Читать онлайн "Сквозь время. Дорога и Волчица (Древний Рим)"

Он оказался на холме.

Один холм. Второй. Третий. Много холмов. Между ними — низкая, сырая земля. Река — узкая, мутная, петляет между холмами. Кусты. Трава. Камыш. Над рекой — мошкара, облаком.

Небо — серое. Не пасмурное. Просто — раннее. Ещё не встало солнце. Всё в дымке.

Витька стоял на склоне. Под ногами — трава, мокрая от росы. Сандалий у него не было. И не босиком — в своих кроссовках. Странно чувствовались здесь. Жёлто-зелёные. С полосками. Как из другого мира. Впрочем, они и были из другого мира.

Он огляделся.

Холмы были пустые. Никаких храмов. Никаких колонн. Никаких дворцов. Только — трава. Только — кусты. Только — камни, серые, обломанные. И — дым. Далеко, между холмами. Тонкая струйка. Значит, там — кто-то живёт.

Он пошёл на дым.

Спустился в низину. Прыгнул через ручей. Мокрые кроссовки — хоть выжимай. Но — ладно. Он привык. За это лето. Мокрые ноги — не беда. Мокрая тетрадка была бы беда. К счастью, тетрадка осталась дома.

Он вышел к деревне.

Это была деревня.

Настоящая. Пять домов. Может, семь. Хижины. Из прутьев, обмазанных глиной. Крыши — из соломы, серой от дождя. Низкие двери. Окон нет. Внутри — дым. Вход — вместо трубы.

На площадке — костёр. Вокруг — люди. Немного. Мужчины. Женщины. Дети. Все — босые. Все — в рубахах, грубо сшитых. Все — худые. Не от голода — просто жизнь такая.

Витька остановился в стороне.

Он не хотел идти внутрь. Он ponял: надо сначала посмотреть. Как в Египте. Как везде.

Он стоял за кустом.

Люди работали.

Мужчины — чинили изгородь. Не спеша. С разговором. Женщины — доили козу. Прямо на площадке. Одна толкла что-то в каменной ступке. Крупа. Пшено. Четверо детей — бегали друг за другом. Смеялись. Кричали. Визжали.

Витька смотрел.

Это была деревня. Обычная. Таких — тысячи. Таких — миллион. В любой стране. В любые времена.

Это была деревня.

И здесь — через тысячу лет — будет Рим.

Рим. Название — огромное. Он уже слышал его. Где-то. Цезарь. Легион. Колизей. Империя. Слово жирное, как монета. Слово веское, как камень. И — вот — перед ним стояло это. Глиняные хижины. Коза. Дым из дверей.

Витька смотрел долго.

Он ничего не говорил. Не думал ничего. Просто смотрел. И понял одну вещь.

Это не «Рим». Это — деревня. А Рим — будет потом. Очень потом. Через много лет. Через много жизней. Через много смертей. Сейчас — ничего нет. Только хижины. Только дым. Только коза.

Он услышал голос.

Голос был старый. Женский. Хриплый. Он шёл из одной хижины — той, что была чуть в стороне.

Витька подошёл ближе.

В хижине — внутри, у огня — сидела старуха. Совсем дряхлая. Лицо — как земля. Руки — как корни. Она что-то говорила самой себе. Тихо. Ровно. Пела. Или — рассказывала. Витька не понимал слов.

Вокруг старухи — дети. Три или четыре. Мальчик и девочки. Лет по пять-семь. Они сидели на земляном полу. Кругом. Слушали. Nepodвижно. Как заворожённые. Как в главе 17 — в Крите. Как старик — у огня.

Витька сел рядом. У стены. На корточки. Слушать.

Старуха говорила долго.

Она говорила тихо. Ровно. С паузами. Иногда — поднимала голову. Иногда — смотрела на детей. Но не на них. Сквозь них. Куда-то далеко.

Витька не понимал слов.

Но снова — как всегда — он стал понимать картинку.

Старуха рассказывала про двух братьев. Один был наш. Другой — не наш. Они поссорились из-за чего-то важного. Старуха показала рукой — на холмы. На реку. На небо. Как будто она видела что-то, чего Витька не видел. Где два брата стояли друг напротив друга. На этих самых холмах.

А потом — другое. Старуха сказала слово. Слово — важное. Потому что дети все разом замерли. Как в главе 17 — когда старик сказал «Минотавр».

Витька не понял слово. Но услышал звук. Он был мягкий. Тянул в себе «л», «п», «а». Что-то вроде ... «лупа»? «лукан»? Нет. Похоже. Другое.

Старуха показала руками. Четыре лапы. Морду. Хвост. Зверь.

Мальчик рядом с Витькой шепнул ему:

— Люпа.

Витька вздрогнул.

Люпа. Это — «волчица».

