Читать онлайн "Терапия"

Луиза-Виктория Родионовна Голденгольд, востребованная фотомодель, известный фитнес-инструктор, популярный бьюти-блогер, владелица модельного агентства и спортивного зала, остановила свой «лексус» напротив старых металлических ворот, когда время подбиралось к восьми утра. Коснувшись кнопки на приборной панели, она разбудила голосового ассистента и тот поздоровался густым жизнерадостным баско́м.

— Набрать Мастер, — громко сказала она и компьютер «лексуса» тут же высветил на экране цифры телефонного номера.

Ответили сразу же.

— Доброе утро, Луиза Родионовна, — сказал вежливый женский голос.

— Я у ворот, — буркнула она.

— Замечательно! — обрадовалась собеседница. — Так, вижу вас. Открываю.

Металлические створки разошлись в стороны, и «лексус» вкатился во двор.

— Добро пожаловать, Луиза Родионовна. Фёдор Павлович уже вас ждёт.

Девушка выбралась из машины. Старый двухэтажный дом нависал над маленьким двориком, внимательно глядя на неё объективами двух видеокамер. По ступенькам высокого крыльца навстречу гостье спускалась молодая женщина в очках.

— Я знаю, что вы у нас не в первый раз, Луиза Родионовна, — сказала она, — но Мастер настаивает на соблюдении инструкций. Пожалуйста, выключите или переведите в режим полёта ваш смартфон и отдайте его мне.

— Он остался в машине и я перевела его в полётный режим.

— Прекрасно, — обрадовалась женщина, — другие средства связи, записи звука, изображения или видеороликов при себе имеете?

— Нет, — пожала плечами Луиза-Виктория, — сами же сказали, я здесь не впервые.

— Тогда, — женщина указала на узкую дорожку, убегавшую влево от крыльца, — вы знаете, куда идти.

Луиза-Виктория прошла в маленький сад, густой и ухоженный заботливым садовником. Лёгкий ветерок шелестел в пышных кронах невысоких деревьев, играл с цветами в клумбах, приглаживал траву. Где-то совсем рядом щебетала невидимая пичуга, толстый шмель прогудел мимо, спеша по каким-то своим делам. Сад, исполненный покоем, так и звал отдохнуть, остановиться на несколько минут и ни о чём в эти самые минуты не думать, но отсчёт дорого оплаченного времени уже начался. Луиза-Виктория свернула на садовую дорожку, мощёную белой плиткой и пошла между деревьями к маленькому домику из светлого бруса.

Фёдор Павлович ждал её, стоя на крыльце. Крепкий, здоровенный мужчина стоял, крепко упираясь в пол мощными ногами в спортивных штанах с пузырчатыми коленями и потёртых комнатных шлепанцах. Рукава клетчатой рубашки, закатанные до локтей, туго обтягивали мощные бицепсы, ворот, расстёгнутый на три пуговицы, приоткрывал мускулистую, волосатую грудь. Русые волосы перехватывал тонкий красный шнурок. На гостью Фёдор Павлович не смотрел и словно думал о чём-то важном, медленно шевеля аккуратной, ухоженной бородой.

Луиза-Виктория подошла к лестнице, остановилась и медленно опустилась на колени.

— Здравствуй, мой господин, — тихо сказала она.

Бородач медленно повернул голову на по-бычьи широкой шее, неторопливо осмотрел гостью безбрежно-голубыми глазами и вдруг выстрелил из бороды белозубой улыбкой.

— Лизка, — сказал Фёдор Павлович, — надо же! Давненько я твоей тощей рожи не видел. Думал — всё, ушла с концами. Сколько ж тебя не было?

— Больше четырёх месяцев, господин, — сказала девушка, не вставая с колен. — Почти пять.

— То-то я и смотрю, что давненько, — усмехнулся бородач. — Усохла — что твоя вобла на верёвке. Ладно, заходи, раз пришла, нечего коленями мне плитку протирать.

Луиза-Виктория встала, поднялась по трём ступенькам и ещё раз глубоко поклонилась, оказавшись рядом с господином.

— Будет тебе кланяться, дурочка костлявая, — прогудел Фёдор Павлович. — Заходи.

Как только она сделала шаг вперёд, к двери в домик, он левой рукой шлёпнул её по правой ягодице и тут же схватил себя за запястье, изображая сильную боль.

— Ты посмотри, да я же руку об твой зад отбил! Камень, истинный камень, Лизка. Что ты с собой делала?

— Простите меня, господин, — сказала девушка, потупившись, — я всего лишь вела здоровый образ жизни и не хотела вам навредить.

