Живой голос Михаила Луконина

"Правофланговый" в поколении "мальчиков державы". Так он сам себя называл, и так называли его сверстники по поэтическому цеху. До войны, помимо первых публикаций в местной печати, Михаил Луконин успел поиграть в футбол за команду сталинградского "Трактора", но оставил бутсы ради учёбы в московском Литературном институте. Но вместо учёбы - война. Первое признание - за стихи, написанные во время финской кампании. Потом - поэмы, книги. Строки, вошедшие в хрестоматии и в память читателей. "В этом зареве роковом выбор был небольшой, но лучше придти с пустым рукавом, чем с пустой душой…".

Так говорила о записи, которую можно прослушать по этой ссылке: http://teatr.audio/lukonin-mihail-stihi, Белла Ахмадулина:

«Я очень люблю голос, который вы сейчас услышите. Голос поэта Михаила Луконина. Без его участия, совета и привета моя жизнь была бы много беднее.

Я буду говорить о голосе Михаила Луконина, называя «голосом» творческую манеру, или почерк, или характер поэта, — как вам угодно.

Так вот, голос Михаила Луконина отчётливо, внятно и сразу заметно определился в нашей поэзии в 1940 году.

Мне кажется, что отсчёт начинающейся зрелости и известности поэта Луконина следует вести от стихотворения, сразу ставшего знаменитым:

«Я жалею девушку Полю,

Жалею за любовь осторожную»...

Так начинается — словно застаёт нас врасплох, заманивает и ведёт за собой — стихотворение, посвящённое Коле Отраде, а кончается оно такими строками:

«А если бы в марте,

тогда.

мы поменялись местами.

Он

сейчас

обо мне написал бы

вот это».

Между теми и другими строками уместились исчерпывающие сведения об авторе и его ровесниках, какими они были в ту пору. И говорится об этом с живым азартом молодого сердцебиения, объединяющим любовь, отвагу, скорбь и надежду. Стихотворение это знаменательно ещё и тем, что оно раз и навсегда обнаруживает все особенности голоса Михаила Луконина: совершенную, ничем не скованную свободу речи, непринуждённую доверительность интонации.

А сейчас я почтительно предоставляю слово Павлу Григорьевичу Антокольскому. Вот что он написал мне: «Я так рад, что ты пишешь о Луконине! Я с волнением подумал, что между мной и им такая же почти разница возраста, как между им и тобой, а все ж мы едины, и любим друг друга, и друг у друга учимся. Я вспомнил вдруг то, что ты не можешь помнить. Ты, конечно, знаешь его стихотворение о госпитале, и о слепом танкисте, диктующем письмо о собственной смерти, и о поэте, пишущем это письмо. «Он: «Не вернусь...» — А я: «Приду! Приду!». Так вот, я помню, как Луконин читал эти стихи в 47 году — молодой, острохудой, имеющий в облике то особенное выражение отваги я жизненной силы, которое отличало всех молодых людей, с победой вернувшихся с фронта. Я восхищался им и верил в него, с особенной силой ощущая исцеляющий, обнадёживающий смысл этого стихотворения и вообще искусства. Тогда я впервые подумал не только о том, что непоправимо отняла у нас война, но и о том, что она дала нашему уму и духу. Волга и война — вот две главные силы судьбы, предрешившие дальнейшее развитие личности и творчества Луконина».

Горестный опыт потерь стал нравственным приобретением поэта.

«Но лучше прийти

С пустым рукавом,

Чем с пустою душой»

Я впервые увидела Луконина в 1955 году, а Волга и война все ещё были при нём или в нём. И так это всегда и будет. Их постоянное присутствие в его памяти сквозило в облике, странно сочетаясь с небрежной современной элегантностью — в речах, в повадке, в стихах, которые я услышала на первом праздничном Дне поэзии, во дворе университета на Моховой. К тому времени Луконин уже стал маститым поэтом, и потому так пленял и воспитывал его неожиданный способ общения с начинающими писать. Улыбкой, речью, предлагающей дружество на равных, грациозно-угловатой спортивной осанкой, свидетельствующей о силе и великодушии, он лишал собеседника молодой вздорной строптивости, ничему преднамеренно не учил и поэтому мог научить многому. Творчество Луконина сегодня свидетельствует о его совершенной духовной зрелости.

Поэзия — всегда поиск точного совпадения между словом, которое говоришь, и предметом, который имеешь в виду. И Луконин преуспел в этой многотрудной работе. Но достижение зрелости — для поэта не остановка, а побуждение к дальнейшему движению. В этом смысле многое объясняет замечательное стихотворение «А жизнь сверх меры — празднество и мука». Но я не стану цитировать это стихотворение — вслушайтесь в него. Вам предстоит общение с поэтом, и я от всей души рада за вас».