Старуха рассказывала дальше.

Она говорила про зверя. Как зверь кормил двух мальчиков. Молоком. Как мать. Про то, как мальчики выросли. Как стали строить город. Здесь. На этом самом месте. На холме.

Она показала на дверь хижины. Не снаружи. Внутрь. Как будто город был там. Внутри. В этой глиняной мазанке. С дымом и козой.

И дети — слушали. И верили. И — потому что верили — город был.

Вот так делаются города.

Витька сидел и смотрел на детей. На старуху. На огонь. И в какой-то момент — понял ещё одну вещь.

Он понял, что можно жить в глиняной лачуге — и быть великим народом. Не потому что лачуга великая. Потому что ты веришь, что твоя лачуга — начало чего-то большого. И эта вера — сильнее камня. Камни рассыплются. Вера — останется. И на пустом месте построится настоящее.

Он посмотрел на мальчика рядом.

Мальчику было лет десять. Рыжий. Курчавый. Глаза — зелёные. Веснушки. Он смотрел на старуху внимательно. Как будто запоминал каждое слово.

Он обернулся и посмотрел на Витьку.

Не испугался. Не удивился. Как будто ждал его. Здесь всегда. Ждал.

Витька кивнул ему. Как спартанке в главе 19.

Мальчик кивнул в ответ.

— Марк, — сказал он.

Имя. Своё. Витька понял по жесту — руку на грудь.

— Витька, — сказал Витька. Тоже — руку на грудь.

Марк улыбнулся. Не понял имени. Но принял.

Витька вышел на улицу.

Солнце уже встало. Серое небо стало белым. Холмы позеленели. Дым из хижин поднимался прямо, вверх. Козы заблеяли. Где-то — петух. Как везде. Как всегда.

Марк вышел за ним.

Он показал рукой — вперёд. На холмы. На один холм. Самый высокий. Зелёный. Пустой.

Витька понял.

Там будет Рим.

Не сейчас. Потом. Когда-нибудь. Много лет спустя. Много жизней спустя. Много смертей спустя.

Но там. Он уже видел там что-то. В своей голове. В своём сердце. Как старуха видела город в своей лачуге. Как Витька видел город в своей голове.

Он посмотрел на холм долго.

Он любил делать так раньше — когда играл в города. В песочнице. В третьем классе. Строил из песка. Называл «Москва». Называл «Париж». Называл «Нью-Йорк». А теперь — Рим. Тоже — из пустоты. Из ничего. Из мечты.

Все империи начинаются с деревни.

Он обернулся назад.

Рим был здесь. Пять домов. Коза. Дым. Дети у огня. Старуха с волчицей на устах.

И этого было достаточно.

Он поднял руку.

Браслет. Семнадцать зелёных квадратов. Семнадцатый загорелся сам собой. Тихо. Мягко. Как все.

Он сказал про себя:

«Семнадцать. Это — начало».

И свет померк.

Дома был вечер.

Витька сидел за столом. Лампа горела. Тетрадка лежала открытой. Ручка — рядом.

Он сидел и думал.

Он думал про то, что увидел. Про глиняные хижины. Про старуху. Про волчицу, которой не было. Про Марка. Про холм. Про слово «Рим», которое пока обозначало только деревню.

Он взял ручку.

Написал сверху:

«Волчица».

И стал писать.

Сегодня я был в Риме. Но Рима не было. Вместо него — деревня. Пять домов. Глиняные стены. Коза. Дым. Всё крошечное. Всё бедное.

И старуха рассказывала детям про волчицу. Как волчица кормила двух мальчиков. Как они выросли. Как построили город. Здесь. На этом месте.

Волчицы нет. Не было. Или — была, но не такая. Как Минотавра нет в Крите. Как легенда — это память, свёрнутая в историю. Помнишь, я тебе рассказывал?

Но здесь другое.

Минотавр — память про сложный дворец. Про страх перед ним. Про переход.

Волчица — память про что-то очень простое. Про то, как люди выживали. Как зверь жалел детей. Как на пустом месте строился город. Волчица — это не монстр. Волчица — это мама. Живая. Настоящая. Такая, какая была рядом с каждым, кто выживал. Волчица — это всё, на что можно надеяться.

И ещё важное. Дети слушали старуху — и верили. И потому город был. Не здесь — в голове. Но в голове — тоже здесь. Так начинается всё. Вера. Потом — камень.

Он задумался. Дописал внизу:

Сегодня я видел мальчика. Марк. Он и есть Рим. Не город. Мальчик. Из деревни. Который верит старухе.

И этого достаточно, чтобы был Рим.

Он закрыл тетрадку.

Посидел ещё немного.

Лёг спать.

Засыпая, подумал: «Семнадцать. Ещё пять».

И заснул.