! — заорал Шрестха. — Отходим к центру!

Он оглянулся на горящие руины. Там, в дыму, уже снова шевелились тени. Взрыв задержал их на полчаса. Может, на час.

Но они шли.

Они всегда шли.

8. ПОСЛЕДНИЙ РУБЕЖ

Центр Катманду превратился в осаждённую крепость.

Армия наспех возводила баррикады из грузовиков, мешков с песком, перевёрнутых автобусов. Солдаты с огнемётами заняли позиции на перекрёстках. Гражданских согнали в храмы и школы — подальше от северных окраин, откуда доносился гул.

— Они прорвались, — сказал Шрестха, вбегая в лабораторию. — Мы удержали их на два часа. Этого хватило, чтобы эвакуировать ещё три тысячи человек. Но теперь они в городе. Навсегда.

Лина подняла голову от микроскопа. Глаза у неё были красные, лицо бледное, на столе — десятки исписанных формулами листов.

— Я нашла способ.

— Что?

— Частота. Электромагнитный импульс на частоте 2.4 гигагерца разрушает мембрану бактерий. Я проверила на образцах. Они гибнут мгновенно.

— И что нам с этим делать? Поставить микроволновку на каждом углу?

— Нет. Нужен один мощный передатчик. Такой, который создаст поле радиусом в несколько километров.

— Где его взять?

— На горе. На Эвересте.

Шрестха замер.

— Вы шутите?

— Никак нет. Бактерии мутировали под воздействием высокогорного УФ. Чтобы запустить обратную мутацию, нужна та же высота. Я рассчитала: передатчик на вершине создаст поле, которое покроет все склоны. Все трупы, которые ещё не спустились, отключатся. А те, что уже в городе… — она запнулась, — для них уже ничего не сделать.

— Значит, мы должны подняться на Эверест. Сейчас. Посреди зомби-апокалипсиса.

— Да.

— Это безумие.

— Это единственный шанс.

Шрестха посмотрел на Даву, который сидел в углу и перебирал чётки. Потом на Миру, которая снимала его крупным планом. Потом снова на Лину.

— Кто пойдёт?

— Я, — сказала Лина. — Я создала эту бактерию. Мне её и останавливать.

— Вы не альпинист. Вы умрёте на первой же тысяче метров.

— Тогда пусть идёт Пемба. Он знает гору. Но он остался в Лукле.

— Мы вызовем его по рации.

— Рации не работают.

Шрестха выругался. Потом выругался снова. Потом сел на стул и закрыл лицо руками.

— Значит, мы проиграли.

— Нет, — сказала Мира, откладывая камеру. — Есть ещё один вариант.

Все повернулись к ней.

— У Peak Solutions есть спутник. Геостационарный, над Индийским океаном. Я видела документы, когда расследовала контракт. Они использовали его для мониторинга распыления. Если мы сможем перепрограммировать его — ударить с орбиты на нужной частоте…

— Это невозможно, — перебила Лина. — Нужен код доступа.

— У меня есть код.

Тишина.

— Откуда? — спросил Шрестха.

— Когда я брала интервью у директора Peak Solutions, он оставил свой ноутбук без присмотра. Я сфотографировала файл с паролями. Думала, это поможет в разоблачении коррупции. Не знала, что поможет в большем.

— Ты готова взять на себя ответственность? — спросила Лина. — Если мы ошибёмся, спутник может упасть. Или ударить не по тем частотам. Или…

— Или ничего не изменится, и мы все умрём. У нас нет выбора, доктор.

Лина посмотрела на неё долгим взглядом. Потом кивнула.

— Идём. Где ближайший терминал спутниковой связи?

— В аэропорту. Но его эвакуировали.

— Значит, прорываемся в аэропорт.

Улицы Катманду пылали.

Пожары полыхали в каждом квартале. Трупы — свои и чужие — лежали в лужах крови и мазута. Живые прятались в подвалах, на крышах, в храмах. Мёртвые шли, не обращая внимания на огонь, на пули, на взрывы. Они шли к центру, к самому теплу — к миллионам живых сердец.