В записи в авторском исполнении Михаила Луконина звучат его стихи: «Коле Отраде», «Приду к тебе», «Спите, люди», «На перевале», «Раны», «Обелиск», «В новогоднюю ночь», «России», «Необходимость», «Возраст», «Отступление», «А жизнь сверх меры…»

И ЕЩЁ СТИХОТВОРЕНИЯ МИХАИЛА ЛУКОНИНА, КОТОРЫХ В ЗАПИСИ НЕТ:

МАМА

Я маму не целовал давно...

Маленьким был -

целовал,

душил,

С улицы жаловаться спешил,

Потом торопливо мужать решил.

Думал: "Мужество! Вот оно!"

Думал: "Мужество - это вот:

Прийти домой

и сказать:

"Пока!

Я на войну!.."

Улыбнуться слегка

И повернуться спиной к слезам,

К зовам маминым, -

на вокзал!"

Женщина вырастила меня.

Морщины уже на лицо легли.

Губы сомкнуты. Отцвели.

Но много в глазах моего огня.

Вот фотокарточка.

Изо дня

в день

Я думаю о тебе,

Моей колыбели,

моей судьбе -

Женщине вырастившей меня.

Я маму не целовал давно...

Только бы мне возвратиться лишь!

Мама,

Если меня простишь

Сердцем маминым,

решено:

Я расцелую тебя одну,

Сердце послушаю,

обниму,

Слезы вытру,

в лицо взгляну...

Перед тем как уйти на войну.

ТЫ МУЗЫКИ КЛУБОК

Ты музыки клубок

из разноцветных ниток.

Ты - музыка во мне.

Я слушаю цвета.

Туманный, словно сон, пещерный пережиток

Ты разбудила вдруг, наверно, неспроста.

Ты тень или ты свет?

Меняешься мгновенно.

Ты пересвет такой, что путаю слова.

Ты пестрота цветов и звуков,

Перемена

дней и ночей моих, очерченных едва.

Остановить тебя на чём-нибудь нет силы.

Как будто бы в костёр глядеть не устаю

на беглые огни.

Их дымные извивы

нельзя предугадать,

как молодость твою.

А тем и хороша. И потому загадка.

Поэтому живу на свете в полный рост.

Мы музыки земной космическая прядка,

ты музыка лучей,

протянутых меж звёзд.

СИНЕЕТ НЕБО

Синеет небо.

Падает капель,

И тени голубеют на снегу,

Зелёная, стоит в сугробе ель -

Соединить все вместе не могу.

Ты рядом не такая,

Как вдали.

Я мысленно подальше ухожу.

Молчи,

Я на другом краю земли,

Воспоминаньем смутным дорожу.

Вот вспоминаю всю тебя мою,

Придумываю мысленно опять,

Как ты опять

В заснеженном краю

Не устаешь меня живого ждать.

Твое письмо давнишнее беру:

«Благополучно всё. Пиши. Привет».

Приписываю твоему письму

Всё то,

О чём в письме

Ни слова нет.

Я мыслью дом домой перенесу,

В мечте

Письмо в свиданье претворю,

Все яблони твои

В моём лесу

Я поселю

И разожгу зарю.

Все строчки истолкую, как хочу,

Из равнодушья твоего слеплю

Любовь.

За эту вольность я плачу

Тем,

Что из нас двоих

Один люблю.

Но я устал от выдумки своей,

Фантазия устала, не могу.

Летит капель с заснеженных ветвей,

И голубеют тени на снегу.

(1931 год)

ВЛАСТЬ ЕЁ НЕ ИЗУЧЕНА

Власть её

не изучена,

значительно преуменьшена,

пока что во всяком случае –

всесильна над нами

женщина.

Водительство пресловутое,

нам данное от рождения,

наше главенство дутое –

чистое заблуждение.

Укоренилось ложное

представленье привычное.

Женщина –

дело сложное,

явление необычное.

Эта простая истина

не каждому открывается.

Застенчиво

и таинственно

женщина улыбается.

Приходим, бедой отмечены,

подвигами небывалыми,

мы всё равно для женщины

детьми остаемся малыми.

На взлёты и на крушения,

на все наши игры шумные

смотрят, даря прощение,

Женщины – люди умные.

Спорится или ссорится,

любится или трудится,

забудется или вспомнится –

женщину надо слушаться.

Она одарит надеждами,

осмеивает сомнения.

Врачует руками нежными

тягостные ранения.

(1933 год)

ПАДАЕТ СНЕГ, ПЛЕЩЕТСЯ…

Падает снег, плещется,

вьётся у самой форточки,

В белой крупе мерещатся -

точки,

кружочки,

чёрточки.

Падают вниз на деревца,

на травы, еще шумящие,

снежинки!

Сперва не верится,

как будто не настоящие.

Теряется лето - где ж оно?

Наново всё побелено.

Солнечно и заснежено -

сразу -

бело

и зелено.

А там, за Тбилиси,

вьюжится

над эвкалиптами зяблыми.

Ловят белесые кружевца,

развеселившись, яблони.

Лежит белизна рассветная.

Под снегом теплеют озими.

Дышит земля,

согретая

виноградными лозами.

(1936 год)