Читать онлайн "Криворылкова нежить"

Из цикла "Килковы сказы, или Божья деревенька у чёрта за пазухой".

Ну, садись-ко, кому охота послушать. Поведаю бывальщину одну, что в селе нашем приключилась, да едва тенью чёрной не легла на доброе имя настоятеля церковного.

Случай тот давнишний: в ту пору батюшка наш Пантелеймон в дальний путь снарядился. Сам игумен Тобольский велел в Крестный ход идти, пешим богомольем, аж из самого Ялуторовска. Дело, знамо, несподручное: от Ялуторовска-то до Тобольску эвон какая верста — до первых заморозков идти, не обернешься. Пантелей, конечно, не больно-то возрадовался, да куда денешься? Поперёк игуменова слова не попрёшь: его-то власть поверх губернаторовой ляжет.

Для такого дела из всех окрестных приходов хоть по одному, а то и по два духовника обязали. Полк собрался немалый: тут тебе и мужики, и бабы.

Вот наш Пантелеймон, вздохнув тяжко, ключи от церковного имущества новому настоятелю Никодиму передал, да и в путь-дороженьку отправился, посохом пыль месить. А уж каков есть отец Никодим — того никто толком не ведал: ни роду, ни племени, ни прежних дел. Потому поначалу на него с недоверием косились. А как присмотрелись, так и залюбили его.

У Пантелеймона-то известный был грешок — до богатства уж больно охоч, хоть ему по церковному сану да по заветам божьим не положено. Да в народе давно на то махнули: попу оно видней, чего дозволено, а от чего наказ будет. Привыкли, однем словом.

А Никодим — из другой глины слепленный. Тот заступником был, душу свою за людей полагал. Всякого и выслушает, и наставление даст, и, бывалоча, за так бедняку свечку подаст, ежели видит, что человек от чистого сердца просит. Жаль, что молва людская не разбирает, где доброе дело, а где простое оплошенье. И надо ж было на долю Никодиму такому случаю приключиться, что чуть было его доброе имя в тартарары не упало.

А было вон оно как…

В кабаке нашем гуляк всяких — вдосталь. А самый отпетый меж них был Василий, по прозвищу Криворылко. Жил Василий одной лишь думкой — как бы на бутылку наскрести, а прочее — наплевать да растереть. Оттого ни женой, ни семьёй обзавестись не сложилось. Была какая-то родня сдалека, да и те, заслышав про него, в сторону отворачивались. Лишь изредка Тараска — племяш — наведывался, да и то не по-родственному, а махорки стрельнуть. Пил-то наш Василий по-чёрному, аж до беспамятства.

По роду-то фамилия у него иная была, Криворылком нарекли после одной знатной попойки: скосило ему лицо набок, будто нечистый за усы дёрнул, — да так и осталось. А пуще того ещё и хворь одну нажил. С перепою-то в нём всё шиворот-навыворот делается. Хочет ногой ступить — рука дёргается, хочет рукой махнуть — нога подымается. Ему вперёд надо — ноги назад несут. Он с того горя зарыдать хочет, а из него хохот лезет. На ту картину многие поглазеть приходили: сидит человек рыдает, слёзы ручьём, а сам гогочет как гусь. На него глядючи, все вкруг гоготали. За ту особинку и прозвали его человек-вывертень.

После гулянок шумных почасту пропадал наш вывертень. Ноги-то не слушаются, не знамо куда занести могут. Да идёт-то по-небывалому — то ногами ступает, то руками. Издали глянешь — и не уразуметь, что за чудо-юдо такое ковыляет. Бывало, пропадёт, сколько-то дней не видать — думают, сгинул. А он, глядь, отойдёт да к пятнице у кабака нарисуется: нос красный, глаза мутные, и давай баять, как его лешие по болотам водили.

Вот, случаем вышло, сызнова пропал Василий. В осенях дело было, по октябрю месяцу. Лужи ночами уж ледком затягивать стало, а поутру на траве иней серебрился. Пропал — ну и пропал. На таку пропажу никто и глазом не повёл. Объявится — ладно, сгинул — туда окаянному и дорога. Одно слово — вывертень.

