Читать онлайн "Дело о русалке и речном порте"

Баржа «Тихогорск-1» не тонула.

Это само по себе было странно, потому что всё остальное в речном порту Тихогорска тонуло последние лет двадцать — понемногу, по частям, как и положено всему старому и честному.

Порт закрывали официально. По документам. С первого сентября он переставал быть портом и начинал быть «территорией перспективного развития». На территории должна была появиться логистика: склады, терминалы, бетонные плиты, фуры, кран, ещё кран, и ещё один кран, потому что «Тихогорск-Логистик» любила краны. Тендер выиграла одноимённая фирма, логотип у неё был синий, слоган — «Движение — это мы», и в приёмной висел портрет директора такого размера, что у посетителей начинала болеть шея.

Но баржа не тонула.

Она стояла у причала №4, гружёная щебнем, серая, рабочая, и никуда не плыла. Точнее — она собиралась плыть. Ей было велено плыть. Капитан Черенков, мужик пятидесяти пяти лет, с руками, как лопата, и лицом, как старая покрышка, получил приказ в понедельник. В понедельник он завёл двигатель. Во вторник — завёл снова. В среду он позвонил в диспетчерскую и сказал:

— Она не идёт.

— В смысле?

— В смысле, не идёт. Двигатель работает. Винт крутится. Вода за кормой бурлит. А баржа стоит.

— А течение?

— Течение — есть течения. Она — стоит.

— Черенков, ты пил?

— Я бросил, — сказал Черенков. — И вот поэтому говорю: не идёт.

В четверг на барже побывала комиссия из трёх человек. Технически всё было в порядке. Двигатель — рабочий. Винт — целый. Корпус — без повреждений. Щебень — щебень. Вода под кормой — вода. Вес — нормальный. Объём — нормальный. Погода — нормальная. Комиссия походила по палубе, пописала в блокноты, потом закурила на корме и негромко сказала, что если так пойдёт дальше, то придётся писать объяснительную, а объяснительная, если писать её честно, будет выглядеть так: «баржа не плывёт по причинам, которые нам неизвестны и которые мы не хотим знать».

В пятницу баржу решили сдвинуть буксиром.

Буксир подошёл в одиннадцать. Был он крепкий, старый, надёжный, с носом, как у бульдога. Трос натянулся. Буксир загудел, завращал колесом, потянул. Трос натянулся до предела. Буксир завыл. Трос лопнул.

Баржа стояла.

— А может, — сказал Черенков из рубки, — она хочет, чтобы мы её спросили?

— Что?

— Ну, по-хорошему. — Черенков пожал плечами. — У нас всё как: тянут, тянут. А она чего хочет? Может, ей наоборот. Может, ей вниз. Может, ей вообще на месте стоять.

Комиссия уехала. Буксир уехал. Черенков остался. Он сидел в рубке и смотрел на воду. Вода была обычная. Только цвет у неё был не как у воды: густой, зелёный, будто кто-то размешал в реке мох.

А вечером Черенков услышал, как поют.

Женский голос. Негромкий. Ровный. Спокойный. Откуда-то со стороны свай причала №4. Слов он не разобрал. Мелодия была не наша — не русская, не цыганская, вообще непонятно какая. Но красивая. И — странная: в ней не было ни тоски, ни радости. Она была как у человека, который просто напоминает. Вежливо. В третий раз.

Черенков аккуратно выглянул из рубки.

На свае никто не сидел. Голос шёл — и шёл откуда-то из-под воды.

Черенков аккуратно ушёл в рубку. Закрыл дверь. Закрылся на крючок. Сел на койку. Подумал.

И позвонил в полицию.

В отделе номер семь был вечер пятницы. Дроздов листал телефон. Кулибин паял. Синичкина проверяла отчёт. Муромцев лежал на диване и, казалось, спал — но это было ощущение, потому что он никогда не спал, когда был нужен. Орлов стоял у окна. На подоконнике цвела герань, рядом в горшке стоял маленький дубок, принесённый ещё весной Клинковым.

Тимофей сидел на папке «ВЕЩДОК» и был недоволен.

Он был недоволен всем: что папка лежит неудобно, что герань слишком яркая, что вечер пятницы и никто не уходит домой. Но когда Дроздов, подняв трубку, сказал:

— Порт. Причал номер четыре. Что-то с баржей и с женщиной, которая поёт под водой, — кот перестал быть недовольным. Кот стал каким-то другим.

Никто этого не заметил. Никто не заметил, кроме Муромцева, который лежал на диване с закрытыми глазами и вдруг их открыл.

— Что с баржей? — спросил Муромцев у Дроздова.

— Не плывёт.

Муромцев подумал.

— А с водой?

— Что с водой?

— Цвет, — сказал Муромцев. — Какой цвет воды?

Дроздов прислушался к трубке и повторил, как ему сказали:

— Зелёная. Густая. Как мох.

Муромцев сел на диване.

Он сел так, что все это увидели, — а Муромцев садился с дивана за всю серию не больше трёх раз.

— Что? — спросил Орлов.

— Едем, — сказал Муромцев.

— Кому?

— Всем, — сказал Муромцев. — И ему.

Он посмотрел на кота.

А кот уже шёл к двери.

Он шёл по-своему, по-кошачьему — не спеша, спокойно, будто он не собирался в первый раз в жизни куда-то ехать. Но шёл. Это было видно.

— Он же никогда, — сказал Дроздов. — Мы же его не берём никогда.

— Сегодня берём, — сказал Муромцев.

Орлов посмотрел на кота. Кот — на Орлова.

Орлов ничего не сказал. Орлов накинул пальто.

— Кулибин, — сказал он. — Прибор.

— Какой?

— Который для воды, — сказал Орлов. — Он у тебя есть?

Кулибин посмотрел в свой ящик.

— Есть, — сказал он. — Только я не знаю, как работает.

— Никто не знает, — сказал Орлов. — Бери.

Кулибин взял.

Синичкина взяла блокнот. Дроздов — телефон. Дракон, приехавший к ним с документами по одному старому делу, поднял лапу.

— Простите, — сказал Аристарх Гекторович. — Но мне кажется, я поеду с вами.

— Зачем?

— Затем, — сказал дракон мягко, — что я не в первый раз слышу, как под водой поют. И у меня есть подозрение.

Он открыл свой портфель. В портфеле лежала тонкая папка. На папке стояла дата: 1913.

— Я подозреваю, — сказал дракон, — что в этой истории уже есть подпись. Моя. Только я её не помню.

Орлов кивнул.

— Едем.

Они вышли.

Внизу, во дворе, дожидались две машины. Ночь была холодная, сухая, звёздная. Город лежал тихий. Только где-то далеко, за спиной, в стороне реки, что-то слегка гудело — очень ровно, как большой спящий двигатель.

И в этом гудении, если очень постараться, можно было услышать женский голос. Он не пел. Он просто был уверен, что его услышат.