Джип Шрестхи пробивался через толпы.

— Давай влево! — кричал он Даве, который сидел за рулём. — Обходи их!

Трупы шарахались от машины, но не отступали. Один из них — молодой парень в разорванной футболке, с проломленным черепом — прыгнул на капот и вцепился в решётку радиатора.

— Сбрось его! — заорал Шрестха.

Дава резко затормозил. Труп скатился на землю, но его место заняли другие. Джип окружили.

— Выходим! — скомандовал Шрестха. — Пешком!

Они выпрыгнули из машины. Лина схватила рюкзак с ноутбуком. Мира — камеру. Дава — ледоруб, который всё ещё носил с собой.

— Бежим к терминалу!

Они побежали между горевших машин, перепрыгивая через тела. Сзади, привлечённые теплом, двигалась целая стая — человек тридцать, не меньше.

— Быстрее!

Терминал аэропорта был разрушен. Стеклянные двери выбиты, стены в копоти, на полу — чемоданы, бумаги, детские игрушки. Ни души.

— Где спутниковый терминал? — спросила Лина, задыхаясь.

— На крыше, — ответила Мира. — Я видела его, когда снимала эвакуацию.

Они вбежали в здание, захлопнули за собой тяжёлую металлическую дверь и подпёрли её шваброй. Снаружи заскреблись.

— У нас есть пять минут, — сказал Шрестха, прислушиваясь. — Потом они выломают дверь.

— Тогда я остаюсь, — сказал Дава.

Все обернулись. Молодой шерпа стоял у двери, сжимая ледоруб. Его лицо было спокойным.

— Ты с ума сошёл? — крикнула Лина.

— Я задержу их. У меня есть ледоруб и граната. А вы бегите на крышу.

— Дава, нет…

— Доктор, вы нужны живой. Моя мать и сестра в храме. Если я умру здесь, кто-то из вас сможет их спасти. А если умрёте вы — никто не спасёт никого.

Он повернулся к Шрестхе.

— Капитан, присмотрите за ними.

Шрестха хотел возразить, но Дава уже подставил плечо под дверь, которая начала трещать.

— Бегите! — заорал он. — Сейчас!

Лина, Мира и Шрестха побежали к пожарной лестнице. Сзади раздался грохот — дверь выломали. Послышался крик Давы, потом звук ударов ледорубом, потом взрыв гранаты — и тишина.

Лина остановилась на полпути, но Шрестха схватил её за руку.

— Не оглядывайся. Он сделал свой выбор.

Они поднялись на крышу.

— Смотрите, — прошептала Лина.

Они поднялись на крышу по пожарной лестнице. Там, под открытым небом, стояла спутниковая тарелка — двухметровое белое блюдо, направленное в небо. Рядом — ржавый пульт управления.

Мира достала свой телефон, открыла фото с паролями.

— Логин: PE_Solutions_Admin. Пароль: ClimbClean8848.

Лина ввела данные. Пульт ожил, экран засветился.

— Я в системе. Теперь нужно найти частоту.

— 2.4 гигагерца, — подсказала Лина.

— Ищу. Есть. Настройки передатчика. Мощность?

— Максимальную. Всё, что есть.

— Это может сжечь спутник.

— Это может спасти миллионы.

Мира нажала на кнопку.

На экране появилось: «ПОДТВЕРДИТЕ ЗАПУСК. ВНИМАНИЕ: НЕОБРАТИМЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ».

— Подтверждаю, — сказала Мира и нажала снова.

Спутник в космосе, за тысячи километров от Земли, развернул антенны. Он ударил лучом частотой 2.4 гигагерца прямо в Гималаи. Невидимо. Бесшумно. Мгновенно.

Лина, Мира, Дава и Шрестха смотрели на север. Там, где горел Катманду, где полыхали предгорья, где на склонах Эвереста двигались тысячи трупов — ничего не изменилось.

— Не сработало? — спросил Дава.

