Читать онлайн "Стена между нами"

К одиннадцати вечера улица уже выдохлась. За пустырем, в панельных девятиэтажках, ещё горели окна — сотни одинаковых прямоугольников света, — но сюда, в частный сектор, этот свет не доставал. Здесь были заборы, шиферные крыши, разбитый асфальт без тротуара и редкие фонари, из которых работал через два третий. Тот, что у калитки, моргал через равные промежутки, будто задыхался и все никак не мог догореть до конца.

Марта шла от остановки маршрутки быстрым шагом, прижимая к себе пакет с контейнером из кулинарии. Пакет больно резал пальцы. Но сильнее резали сообщения от начальника, пришедшие уже после девяти.

Завтра к девяти нужен файл. Я надеюсь, ты не забыла про сверку. И, Марта, не пропадай по вечерам.

Она не ответила ни на одно. Экран телефона гас и снова оживал в ладони, как будто упрекал сам по себе.

Дорога от остановки занимала семь минут. Семь минут по темной улице, мимо глухих заборов и спящих домов, мимо собаки, которая лаяла через три двора каждый вечер ровно до полуночи, мимо запаха печного дыма и мёрзлой земли. Панельки за спиной светились, как витрина магазина, а впереди была только темнота и тишина частного сектора — островка старой застройки, зажатого между многоэтажками, которые выросли вокруг и забыли его снести.

Дом стоял в глубине участка, за покосившейся калиткой. Бревенчатый, обшитый серым сайдингом, с шиферной крышей и двумя входами — левый Мартин, правый Верин. Когда-то это был один дом, потом его разделили капитальной стеной на две половины, сделали два крыльца, два отдельных входа. Общим остался двор, фундамент, трубы и чердак — некогда перегороженный фанерной стенкой, давно прогнившей насквозь.

Марта открыла калитку и прошла по двору.

Верина половина — справа — была тёмной. Окна занавешены изнутри чем-то плотным, бурым, то ли тканью, то ли газетами. Свет не горел. У крыльца стояли мисочки с засохшим кормом и бурой водой. Рядом — пакеты с мусором, сваленные у стены и оплывшие от дождей. Покосившийся сарай в углу двора, бурьян по пояс вдоль забора. На подоконнике за грязной занавеской сидела кошка — неподвижная, как статуэтка, с круглыми жёлтыми глазами.

Марта ускорила шаг.

На весь квартал пахло Верой.

Никто из соседей по улице не говорил «от того дома пахнет». Говорили — пахнет Верой, словно запах был не последствием, а ее частью. Кошачий лоток, старый корм, влажная шерсть, гниющий мусор, дешёвое хлорное средство, которым она, видимо, время от времени что-то мыла, не добиваясь никакой победы. Иногда к этому примешивалось что-то ещё, сладковатое, липкое, едва уловимое, как если бы в глубине дома гнил букет давно увядших цветов.

Дети, проходя мимо забора, ускоряли шаг или перебегали на другую сторону улицы. Почтальон клал квитанции в ящик на калитке, не заходя во двор. Года три назад кто-то вызвал санэпидемстанцию. Те приехали, понюхали, заглянули через забор, сказали «кошки, ничего криминального» и уехали. С тех пор все махнули рукой.

Марта тоже привыкла.

Она снимала свою половину дешёво — потому что никто другой не хотел. Хозяин, давно уехавший и сдававший через знакомых, предупредил: «Соседка сложная, но не мешает. Главное — не лезь к ней». Марта согласилась, потому что денег не было, а тут — отдельный вход, тихо, до работы можно добраться на маршрутке до метро и дальше по ветке. Больше часа в одну сторону, но зато — своё крыльцо, свой ключ, своя тишина.

Она поднялась на крыльцо, отперла дверь и вошла в тесную тёмную комнату, где сразу стало слышно всё, что днём заглушал город: слабый гул холодильника, капанье из крана на кухне, тихое поскрипывание труб в стене. Она не стала включать верхний свет — только маленькую лампу у кровати. Жёлтый круг лёг на покрывало, на стул с брошенным свитером, на чашку с засохшим чаем. Кровать стояла боком к смежной стене — изголовьем к окну, так, что до бревенчатой перегородки, обшитой изнутри гипсокартоном и оклеенной светлыми обоями, можно было дотянуться рукой, не вставая.

За стеной было тихо.

Иногда оттуда доносилась возня, будто что-то мягкое и быстрое терлось о мебель. Иногда — кошачье короткое мяуканье, сразу обрывающееся. Иногда — сухой кашель самой Веры, упрямый, старческий. Сверху, с чердака, где кошки свободно перемещались между обеими половинами через прогнившую фанерную перегородку, доносилось шуршание и лёгкий перестук лап по балкам. Но в последние дни Марта почти ничего не слышала — ни снизу, ни сверху, — кроме редкого шороха в районе пола. Она пару раз ловила себя на мысли, что тишина оттуда стала слишком плотной, слишком цельной, но тут же отмахивалась: может, телевизор сломался, может, старуха наконец легла в больницу, может, просто спит.

