Фрагмент из книги "Ожившие по ошибке"

Такие же солнечные лучи и такая же пыль, как и в квартире у Ксюши Петровой, кружились в протараненной квартире, находящейся высоко‑высоко, на последнем этаже высотного здания. После того, что здесь устроили Борис Макаров и Скелет‑Юлия, эта квартирка теперь лишь отдалённо напоминала жильё; это был какой‑то след бури, застывший в обломках мебели, в трещинах на стенах, в осколках стекла.

Но среди этого хаоса теперь стояла та же радость, что и у семьи Ксюши, – только здесь она была другой, не громкой и не ликующей, а тихой, почти невесомой, словно боялась спугнуть только что обретённое облегчение, и лёгкость здесь была не просто освобождающей, а спасительной, потому что вернулась Юлия; вернулась та самая, прежняя, хрупкая, живая девушка, спрятанная под металлом.

Из‑под кружащей пыли, в солнечном луче, на Бориса теперь смотрела она. Синие глаза Бориса, уже без очков – и, кажется, сама судьба позаботилась о том, чтобы они сломались, чтобы ничто больше не мешало ему видеть, – теперь созерцали её, настоящую, и её доброту, её смущённую улыбку, её стыдливо опущенные глазницы, в которых пряталась вина за всё содеянное. Борис смотрел в эти глазницы так, словно видел те же голубые глаза. Конечно, прикосновения Юлии к ранам на теле Бориса напоминало ему, что она всё же Скелет, но даже металлические пальцы её ощущались теперь настолько мягкими и хрупкими, что Борис сам боялся резких движений, будто вдруг мог навредить или сделать больно.

И Борис не переставал улыбаться, хоть на его лице были одни ссадины и следы крови. Порезов было так много, что его улыбка почти терялась в этом кровавом узоре. Но он улыбался, как никогда раньше, и в первую очередь улыбались его голубые глаза, потому что улыбаться лицом было больно. Он стоял, полуживой после драки с железом, и ловил каждое движение Юлии, каждый робкий жест, словно восхищаясь их плавностью и нежностью. А Юлия тем временем отыскала свой выброшенный куда‑то парик, подобрала разбросанную одежду и снова оделась. В первый момент, когда они с Борисом огляделись вокруг, они только рассмеялись, и как‑то нервно, облегчённо и немного безумно. Не осталось целым совсем ничего, и они решили присесть на пол и облокотиться на то, что осталось от стиральной машинки, на этот покосившийся, изуродованный остов. Но перед этим Юлия кое‑что сделала.

Она подошла к протараненному холодильнику, потянула на себя его искривлённую дверцу, посмотрела на этот хаос внутри, на перевёрнутые полки, на разбросанные продукты, и вдруг заметила помятую бутылку соуса‑кетчупа. В этот момент её глаза загорелись озорным огнём, она сразу вспомнила тот случай в квартире учительницы Екатерины Гусевой, когда случайно брызнула на себя кетчупом, а потом, смеясь, сказала: «Екатерина Сергеевна, ахах, посмотрите, я в крови!». И теперь Юлия с тем же энтузиазмом и с той же детской непосредственностью схватила бутылочку. Чёрный черепок с дырками отвернулся от кривого холодильника и игриво повернулся к Борису.

Юлия демонстративно подняла бутылку, улыбнулась и, прежде чем Борис успел что‑то сказать, со словами ‑ «сейчас сравняемся!» ‑ сжала её.

Красный соус брызнул, как салют. Он покрыл её кости и череп, просочился в пробоины, в каждую дырочку.

– Вот! – торжественно выбросив пустую бутылку, Юлия широко раскинула руки. – Мы оба в крови, так что это была честная драка, ахах!

– О да, очень честная, – шутливо засмеялся Борис. – Хорошо, что я плохо вижу.

А сейчас, когда Борис и Юлия, оба теперь израненные и окровавленные, сидели на полу, облокотившись на разнесённую вдребезги стиральную машинку, они выглядели совсем как мальчишка и девчонка, для которых весь мир – лишь забавная игра; а перед ними ‑ то самое окно с несколькими уцелевшими горшками цветов – и оттуда на них красиво ложился солнечный луч.