Шли как-то мужики наши в церковь на утреню. Свет ещё не занялся, только третьи петухи отпели. Глядь — в канаве кто-то валяется. Подошли ближе — это ж Василий в луже прикорнул. Лужа-то уж льдом подёрнулась. Да и лежит как-то неладом: руки, ноги скрючило, будто его нечистая сила вязала. Принялись его тормошить, да где там — холодный уже, как рыба из проруби. Тут мужиков дрожь проняла. Кинулись к батюшке Никодиму.

Тот к канаве поспешил, глянул на покойника, головой покачал:

— Дело, братцы, тёмное. Хоронить надо без огласки, покуда бабы не разнюхали — подымут вой на всю округу, а там и до станового недалеко. Да и хватится-то его всё равно некому.

Подняли его мужики за скрюченные руки-ноги да на кладбище поволокли. Ямку наскоро вырыли, близ заборчика, где бродяжек хоронили. Тут Никодима угрызение взяло: как же так — христианина, пусть и забулдыгу, без обряда, без гроба хоронить, ровно пса бродячего. Вздохнул тяжко, да и молвит:

— Погодите, братцы. Негоже так. Обрядим его хоть в саван чистый, душу успокоим.

Сбегал сторож Спиридон за тряпьём, приодели его кое-как в белую холстину, батюшка «Со святыми упокой» прочитал, да так без гроба и прихоронили горемыку в сыру землю. С мужиков Никодим слово крепкое взял: молчать о том, не то ему по начальству церковному достаться могло, что не по обряду прихожан хоронит.

В деревне про то и не прознали. Мужики рот на замок закрыли. Лишь на вечерне батюшка о Василии упомянул, за упокой прочитал.

На вечерню люди уже затемно подались. Ночь-то по осени рано наступает: лишь солнце за лес сядет, и уж потёмки. Собрались у церкви. Отец Никодим, к слову сказать, почасту службы на паперти совершал — бережливый был, за церковное добро радел. Внутри-то темно, а на улице хоть сумерки, да светлее. Чего свечи попусту жечь? Господь, поди, и на ветерке молитву примет.

Батюшка, одетый по всей форме: в епитрахиль, поручи, с кадилом да молитвословом, предстал пред паствой. Пересуды умолкли, и служба началась.

Стоят люди, батюшкины пения слушают, сами молятся, кланяются. Вдруг кто-то ахнул с краю:

— Гляньте-ка… Кто там с кладбища топает?

— В саване… Мертвяк! — зашептали бабы.

— Окстись! Примерещилось! — осаживают их мужики, а у самих голоса сели.

Народ переполошился, на дорогу глядят, зенки свои в сумерках тужат. Тут бабы завизжали:

— Покойник! Покойник идёт!

И то верно: по дороге с кладбища ковыляет кто-то в белом, походкой нечеловеческой — медленно, трясётся весь, будто на ходулях, и руки вперёд, как палки, торчат.

Народ — врассыпную! Побежали кто куда, бабы детей хватают, другие, кто половчее, через плетни сигают. Кой-кто, впрочем, недалече отскочил, в кустах схоронился — глядят, что дальше будет. Но были и смелые, те, кто не убёг, а при батюшке осталися. Четверо мужиков, что поутру с батюшкой в неугодном деянии участвовали.

Отец Никодим, почуяв, что паству смута обуяла, молитвы бесогонные читать принялся. А покойник уж недалече, вот и поступь его слышна. К церкви подходит. Руки тощие вперёд тянет, под глазами круги синие, из разинутого рта слюна капает. И всё ближе, ближе подходит.

Батюшка и сам бы сей час сгинул или в церкви утаился, да народ не весь разбежался: глазеют издали, а эти четверо, как пришитые, за спиной стоят. Ежели святой отец сбежит, чьи уста слово святое глаголют, силы тёмные отгоняют? Не будет ему более почёта меж прихожан.