— Подожди, — ответила Лина.

И тогда они услышали звук.

Не крик. Не взрыв. Тысячи тел падали на землю одновременно. По всему городу, по всем холмам, по всем ледникам — мертвецы, которых вели инстинкты, вдруг остановились. Их мышцы разжались. Их кости подломились. Они падали, как скошенные, и больше не вставали.

Шарканье прекратилось.

Наступила тишина. Такая глубокая, какой в Катманду не было никогда — ни днём, ни ночью, ни во время праздников, ни во время траура. Только ветер и далёкий треск догорающих пожаров.

— Ты сделала это, — прошептал Шрестха, глядя на Лину.

— Нет, — ответила та, не отрывая глаз от горизонта. — Мы сделали это. Смотрите!!!.

Она указала вниз. На улицах, среди тысяч неподвижных тел, уже двигались живые. Они выходили из подвалов, с крыш, из храмов. Они смотрели на мёртвых, которые лежали теперь навсегда. И никто не знал, сколько из этих неподвижных тел были живыми ещё час назад.

— Спутник отключил только тех, кто был заражён бактерией, — сказала Лина. — Но он не мог отличить живого от мёртвого. Те, кого укусили сегодня… те, кто заразился, но ещё не превратился… они тоже упали.

— Сколько? — спросила Мира, поднимая камеру.

— Не знаю. Тысячи. Может, десятки тысяч.

Мира включила запись и взяла крупным планом город, лежащий в руинах. Потом перевела камеру на Лину — её лицо, мокрое от слёз, было лицом человека, который только что выиграл битву, но проиграл войну.

— Это конец? — спросила Мира шёпотом.

Лина покачала головой.

— Это начало. Мы только что показали миру, что мёртвых можно вернуть. И что их можно убить снова. Вопрос не в том, как мы это сделали. Вопрос в том, кто это сделает в следующий раз. И с какой целью.

Она посмотрела на горы. Эверест белел на горизонте, спокойный, равнодушный, вечный.

— Я похоронила свою карьеру, — сказала она. — Но гора… гора осталась чистой. Впервые за семьдесят лет. Трупов там больше нет. Только снег и лёд.

— И бактерии, — добавила Мира.

— Да. И бактерии. Они никуда не делись. Они ждут.

9. ПЕПЕЛ И СНЕГ

Три месяца спустя.

Международная комиссия по биологическим инцидентам заседала в Женеве три недели. Лина Восс давала показания каждый день. Её допрашивали юристы, учёные, военные, журналисты. Один и тот же вопрос возвращался снова и снова:

— Кто виноват?

— Я, — каждый раз отвечала Лина. — Я создала бактерию. Я подписала контракт. Я не предвидела мутацию.

— Но правительство Непала тоже подписало контракт. Американская компания Peak Solutions разработала технологию. Пилоты распыляли аэрозоль. Солдаты сжигали деревни. Виноватых много.

— Виноватых много, — соглашалась Лина. — Но ответственность моя.

В итоге комиссия вынесла решение: Peak Solutions — банкротство и уголовное преследование топ-менеджеров. Правительство Непала — выплата компенсаций семьям погибших. Лина Восс — отстранение от научной работы на пять лет и запрет на любые исследования в области синтетической биологии.

Она приняла приговор молча.

Мира Шарма получила Пулитцеровскую премию за репортаж «Ледяной зов». Её кадры — горящие трупы, беженцы на взлётной полосе, старуха, обнимающая мёртвого мужа — обошли все мировые СМИ. Она стала голосом катастрофы, которую никто не хотел замечать.

На церемонии вручения она сказала:

— Я не герой. Я просто не выключила камеру. Герои — те, кто остался на горе. Кто строил завалы и взрывал мосты. Кто жертвовал собой, чтобы другие успели уйти. Я снимала их смерть. Но я не смогла их спасти.