Она разулась, не снимая пальто, поставила пакет на стол и долго стояла, глядя на крышку контейнера с остывшей гречкой и котлетой. Есть не хотелось. Хотелось, чтобы от неё на несколько часов отстали. Телефон снова завибрировал.

Марта перевернула его экраном вниз.

На кухне из крана шла только холодная вода. Она подставила ладони, умылась, но легче не стало. В зеркале над раковиной отражалось усталое лицо с красными глазами и красным следом от ладони на щеке — она, видимо, задремала в маршрутке, привалившись к руке. Волосы выбились из хвоста, губы пересохли. На секунду ей показалось, что она выглядит старше своей матери.

Она вернулась в комнату, села на кровать и машинально открыла ноутбук. Таблица, цифры, письма, вложения, пометки красным — всё это всплыло перед ней как наказание. Марта смотрела на экран, не понимая ни одной строки. Буквы расплывались. За окном, далеко, в панельках за пустырём, кто-то резко засмеялся, смех тут же стих, будто его выключили.

Она попыталась работать ещё минут десять. Потом закрыла крышку и легла прямо поверх покрывала, не раздеваясь. Пружины матраса тихо отозвались под спиной. Тепла в комнате не было; трубы грели только на вид. Из щели у плинтуса, там, где гипсокартон неплотно прилегал к бревенчатой стене, тонко тянуло чем-то затхлым и сладковатым — тем самым запахом, который жил по ту сторону.

Телефон снова завибрировал.

На этот раз она не выдержала. Села, схватила его, открыла чат — и увидела ещё одно короткое сообщение:

Если не справляешься, скажи сразу.

Марта смотрела на эти слова так долго, что они потеряли смысл. Потом положила телефон на колени и неожиданно, некрасиво, по-детски расплакалась. Без всхлипов сначала — просто слёзы пошли сами, горячие и злые. Она сжала зубы, пытаясь не шуметь, как будто даже для собственного отчаяния в этом доме не было места. Но чем сильнее она старалась, тем хуже становилось. Грудь сводило, в горле стоял ком, и казалось, что если сейчас кто-нибудь постучит в дверь или просто спросит обычное «ты чего», она рассыплется окончательно.

Она уткнулась лицом в ладони.

— Ну что я делаю не так... — сказала она в пустоту, хрипло, почти не слыша себя.

И тогда из-за стены, очень ясно, без кашля, без шороха перед словами, словно губы приблизили прямо к бревенчатой перегородке, раздался старческий голос:

— Девочка, не рви себе сердце. Всё пройдёт.

Марта замерла.

Комната осталась прежней — жёлтый свет лампы, холодный воздух, телефон в руке, слабый гул холодильника. Только сердце ударило так сильно, что на секунду заглушило всё остальное.

Она медленно подняла голову и уставилась на стену. Обычную стену в светлых обоях, с едва заметной трещинкой у плинтуса, за которой прятались бревна, гипсокартон и чужая жизнь. За ней была Верина половина. Та самая кошатница, которую Марта за всё это время видела всего пару раз мельком — издалека, через двор: сгорбленная фигура в выцветшем халате, с сеткой для продуктов, с белыми волосами, собранными в слабый узел.

Марта сглотнула.

Может, телевизор. Может, радио. Может, ей просто показалось.

Она уже почти убедила себя в этом, когда голос повторил, чуть тише, но так же отчётливо:

— Слезами начальство не проймёшь. Только подушка промокнет.

В голосе не было ни раздражения, ни насмешки. Только усталое, почти домашнее сочувствие — с каким говорят с ребёнком, расшибшим коленку в сотый раз по собственной вине.

Марта села ровнее.

— Простите, — выдохнула она, сама не понимая, за что извиняется. — Я вас разбудила?

За стеной помолчали. Секунду, другую. Потом ответили:

— В моём возрасте спят урывками.

Теперь Марта уже не сомневалась, что это соседка. Голос был старый, суховатый, но удивительно чистый — не приглушённый стеной, а как будто прошедший через какую-то тонкую мембрану. Старый дом, щели в перегородке, рассохшиеся брёвна — звук здесь проходил легче, чем в панельной многоэтажке. Она вдруг вспомнила, что последние месяцы ни с кем, кроме кассирш и коллег по рабочей почте, толком не разговаривала по-человечески, и от этой простой мысли ей стало ещё горше.

