Читать онлайн "Чёртова трубка."

Из цикла "Килковы сказы, или Божья деревенька у чёрта за пазухой".

Был в наших Килках у гуляки Криворылка племяш — Тараской звали. Ох и пострел! На всякие озорства мостак первый. Ежели в огород к кому залезть или чьи сети на реке вытряхнуть — Тараска тут как тут, заводилой меж мальчишек ходил. Отцовская, видно, порука в нём сказалась. Батюшка-то его с братом Василием в одной упряжке шли — пропойцы были знатные. Сам рано со свету сгинул, а сынку отметину на челе оставил. Детей-то, чей родитель к бутылке страсть имел, завсегда на лицо от других отличишь. Неладные они какие-то, неприглядные.

Вот и Тараска наш, будто всё худое от отца перенял. Как пятнадцать стукнуло, манеру взял у кабака околачивался — то махорки стрельнёт, то какой кабацкий хлыщ чаркой угостит. Мать-то на него влияния совсем не имела. Домой лишь к ночи являлся, будто волчонок бесприютный. Однем словом шпанёнок уличный подрастал.

Иные матери детей своих бранили за то, что с Тараской хороводились, из дому не выпускали, ремнём, бывало, охлещут. Толку-то! Не запришь же дитя в клетку. Где тут уследишь. Вот и шныряла их ватага из пяти сорванцов, искала, где бы безобразие какое учинить. И Тарас у них за старшова.

Иные-то ребята, родительскому дому подспорьем были: и с мальцами посидят, и по хозяйству подсобят — сперва дело, а уж потом, коли воля, на гулянку. И на уме худого не водилось. То в лапту заиграются, то на речку — рыбу удить. Чего наловят — в избу несут, отцу-матери в радость. Речка-то наша щедра на улов.

Пышма хоть и не шибко широка, да по весне так разольётся, аж до крайних огородов доходила, в аккурат до Давыдкиного дома. Оттого летом там выпас устраивали. Чего далеко скотину гонять, коли под боком корму вдосталь.

Пастух тогдашний с Давыдом в дружбе был. Вот и упросил он плотника нашего пособить и обустроить пастушью забежку - лачугу на поле близ деревни. Чтобы в ненастье укрыться, либо от солнца передохнуть. Давыдко – мужик сговорчивый, широкой души. Сколотили они шалашик о столбах, высоконький такой, чтоб издали стадо углядеть. Хорошо пастуху стало. Заберётся к себе в лачугу, к стенке притулится и ну́ в две ноздри свистеть. Проснётся, глазом щёлкнет в оконце, оглянет стадо и опять за своё.

Да вскорости не у дел стал пастуший домик. Место то низменное, после весеннего розлива земля хлябкая, до позднего лета грязь непролазная. Раз корова по колено увязла, еле вытащили, да две ноги ей переломало. Пришлось хозяину приколоть кормилицу. С той поры скотину на заливные луга перегнали. А шалашик тот так и стоял без дела, ветшал год от году. И деда Давыдки уж на свете не стало, а работа его, плотницкое рукоделье, и по сей день стоит.

Шли как-то мимо того места наши шпанята. Дело к ночи было, солнце уж село. Глядят - сидит кто-то в пастушьем домике, тёмный такой и будто трубку курит. Хоть сорванцы были, да забоялись ближе подступить. Сумерки уже, а по темноте, знамо, и нечистая сила просыпается.

На завтра поутру первым делом в пастушью забежку наведались. Грязь вкруг того места усохла. Забрались, оглядели — никого. Может и примерещилось в потёмках-то, порешили они. Однако сговорились вечерком сызнова проведать.

На закате, как условились, у Давыдкиного огорода сошлись. Вкруг обошли, глядь — опять сидит, тёмный, к стенке прислонился, трубку потягивает. То ли одежа на нём такая, то ли и впрямь не наш брат.

Стал Тараска товарищей подзуживать: «Давайте, мол, ближе сходим!» Те в отказ. Убоялись, вдруг там нечисть какая?