— Что ж в нём здорового, если задница в камень превращается? — сварливо спросил Фёдор Павлович.

Они вошли в домик и оказались в большой, просторной, светлой кухне, обставленной деревянной мебелью ручной работы. Массивный резной стол и стул с высокой спинкой царствовали посреди кухни.

— Садись, — Фёдор Павлович указал на стул. — Да смотри, сидение не поцарапай задницей своей костлявой.

— Я постараюсь, господин.

Луиза-Виктория села. По её телу уже разливалась дрожь, то ли от недавнего шлепка, то ли от томительного предвкушения будущего. Здоровяк встал рядом, слева от неё и посмотрел сверху вниз.

— Батюшки, — протянул он. — Ты что, девка, никак титьки свои дома забыла? Что, собиралась второпях, да нацепить не успела?

— Нет, мой господин, — сказала Луиза-Виктория, — не забыла, моя грудь при мне.

— Да ладно! — неподдельно удивился Фёдор Павлович. — Что, говоришь, при тебе?

— Грудь.

— Марфа! — рявкнул вдруг здоровяк.

В ответ ему жалобно зазвенели оконные стекла. Открылась боковая дверь и румяная девушка в белом поварском костюме вкатила маленькую тележку, на которой Луиза-Виктория увидела два зеркально блестящих металлических колпака.

— Смотри, сухофруктина ты белобрысая, — бородач ткнул пальцем в Марфу, — вот это — грудь!

Девушка подкатила тележку к столу, выпрямилась и приосанилась.

— Ну ладно, ладно, — голос Фёдора Павловича потеплел, — будет тебе, Марфа, красоваться-то.

Девушка улыбнулась, слегка поклонилась и ушла.

— Видала, какая? Кровь с молоком! А у тебя кровь с чем? С сельдерейным соком?

— Простите меня, мой господин.

— Простите, — передразнил он. — Да что ты всё заладила, простите да простите? Прощаю. Делать с тобой что?

Луиза-Виктория посмотрела на собственные колени, помолчала, а потом сказала:

— Пожалуйста, помогите мне, мой добрый господин.

Несколько секунд после этого Фёдор Павлович смотрел на неё со смесью жалости и отвращения.

— Ладно. Уговорила. Помогу.

Он снял с тележки поднос с колпаками и поставил его перед девушкой.

— Есть у меня одно средство, — сказал здоровяк. — Древнее, проверенное, надёжное. Вот.

Быстрым и ловким движением, он бесшумно убрал один из колпаков, другой рукой в это же время взяв Луизу-Викторию за затылок, он наклонил её голову чуть вперёд.

В лицо девушке ударил густой, ароматный пар, поднимавшийся от большой глиняной миски с пельменями. Вдохнув его, Луиза-Виктория на мгновение замерла, ощущая, как внутри неё зарождается и нарастает сладострастный трепет. Она смотрела на пельмени, и не могла отвести глаз. Они были точно такие же, как бабушкины, словно приготовленные ею и на машине времени доставленные внучке, совершенные, идеальные, безукоризненные. С виду каждый пельмень походил на маленькую копию планеты Сатурн, но на деле был гигантской планетой наслаждения, настоящей, огромной, заключающей в себе выверенную гармонию вкусов теста, фарша, составленного из мяса разных сортов, с аптечной точностью подобранных специй и нежного, горячего, словно весенняя страсть, бульона.

Тёплые волны расходились по телу от живота Луизы-Виктории, она чувствовала себя маленькой слабой девочкой и хищно косилась на длиннозубую, начищенную до хирургического блеска вилку. Но нужно было взять себя в руки.

— Благодарю тебя за гостеприимство, мой добрый господин, — её рот был заполнен слюной и первые слова вышли не совсем внятными, — но я не могу это есть.

— Это ещё что такое значит? — рокот его голоса напоминал первый, глухой и отдалённый раскат грома перед надвигающейся грозой.

— Пельмени вредны, — сказала Луиза-Виктория, — тесто — сплошные углеводы, фарш — холестерин. Такая еда убивает. Я не буду это есть, простите.

— Убивает? — переспросил Фёдор Павлович. — Что ж меня не убила-то? Я их с пяти лет ем и пока помирать не собираюсь.

— Просто вы ещё не старый, а в старости…

— А ты что же, девка, жизнь живешь, чтобы к старости готовиться? — спросил он, прищурив левый глаз.

— Не к старости, мой господин, — поправила она. — К активному долголетию.