— Извините, — повторила она, вытирая лицо рукавом. — Я просто... день был ужасный.

— У всех дни одинаковые, — сказала Вера. — Сначала тянутся, потом сваливаются кучей. Выпей воды.

Это было сказано так буднично, что Марта почти послушалась немедленно.

— У вас... — начала она и сама запнулась от нелепости вопроса. — У вас всё в порядке?

Из-за стены послышался шорох, будто что-то мягко задело дверь или ножку стула. Потом голос ответил:

— Как у старых людей бывает. Ноги не слушаются, кошки слушаются ещё хуже. Но я жива, не переживай.

Последняя фраза могла бы показаться шуткой, если бы не была произнесена совсем ровно.

Марта нервно усмехнулась, хотя по спине у неё почему-то прошёл холодок.

— Я Марта, — сказала она после паузы.

— Я знаю.

— Откуда?

— Тебя по имени часто зовут. Телефон у тебя крикливый.

Марта опустила глаза на тёмный экран в руке. И правда, начальник иногда звонил так настойчиво, будто собирался проломить звонком стену.

— А вас Вера Петровна зовут, да? — спросила она.

— Можно просто Вера.

Снова что-то тихо царапнуло с той стороны. Не внизу, где обычно шуршали кошки, а выше — почти на уровне изголовья. Марта невольно придвинулась ближе к стене.

— У вас много кошек? — спросила она, лишь бы не молчать.

— Достаточно, чтобы никто не приходил.

Марта не сразу поняла, шутка это или жалоба.

Она прижалась спиной к стене, потом боком, потом, сама удивляясь себе, опустилась ниже и села прямо на пол у кровати. Обои холодили плечо. От стены пахло сыростью, старым деревом и тем самым сладковатым привкусом, который жил в Вериной половине. Но теперь к запаху примешивалось что-то ещё — ощущение присутствия, спокойного и неподвижного. Как будто по ту сторону тоже кто-то сидел, прислонившись к бревенчатой стене.

— Мне просто очень не хочется завтра просыпаться, — призналась Марта, глядя в пол. — Глупо звучит, наверное.

— Ничего глупого, — ответила Вера. — Иногда не хочется. Потом встаёшь.

— А если не встанешь?

За стеной чуть заметно, почти беззвучно хмыкнули.

— Тогда станет проще. Но до этого лучше всё-таки встать, умыться и поесть хоть что-нибудь. На пустой желудок мир всегда хуже.

Марта вытерла щёки ладонями. Плакать больше не хотелось. Слова были простые, старушечьи, из тех, над которыми днём она, возможно, только устало улыбнулась бы. Но сейчас, в маленькой комнате, среди холодного света лампы, недоеденной гречки и недописанных таблиц, они легли на неё как тёплое одеяло.

— Спасибо, — тихо сказала она.

— Не за что, девочка.

За стеной снова стало тихо. Не резко, не враждебно — просто разговор как будто естественно закончился. Марта ещё немного посидела, прислушиваясь. Ни кашля, ни телевизора, ни кошачьей возни. Только далёкий гул труб в стене, редкое шуршание на чердаке и тишина, которая в старом доме никогда не бывает полной.

Она встала, сходила на кухню, налила себе воды и заставила себя съесть половину холодной котлеты, не чувствуя вкуса. Потом выключила лампу, легла и впервые за много недель не стала ставить будильник пораньше, чтобы успеть поплакать до работы.

Перед тем как уснуть, она повернулась к стене и почти шёпотом сказала в темноту:

— Спокойной ночи, Вера.

Несколько секунд ничего не было.

Потом из-за стены, совсем близко, так близко, что Марта ощутила это кожей, донеслось:

— И тебе, Марта.

Она закрыла глаза.

Стена у щеки была холодной. За ней стояла густая, неподвижная тишина. Сверху, на чердаке, что-то мягко переступило с балки на балку и замерло.

Утром, собираясь на работу, Марта остановилась на крыльце и посмотрела через двор на Верину половину. Дверь — деревянная, рассохшаяся, с облупившейся зелёной краской. Окна — занавешены изнутри. У крыльца — мисочки, мусорные пакеты, неподвижная кошка на перилах. Всё как всегда.

Может, приснилось. Может, она сама себе напридумывала, и никакого разговора не было, а был просто телевизор за стеной, и усталый мозг сложил из бормотания слова, которые хотел услышать.

Она постояла, потом отвернулась и пошла к калитке.

Вечером она вернулась, села у стены и сказала, чувствуя себя глупо:

— Вера? Вы здесь?

Пауза. Длинная, неловкая. Марта уже решила, что действительно придумала всё, когда голос ответил — тот же, спокойный, сухой:

— Куда я денусь, девочка. Поела?

И Марта выдохнула.