Она вернулась в Непал через месяц. Поселилась в Катманду, в маленькой квартире с видом на горы. Писала книгу. Иногда выезжала в деревни, где всё ещё хоронили погибших — не от мертвецов, а от пуль, от огня, от взрывов. Армия Непала потеряла двести солдат. Гражданских — больше трёх тысяч. Точное число никто не знал.

— Ты вернёшься к репортажам? — спросил её однажды Дава.

— Когда закончу книгу. И когда пойму, что ещё есть что сказать.

— А сейчас нечего?

— Сейчас я просто хочу смотреть на горы. И молчать.

Капитан Шрестха вышел в отставку. Ему предложили повышение — за храбрость, за то, что он прикрывал отступление гражданских. Он отказался.

— Я взорвал склад с боеприпасами в жилом квартале, — сказал он на военном трибунале. — Погибли люди, которых я должен был защищать. Не награждайте меня. Судите.

Трибунал оправдал его. Формально — за отсутствием состава преступления. Фактически — потому что в хаосе никто не мог доказать, сколько именно гражданских убила его граната.

Шрестха поселился в деревне своей погибшей невесты Мины. Ухаживал за её могилой. Каждое утро поднимался на холм, смотрел на Эверест и молчал. Он больше никогда не брал в руки оружие.

Однажды к нему пришла девочка — племянница Мины, та самая, которую он видел после бойни в Намче. Она выросла за эти месяцы, стала серьёзной.

— Дядя, — сказала она. — А вы боитесь, что они вернутся?

Шрестха посмотрел на горы. Там, на вершине, ветер сдувал снег с ледников. Белые облака пыли кружились над пиком, как призраки.

— Нет, — ответил он. — Они не вернутся. Но мы будем помнить. И следующая ошибка будет меньше.

— Откуда вы знаете?

— Ниоткуда. Просто надо во что-то верить.

Он погладил девочку по голове и пошёл к дому. За ним, по тропинке, тянулась длинная тень. Одна. Без сопровождения.

Пемба Норбу выжил — потому что мёртвые так и не тронули его.

Всё время, пока он стоял на взлётной полосе Луклы, трупы обходили его стороной. Они не нападали, не хватали, не прижимались к его теплу. Словно принимали за своего. Пемба не знал, почему так случилось. Может быть, потому что он сам уже был наполовину мёртв от холода и страха. Может быть, потому что гора решила пощадить одного из своих сыновей.

Когда спутник ударил по горам, десятки трупов, которые ползли к нему, вдруг рухнули. Пемба остался один посреди поля мёртвых тел. Он не поверил в чудо. Он подождал минуту, другую, третью. Никто не шевелился. Тогда он опустился на колени и заплакал — впервые за много лет. Не от радости. От облегчения.

Пемба вернулся в свою деревню, к дочери. Она выбежала навстречу, обняла его, и он почувствовал её тепло — живое, настоящее, которое не надо искать среди льдов.

— Папа, — сказала девочка. — Ты больше не уйдёшь?

— Никогда, — ответил он.

Но через месяц он снова собрал рюкзак. Не на Эверест — вниз, в Катманду. Лина позвонила ему и сказала, что нужна его помощь: комиссия по расследованию хотела допросить его как свидетеля.

— Ты не обязан ехать, — сказала Лина.

— Еду, — ответил Пемба. — Кто-то должен рассказать, что там было на самом деле. Не только бактерии и частоты. А люди. Те, кто остался. Те, кто ушёл.

Он сел в автобус и поехал в город, который всё ещё залечивал раны. За окном мелькали сёла, реки, горы. Те же, что всегда. Те, что видели его отца, и деда, и всех, кто когда-либо жил на этой земле.

Пемба закрыл глаза и попытался представить, что будет через десять лет. Через двадцать. Придут ли новые альпинисты? Будут ли они оставлять свои тела на склонах? Или наука наконец научится уважать смерть?

Он не знал ответа. Но знал, что будет смотреть на Эверест до последнего дня. И помнить.