- Ну и ступайте к мамкам, - подначивал Тарас. – Один пойду.

И ведь не сплоховал. Потихоньку кустами, крапивою стал к домику пастушьему красться. Выглянул из зарослей — мужичонко сидит, трубку курит. Сам чёрный как уголь, ровно цыган залётный. Откуда ж тут цыгану взяться? Кабы табор шёл, по всей деревне бы слушок пробежал. А с прошлой весны мимо никто не прокатывал. Страшно Тараске стало, да махорочкой потянуло — мочи нет.

Подошёл он к домику. Мужичок видать приметил, окликнул сиплым голосом:

– Чего надобно?

— Покурить, дяденька, не дадите? — выпалил Тараска.

- Отчего ж не дать? Влезай, не жадный я.

Залез Тараска по лесенке наверх, да так и обомлел. Сидит перед ним самый что ни есть чёрт, в овчинной душегрейке. На голове два куцых рога, ровно головешки торчат, шерсть на нём смоляная, да вся будто пеплом припорошена, никак седая. Видать, чёрт уже в летах, по бесовской мерке почитай старик. Кинулся Тараска назад, да так табачком сладко потянуло. А бес-то на него и внимания не обращает, сидит, в даль закатную глядит, дымок колечками пускает.

- Ну чего замешкался, оголец? – крякнул чёрт. — На, тяни. Только гляди: кто раз этой махорки хватит, тот уж назад не воротится. Сызнова захочется.

Подал он Тарасу трубку. Тот, сердце в пятки убрав, взял, затянулся. Присел супротив на корточки. Табак — загляденье: и крепок, и душист. Сидят, курят. Чёрт изредка на парнишку покосится и опять в окно. Тут на Тараса страх нашёл:

- Дяденька, а вы теперь душу мою затребуете? – молвил он голосом дрожащим и трубку назад протягивает.

Чёрт сипло закашлял, будто смеётся.

- Да надо бы. А то что же, за так куревом разбрасываться?! Вытряхнуть из тебя душёнку, за горсть махорки, – он опять сипло рассмеялся. - Кури, не боись. Не надобна мне твоя душа.

Тарас облегчённо вздохнул, да ещё глубже затянулся.

По нраву пришлось ему у чёрта гостевать. Сидят, молчком дым пущают, до другого дела нет. А уж табачок! Такого он отродясь не пробовал. Словно не в грудь, а прямо в душу западает, согревает изнутри, тоску гонит. Да и сам чёрт – не чета прочим: не допытывается, не укоряет, уму-разуму не учит. Сидит, словно старый дед у костра, только взгляд задумчивый да печальный. И оттого — спокойней.

Звал Тарас товарищей с собой, да братия его наотрез отказалась — с нечистым связываться убоялись.

Сидят однем разом Тараска со старым чёртом покуревают. Тот старика спрашивает:

- Дяденька, меня Тарасом звать, а тебя как?

- Кози-Водычем кличут.

- А чего ты тут каждый вечер присекаешься?

— А ты вон глянь, — чёрт мохнатой лапищей на закат указал. — Вишь, какое зарево разливается. Красота, аж душа ноет.

Тараска посмотрел, плечами пожал. Не понимал он этой красоты. Ну солнце и солнце, небо и небо. Каждый день одно и то же. Чего тут особливого? А чёрт трубку к губам поднесёт, затянется, вздохнёт тяжко и глядит с печалью на зорьку вечернюю.

— Я-то думал, ваша братия только о том и думает, как бы душу человечью умыкнуть, — проговорил Тараска. – До другого вам и дела нет.

- Ох, непросто это нонче, оголец, — Кози-Водыч головой покачал. - Осторожным ваше племя стало. На раз-два вокруг пальца не обведёшь.

- Так ведь и хитрости-то вам не занимать, - молвил Тарас.

- Пресытила мне суета эта, стар уже за душами гоняться. Да и нрав у меня, видно, неподходящий.