Покойник-то уж до церковных ступеней доплёлся, заскорузлой рукой за перильце ухватился.

Никодим уже не нараспев молитвы оглашает, воплем вопит да назад пятится. А самоотважные мужики за спиной его схоронилися, за рясу поповью ухватилися — удрать священнослужителю препятствуют. Поп и рад сбежать, да мужичьё позади за одежды держит — шагу ступить не дают, сами трясутся, а руки не разжимают.

Отец Никодим видит — дело худо. Святое слово супротив нежити не помогает. Надобно посильнее орудие применить. Тут он размахнулся и кадилом по бледному мертвячьему рылу наотмашь саданул.

— А-ай! — завопил мертвяк голосом Криворылковым. — Что это вы, отец Никодим, себе позволяете? Добропорядочных прихожан кадилом по моське лупите?! А ежели я игумену при случае пожалуюсь, что вы службу справляете, а сами драку затеваете?

Тут самоотважные мужики из-за поповьей широкой спины выглянули:

— Василий, ты что ль? Живой?

— А кому ж ещё быть? — отвечает Криворылко.

— Так ведь мы тебя, почитай, отпели! Живым-то видеть уже и не чаяли!

— Чего вы тень на плетень наводите? Вчерась в кабаке скопом пировали.

— Да где ж вчерась? Два дня уж миновалось!

— То-то я чую, мне живот подвело, ровно узлом затянуло, — ошарашился Василий. — С голодухи и портки бы подъел.

— Как же тебя так угораздило?

— Братцы, скажу — не поверите, — начал Криворылко. — Давеча, вечером, в кабаке перебрал маленько. Ну, грешок мой известный. Вышел, значит, на воздух, иду себе, иду, дай, думаю, прилягу, подремлю чуток. Прикемарило меня, уж это дело я тоже люблю. Просыпаюсь — вокруг тьма непроглядная, хоть глаз выколи. Я кричать: «Где ж вы, люди добрые-е-е?» А голоса-то моего и не слыхать. Самого по рукам-ногам сковало, шевельнуть не могу, а на зубах песок скрипит. Думаю — никак сквозь землю провалился? Ну, я-то не лыком шит, и не из таких передряг выходил. Давай ногами пихать, руками грести, зубами землю грызть… В общем, насилу выбрался. Отряхнулся — гляжу, место будто знакомое. Ну, я и потопал к огонькам, думаю, там люди, приветят, обогреют. А вы меня кадилом по лбу!

Тут народ из тех, кто недалече убежал, подходить стали. Видят, что это взаправду Василий, а не покойник какой. Обступили его, росказни криворылковы слушают; кто-то крестится, кто-то уже смех в кулак прячет.

А отец Никодим стоит, холодным потом обливается. Батюшка-то наш был в полнейшем замешательстве: за день дважды обошёлся с Василием непотребным образом. Надо бы задобрить Василия, пока он не начал разглагольствовать об этом случае. Пригласил батюшка Василия к себе в дом, а сам голосом приветливым так и льётся:

— Пойдём, чадо, ко мне. Обогреешься, подкрепишься.

— Чуть я в отлучку, а вы тут, значит, поминки по мне правите? — жалуется Василий.

— Ты уж прости нас, старых дураков, обознались мы со страху-то. Не поминай лихом.

Привёл его в дом, усадил за стол. Там… водочкой до утра задабривал, разносолами домашними потчевал. Да соловьём всё на ухо напевал, мол, об случае этом лучше позабыть, потому как недоразумение вышло. Игумену-то знать о сей неурядице решительно не стоит. К чему его святейшество по пустякам всяким тревожить?

А Криворылко с той поры в деревне залюбили. Кабатчик завсегда ему дружескую чарку наливать не скупился, потому как такого зазывалы ещё поискать. Народ-то на Василия набегать стал, не протолкнуться. Ещё бы: как начнёт случай этот сказывать, так все со смеху за животы хватаются да по полу катаются.