Дава погиб на крыше аэропорта, прикрывая отход. Его тело нашли через три дня под обломками. Мать и сестра, которых он просил спасти, выжили — Мира разыскала их в храме и помогла перебраться в Индию. Они так и не узнали, как именно умер Дава. Им сказали, что он был героем. Это была правда.

Лина Восс прилетела в Катманду в последний раз.

Ей разрешили забрать свои вещи из лаборатории — те, что не конфисковали. Она собрала ноутбук, несколько пробирок с образцами (для истории, не для исследований), фотографию команды, с которой работала в Боулдере. На снимке все улыбались. Никто не знал, что через год половина из них будет давать показания в суде.

Она вышла из здания и села на скамейку. Напротив, через площадь, стоял храм, уцелевший во время бойни. Люди зажигали масляные лампы, молились, развешивали молитвенные флажки. Жизнь продолжалась.

— Доктор Восс, — окликнул её знакомый голос.

Она обернулась. Мира Шарма стояла с камерой на плече, но не снимала.

— Вы улетаете сегодня?

— Да. В Штаты.

— Вернётесь?

— Не знаю. Непал… он теперь часть меня. Но я, наверное, часть его проклятия.

— Не говорите так. Вы спасли миллионы.

— Я убила тысячи. Просто случайно.

Мира села рядом.

— Знаете, я думала, что после такого перестану верить в людей. В прогресс. В науку. Но нет. Я видела, как шерпы заслоняли собой детей. Как солдаты жертвовали собой. Как вы не спали сутками, ища решение. И я поняла: мы не злые. Мы просто глупые. И иногда наша глупость убивает. Но иногда она же нас и спасает.

Лина посмотрела на неё долгим взглядом.

— Ты правда в это веришь?

— Должна. Иначе зачем всё это?

Они посидели молча. Потом Лина встала, поправила рюкзак и пошла к выходу из города, где её ждало такси до аэропорта.

— Доктор Восс! — окликнула Мира.

Лина обернулась.

— Я назову книгу «Ледяной зов». Это будет честно?

— Будет слишком честно, — ответила Лина. — Но пишите. Кто-то должен рассказать правду.

Она развернулась и пошла дальше, не оглядываясь. Мира не снимала. Просто смотрела, как фигура в тёмной куртке становится всё меньше, пока не растворяется в толпе.

Потом она достала камеру, навела на горы и включила запись.

— Это Мира Шарма. Катманду, Непал. Три месяца после событий, которые мы назвали «Ледяным зовом». Трупы убраны. Бактерии заморожены. Люди вернулись в свои дома. Но каждый, кто был там, знает: мы изменились. Мы видели смерть, которая ходит. Мы видели, как мёртвые хотят домой. И мы поняли, что дом — это не место. Это тепло. Тепло живых, которые помнят. Которые любят. Которые готовы умереть, чтобы другие жили.

Она опустила камеру.

— Спутник молчит. Горы молчат. Только ветер.

Она выключила запись и пошла к себе, в маленькую квартиру с видом на Эверест. Завтра нужно было начинать новую главу.

Эпилог.

Через год после событий, впервые за семьдесят лет, на Эвересте не было ни одного трупа.

Всё, что осталось от сотен погибших альпинистов — обрывки верёвок, пустые кислородные баллоны, ржавые ледорубы. Правительство Непала объявило гору «зоной экологической реставрации». Туристические лицензии временно заморозили.

Но через два года первые альпинисты снова пошли вверх.

Они несли с собой новые правила: никакого мусора, никаких фекалий, никаких тел. Если кто-то умирал — тело эвакуировали вертолётом, любой ценой. Стоило это бешеных денег, но платили. Правительство Непала объявило конкурс, на очистку Эвереста от мусора. Многие компании захотели принять участие.

Лина Восс узнала об этом из новостей. Она сидела в своей квартире в Боулдере, пила чай и смотрела на Скалистые горы — маленькие, жалкие по сравнению с Гималаями.

Телефон зажужжал. Сообщение от Миры: «Читала твою статью в Nature. Ты вернулась в науку. Поздравляю. Как дети?»