— Это как?

— Боюсь, это слишком долго объяснять, мой господин.

— Да нечего тут объяснять, — махнул рукой Фёдор Павлович. — Я и сам всё знаю. Морочат вам головы этой дурью. «Следить за здоровьем надо так, чтобы в девяносто лет суметь взойти на Эверест», — сказал он, кривляясь. — Да как не живи, в девяносто лет на пятый этаж без лифта взобраться — уже достижение. Вот у меня приятель есть, со школы дружим, так у него отцу сейчас — девяносто с гаком. Всю жизнь его отец этим вашим здоровым образом жизни занимался, не пил, не курил, не переедал, зарядку делал, бегал по вечерам — и что? Лет пять уже, время от времени, по ночам уходит из дому, в чем мать родила, и так по городу шляется. Любви, говорит, ищет. Так вот, ты мне скажи — это активное долголетие, или нет? Если активное, то спасибо, мне такое даром не надо. Всю жизнь во всём себе отказывать, тренировками себя изнурять, чтобы на старости лет посмешищем сделаться, чтобы сопляки тебя на смартфоны снимали и в тики-токи выкладывали?

Она не ответила.

— Ты Булгакова читала? «Мастера и Маргариту»?

— Нет.

— Почитай, — посоветовал Фёдор Павлович. — Там один персонаж рассуждает о второй свежести, а другой ему возражает. Дескать, второй свежести не бывает, а бывает только одна, первая, она же и последняя. Вот то же самое с вашими «активными долголетиями» и «вторыми молодостями», я думаю. В самом деле, какая может быть молодость в девяносто лет, когда печень дряблая, кости трухлявые, а в голове крепчает маразм? Ешь давай.

— Не буду, мой господин.

— Будешь.

Ухватив со стола вилку, бородач точным движением вонзил её в пельмень. Убрав прочь второй колпак, он обнажил глиняную соусницу, полную белоснежной, густой сметаны. Обмакнув в неё пельмень, он поднес вилку к лицу Луизы-Виктории и в этот момент девушка бросилась прочь. Она рванулась со стула со скоростью пантеры, но могучая пятерня заграбастала воротник блузки и потянула назад, на стул. Пришлось подчиниться.

— Ешь!

Луиза-Виктория сжала губы и тогда Фёдор Павлович несильно шлёпнул левой пятерней по её щеке.

— Ешь, козявка!

Это было очень обидно. Щека тут же налилась теплом, на глаза навернулись слёзы. Луиза-Виктория поняла, что беззащитна перед этим токсичным мужланом, здоровенным и агрессивным. Она пришла сюда сама, заплатила за визит огромные деньги, и теперь попала в руки этого медведя. Оставалось только подчиниться. Пельмень, наколотый на вилку, всё ещё висел перед лицом. Вытянув шею, Луиза-Виктория Родионовна Голденгольд, востребованная фотомодель, известный фитнес-инструктор, популярный бьюти-блогер, владелица модельного агентства и спортивного зала, открыла рот во всю ширь и аккуратно, нежно и трепетно сняла полный большого наслаждения маленький Сатурн губами с вилки.

Прижатый зубами, пельмень тихонько лопнул во рту, взорвался вихрем вкуса. Рецепторы полыхнули огнём удовольствия. Луиза-Виктория закрыла глаза и застонала, тихо, сладостно и протяжно. Она почувствовала, как по щекам текут слезы, но не могла понять, плачет она от стыда, как тогда, когда бывший супруг застал её в постели с юным и весьма одарённым от природы любовником, или от наслаждения, как тогда, за несколько минут до того, как пришлось плакать от стыда. Прожевав, девушка проглотила первый пельмень и он пошёл вниз, в желудок, словно комета, несущая за собой хвост запретной радости.

— Ещё! — скомандовал Фёдор Павлович.

После пятого пельменя Луиза-Виктория Родионовна Голденгольд исчезла.

— Как тебя зовут? — спросил Фёдор Павлович.

Она не помнила собственного имени.

— Ещё!

Да, ещё! Ещё пельмень! Сейчас ей хотелось, чтобы её саму звали Ещё, но имя уже выплыло из памяти.

— Я Лиза, — прошептала она. — Елизавета.

— Прекрасно, — похвалил её бородач, обмакивая в сметану очередной Сатурн. — Открывай рот, Лиза! Вкусно?

— Да.

— Твоя фамилия Голденгольд?

— Нет.

— А какая у тебя фамилия Лиза?

— Огородня.