- Что же все ваши так? – удивился Тарас.

- Да нет, я один такой, - хмыкнул чёрт. - У нас ведь как: старайся, добывай души, будет тебе почёт и выслуга. А коли ты пользы не приносишь - и на глаза не кажись. Вот и погнали меня оттудова... С той поры и нет мне дороги домой.

- То бишь, ты теперь тут живёшь-поживаешь?

- Тут. Деревенька у вас тихая и дураков на забаву хватает. Намедни пошалил с двумя - ох потехи-то было! – Он помолчал и добавил: — Да и на закат глядеть любо. Пекло родное напоминает, только без жару. Ладно, хоть душегрейку раздобыл, не зябну теперь. Тишина тут да покой. А у нас там покоем-то и не пахнет, - он сипло рассмеялся.

Пыхнул он разок, да выпустил кольцо тугое. Колечко-то вкруг шалаша облетело да растаяло. Чёрт, удивленье на Тараске углядев, опять рассмеялся:

— Хочешь, научу?

Однажды поведал Кози-Водыч Тараске, будто братья-черти за безделье да нерадение решили его в пекло спустить, как захудалого грешника. Он горько хмыкнул:

— Так что, коли меня тут не застанешь, значит, добрались до меня, оголец.

Да вскоре так и вышло. Пришёл Тараска вечером — шалаш пустой. На полу лишь трубка чёртова лежит. Посидел он, покурил, подождал — не явится ли старый бес. Сунул трубку за пазуху и пошёл восвояси.

На другой день давай перед ребятами хвастать. Всем дал попробовать. А табак и впрямь колдовской, раз попробуешь - уже не отвертишься. Тянет покурить супротив воли.

Повадился Тарас в кабак почасту захаживать. Сядет в уголок, трубку закурит. Да как заведёт спор с кем: «Бьюсь об заклад, всю ночь курить буду, а табаку в трубку подсыпать не стану!» Стали зеваки с ним на медяки спорить. Раз проиграли, другой… А Тараске хорошо — барыш. Деньга водиться у него стала. Да вскорости поумнел народ, видят – диво дивное, и впрямь трубку хоть до утра тяни, а табаку конца нет. Расспрашивать пытались: откуда табачок такой чудной взялся? Тараска-то язык на замок сковал. Но за грошик дать покурить — это пожалуйста. Стали мужики к нему в очередь выстраиваться. С каждого по грошику — Тараске опять доход. Зажил припеваючи.

Как-то раз Лаврентий-лавочник в Балдейку пожаловал. Гость он был не частый, но захаживал. Любил свой длинный нос во все дела совать. Увидел очередь к Тарасовой трубке, умишком своим прикинул барыш да и подкатывает с предложением:

— Продай, мол, диковинку. Деньги хорошие дам.

— Иди, дядя, лесом, — отмахнулся Тараска. — Не видать тебе моей трубки, как носа своего.

Лаврентий-то страсть как своим длинным носом гордился.

— Как же мне носа своего не видать, — усмехнулся, — коли нет ему пары ни в деревне, ни во всей волости! Как выйду из ворот — аж с другого берега реки им любоваться можно!

— На что хошь спорим, сейчас ты носа своего не углядишь! — подзуживал Тараска. — На твой картуз столичный спорим?

Картузом-то Лаврентий шибко дорожил. Вещь новая, из самого Санкт-Петербурху привезённая. Он ведь не только облику солидного придавал, плешь Лаврентьеву на голове прикрывал. Да уж больно трубку заполучить хотелось и мальца заносчивого заодно проучить. Согласился Лаврентий. Хлопнули они по рукам на глазах у всей кабацкой братии. Тарас к трубке приложился, раскурил её добела, дыму набрал и выпустил Лаврентию в лицо с дюжину сизых колец.