Лина ответила: «Растут. Старший спрашивал про Эверест. Сказала, что это место, где боги наказывают дураков. Подумал и сказал: "Мама, ты же не дура". Как думаешь?»

Через минуту ответ: «Дура, но с большим сердцем. Эверест тебя простил. А ты себя?»

Лина не ответила. Она смотрела на горы, пила чай и думала о том, что прощение — это не то, что дают другие. Это то, что ты решаешь принять сам.

Она ещё не была готова простить себя. Но день был солнечный. Дети смеялись в соседней комнате. За окном цвели сады.

Лина взяла телефон и ответила Мире: «Эверест меня не простил. Но, может быть, это и не нужно. Главное — я помню. И ты помни. Этого достаточно».

Она поставила чашку, подошла к окну и долго смотрела на запад, туда, где за горизонтом всё ещё белели Гималаи. Где в ледниках ждали бактерии. Где ветер сдувал снег с вершин, и каждый год, с каждым таянием, вопрос возвращался:

«Что ты сделаешь, когда они снова встанут?»

Лина не знала ответа. Но она знала, что будет смотреть в эту сторону до последнего дня.

ОТ АВТОРА

Я написал эту книгу, потому что хотел рассказать историю о том, как мы, люди, пытаемся исправить природу и каждый раз обламываемся об её спокойное, равнодушное величие.

Эверест не проклят. Эвересту всё равно.

Ему не важно, сколько тел лежит на его склонах. Ему не важно, какие бактерии распыляют над его вершиной. Он рос миллионы лет, и он будет стоять ещё миллионы, когда от нас не останется даже воспоминаний.

Но нам, людям, не всё равно. Нам важно, чтобы наши мёртвые лежали в земле, а не на леднике. Нам важно, чтобы наши ошибки имели цену, а наши победы — смысл. Мы придумали науку, чтобы победить смерть. А получили только способ сделать смерть ещё более нелепой.

История, которую вы прочитали — вымысел. Бактерии *Cryo-Clean-7* не существует. На Эвересте не было восстания мертвецов. Никто не сжигал деревни огнемётами и не взрывал спутники на орбите.

Но вымысел потому и нужен, чтобы говорить правду там, где реальность молчит.

Правда в том, что на Эвересте действительно лежат сотни трупов. Они лежат там десятилетиями, и никто не может их спустить — ни технологии, ни деньги, ни даже уважение к мёртвым. Высота убивает живых, а мёртвых хранит, как морозильная камера. И каждый альпинист, идущий на вершину, проходит мимо них — зелёных ботинок, пурпурной куртки, заледенелых лиц.

Они не встают. Они не идут. Но они — наше зеркало.

Мы смотрим на них и видим, чего нам стоит наша тяга к высоте, к рекордам, к тому, чтобы быть выше всех. И не знаем, что ответить, когда кто-то спрашивает: «А оно того стоило?».

Может быть, когда-нибудь люди научатся уважать смерть настолько, чтобы не бросать своих мёртвых на произвол судьбы. Может быть, когда-нибудь технология позволит убирать тела с гор без риска для живых. А может быть, мы так и будем оставлять их там — как предупреждение, как памятник, как немой вопрос.

Книга, которую вы держите в руках, не даёт ответов. Она только задаёт вопросы. И главный из них — не про зомби и не про бактерии.

Главный вопрос: что для тебя дом?

Для мёртвых в этой истории дом был там, где тепло. Где живые. Где можно прижаться к чьей-то груди и замереть.

Для живых дом оказался там, где они сами решают остаться — даже когда весь мир говорит бежать.

Я не знаю, верите ли вы в зомби. Я сам не верю. Но я верю в то, что мёртвые могут быть ближе к нам, чем мы думаем. Не потому, что они встают и ходят. А потому, что мы их помним.

Благодарю всех, кто прошёл этот путь вместе с героями. Особенно — тех, кто не боится смотреть на горы и видеть не только красоту, но и холодную правду. Книга остаётся вымыслом. Память — нет.

Белгород — 2026