— Молодец! Вспомнила! На, жуй, — распорядился Фёдор Павлович. — Можешь произнести своё полное имя?

— Елизавета Родионовна Огородня.

— Отлично! — он вложил в её рот очередной пельмень, — повтори, Лиза.

— Елизавета Родионовна Огородня.

— Громче!

— Елизавета Родионовна Огородня!

— Ещё громче!!

— Елизавета Родионовна Огородня!! Да!! О, да!!!

— Молодец.

Фёдор Павлович резко сбавил тон. Дрожа от невероятного наслаждения, Лиза открыла глаза и увидела, что бородач протягивает ей вилку.

— Что это я тебя, как маленькую кормлю? Давай сама.

Она взяла инструмент дрожащей рукой, но едва тёплый металл коснулся её кожи, дрожь сразу прошла и Лиза почувствовала прилив сил. Громко застонав от предвкушения, она обрушилась на миску, уничтожая один пельмень за другим.

— Да, да, вот так, моя девочка, — подбадривал Фёдор Павлович, — да. Давай, ещё, набивай за щёки.

Лиза только промычала в ответ что-то нечленораздельное. Лицо её раскраснелось, причёска растрепалась, а на лбу выступил пот. Она громко сопела, безжалостно истребляя оставшиеся маленькие планетки. Когда с пельменями было покончено, она уронила вилку и подняла взгляд, встретившись с голубыми глазами над светлой бородой.

— Я переела, — пропыхтела она. — В этот раз всё слишком далеко зашло.

— Тебе кажется, Лизонька, — успокоил Фёдор Павлович. — Пельмень — совершенный продукт. При точном соблюдении пропорций теста и фарша, ты можешь съесть штук восемьдесят.

— А я сколько съела? Разве не больше?

— Всего лишь тридцать шесть, — ответил Фёдор Павлович. — Это небольшая доза даже для тебя.

— Я, кажется, умираю, — девушка откинулась на спинку стула и, блаженствуя, закрыла глаза.

— Ты будешь жить, — пообещал здоровяк.

Наклонившись вперёд, Фёдор Павлович протянул руки и легко, словно она была кошкой, поднял Лизу на руки. Он пронёс её через дверь, в маленькую комнату с большим, выходящим в сад окном и кроватью.

— Отдохни, — сказал Фёдор Павлович, аккуратно опуская Лизу на кровать. — Побудь здесь, сколько нужно. Если что-то понадобится, — он указал на телефон рядом с кроватью, — только протяни руку.

Сытая дрёма медленным, тёплым огромным котом наползала на Лизу.

— Спасибо, — сказала она. — Это был отличный сеанс, мой господин.

— На здоровье, — ответил он. — Отдыхай.

После каждого сеанса у Фёдора Павловича, Лиза видела один и тот же сон. Она видела себя в собственном безлюдном спортзале. Совершенно обнажённая, она стояла перед зеркалом, из которого на неё смотрела Луиза-Виктория Родионовна Голденгольд, востребованная фотомодель, известный фитнес-инструктор, популярный бьюти-блогер, владелица модельного агентства и этого самого спортивного зала. Луиза-Виктория выглядела отвратительно: она была старой, дряхлой и толстой, со свисающими складками жира, посеревшей кожей, заляпанной печёночными бляшками и расцвеченной сосудистыми звёздочками. Под этой кожей, на животе и бедрах, словно мыши под ковром, шевелились пельмени.

— Смотри, что ты наделала, — шипела на Лизу из зеркала Луиза-Виктория, — смотри, что ты наделала, наделала, на...елала, на… ела…

Шипя, Луиза-Виктория подходила всё ближе к парализованной ужасом Лизе, а потом бросалась на неё, метя в горло хищными пальцами. Ощутив запах старости, Лиза с криком просыпалась, но сегодня сон отличался.

Рядом с зеркалом, на полу, стояла миска, такая же, из которой кормил Лизу пельменями Фёдор Павлович, только пустая и чистая. Когда отражение в зеркале стало шипеть и готовиться к атаке, Лиза сделала шаг, подняла тяжёлую глиняную посудину, метнула её в зеркало — и тут же проснулась.

За окном маленькой комнатки день клонился к вечеру, солнце ещё ласкало тёплыми лучами маленький сад. Лиза села на кровати, отдохнувшая, полная сил.

— Елизавета Родионовна Огородня, — сказала она, потом, помолчав, повторила, — Елизавета Родионовна Огородня.

Елизавета Родионовна Огородня прислушалась к своему внутреннему состоянию.

Она была здорова.

13 декабря 2024 года