Кольца над головой лавочника медленно закружились, как вороны вокруг лысой горы, Тараска на них зрит пристально, будто заговор шепчет. Вдруг — прыг одно кольцо торгашу на нос! Следом — другое! Вот и пропал нос в сизой дымке. Народ вокруг ахнул. Лаврентий руками замахал, дым разогнал. Да ненадолго. Кольца-то над головой по-прежнему кружатся и опять на нос наскакивают. Тут народ давай хохотать, над лавочником потешаться. Тот их сгонит, да другие кольца так и норовят. До слёз люд кабацкий уморил. И Тараска тоже сидит за живот держится.

Не стерпел позору Лаврентий. Схватил свой картуз, да как шваркнет им об пол, и к дверям — только его и видели. Вот так и разжился Тараска знатной вещицей, заодно и врага заклятого нажил. Да только сам о том пока не ведал.

Как-то ночью шёл он домой из кабака. Только в заулок свернул - как схватили его, в кусты заволокли. Руки за спину заломили, бечёвкой скрутили. Один держит, другой за пазухой шарит. Трубку вытащили да картуз стянули и в кустах связанного бросили. По утру лишь прохожий его услыхал, развязал.

Тарас сразу смекнул, что это Лаврентьевых рук дело! Чьих же ещё? «Ну, носатый, погоди у меня, - злился он. - Не на того напал!»

Выследил Тараска, что раз в неделю ездит Лаврентий в город за товаром. Спозаранок выедет, к вечерку назад ворочается. Дорогу короткую держит — через Сенной брод, до тракту и на Тюмень. Вот у броду-то Тараска и залёг в засаду. Уж смеркаться стало, как послышался конский топот. Выглянул Тарас: едет Лаврентий, телега под ним натужно кряхтит от тяжести, всяким добром набита. Подъехал к броду, лошадь осадил и не спеша в воду повёл.

Тут-то Тараска и выпрыгнул. Хоть и парнишко ещё, а довольно крепкий для своих летов. Вскочил на телегу, да как саданёт Лаврентию что есть мочи в правое ухо. Не удержался торгаш и полетел с возу прямо в реку. На броду-то вода мелкая, да стремительная. Подхватила она Лаврентия и понесла на глубину. Замахал он руками, к берегу поплыл, да вдруг — будто кто снизу ухватил — раз, и скрылся под водой. Вынырнул уж посередине реки, лицо белое от страха, закричал хрипло: «По-мо-ги!» — и снова на дно ушёл. Видел Тараска лишь, как в темной воде мелькнула бледная рука, яко за неё кто ухватился. Потом — всплеск, будто хвост огромной рыбины по воде ударил. Рябь пошла, и — тишина. Лишь пузыри на том месте из глубины поднялись.

Вот и сгинул наш Лаврентий, но не оттого что плавать не умел. Уж не так широка Пышма-то, здоровому мужику переплыть — плевое дело. Тут причина иная. После заката, когда солнце за лес скатится, не время в реке нашей купаться — русалки да водяные силу набирают. Того, кто с чистой душой не тронут. А коли душа грехом переполнена, да ещё и обидой чужой, — тем верная погибель. Утянут на дно, в холодную тину.

Как увидел Тараска, что Лаврентий ко дну пошёл, так и обомлел. Да не оттого, что человека погубил — совесть у парня была небойкая, — а оттого, что трубку-то свою с лавочника не стребовал! «Поди, при себе её держал, проклятый!» — мелькнуло у него. Кинулся он вещи в телеге перетряхивать — пустое дело. Поспешил скрыться, пока из деревенских его кто не заприметил.

Ох, и горевал он потом по своей пропаже. Такой подарок знатный упустил — нет себе прощения. Ходил потом к тому месту, на воду глядел — не всплывёт ли. Да где там!

Недаром в народе говорят: с нечистой силой свяжешься — добра не наживёшь. Одно тебе кажется прибыльным, а оно в конечной-то развязке боком выходит. Всякая волшебная вещь недаром даётся — за неё свою цену заплатишь, рано ли, поздно ли.