Читать онлайн "Собачья площадка"

Начнём с названия.

Оно — первое, что сбивает с толку. Собачья площадка. Не Собачья улица, не Собачий переулок, не Собачий рынок. Площадка. Уменьшительное, почти домашнее, чуть насмешливое. Так называют не место на карте, а место во дворе. Так говорят о детской площадке. Так сказали бы о пятачке земли, где играют, где стоят, где толкутся. Собачья площадка — это как «собачкина», «собачкина площадка», место, которое принадлежит собакам, но произносится с той мягкой небрежностью, с какой москвичи дают имена своим углам: Марьина Роща, Козье Болото, Патриаршие пруды, Чистые пруды — и Собачья площадка.

И — «Собачка». Так называли её москвичи. Не площадь, не место — Собачка. Уменьшительное от уменьшительного. Как будто в этом слове было что-то нежное, что-то от домашней зверушки, что-то от того, кто вертится под ногами, тявкает, виляет хвостом, лижется в руку. Собачка. Так называли не страшную площадь, не официальное пространство, а — уголок. Маленький, живой, свой.

Откуда взялось имя?

Версий — три. И ни одна не подтверждена до конца.

Первая — самая древняя и самая почтенная. В XVII веке в окрестностях Большой Молчановки, на месте будущей площади, стояли дворы опричников и псарни Ивана Грозного. Псарни — это не просто собачники. Это — целое хозяйство. Царская охота была делом государственным: сотни борзых и гончих, десятки псарей, отдельные дворы для выучки, для кормления, для лечения, для вязки. Собачий двор — это место, где жили собаки, где обучали собак, где держали собак. Не псарня одного боярина, а — государево хозяйство. Огромное, лайкое, воющее, шерстяное, зубастое. И — оно было здесь. Здесь, между Арбатом и Молчановкой, где стояли слободы стрельцов и печников. Опричники — рядом. Псарни — рядом. Государевы псы — рядом. Место, где сегодня тихая площадь с фонтаном, знало времена, когда в этих переулках стоял вой. Собачий вой. На всю округу.

Вторая — попроще. Охотничий рынок. XIX век. Обычный охотничий рынок, где продавали собак. Не царских — обычных. Легавых, борзых, гончих, дворняг. Здесь, где-то на этой трапециевидной площади, стояли клетки, прилавки, лавки. Люди торговались. Люди щупали лапы, смотрели зубы, слушали голос. Люди приценивались к щенкам. И — судя по всему, вокруг этого рынка держался весь приход. Местность, где торгуют собаками, быстро называется Собачьей. Так было везде и всегда: там, где торгуют лошадьми, — Конная площадь. Там, где торгуют птицей, — Птичий рынок. Там, где торгуют собаками, — Собачья площадка. Просто. Понятно. Честно.

Третья — оговорка, поправка, деталь, которую надо знать. На Собачьей площадке — на её главной ширине — стоял фонтан. Фонтан, поставленный в 1910 году — кто-то говорит, что на средства родственников философа Алексея Хомякова, жившего на этой площади; кто-то — что на городские деньги, для водозабора и поилки лошадей. Фонтан был восьмигранный. Постамент, вокруг — небольшой бассейн. По краям бассейна — горельефы с амурами. И — головы. Львиные головы. Но — не львиные. Или — не только львиные. Или — те, которые смотрелись как львиные, но многие принимали их за собачьи. Львиные головы, которых принимали за собачьи. Это, быть может, лучшее объяснение названия. Место, где львов принимали за собак. Где царственное виделось дворовым. Где псарни Ивана Грозного превратились в фонтан с амурами.

Между первой и последней версией — двести лет. Между псарнями и фонтаном — вся Москва: от опричной слободы до ампирной площади, от воя гончих до журчания воды. И — ни одного документа, что примиряет все три версии. Только догадки, только шёпот, только фантазия краеведов, только предания, передаваемые из уст в уста.

Такая точность невозможна. Такая точность не нужна. Площадь не требует, чтобы её имя было точно объяснено. Ей достаточно, чтобы её имя — было. А оно — было.

Это, быть может, и есть самое главное.

Площадь была маленькая. Трапециевидной формы. На плане Москвы впервые зафиксирована в 1818-м. А по краеведческим подсчётам Константина Михайлова — появилась между 1739 и 1759 годами. Появилась — не как что-то планируемое, а как что-то, что просто сложилось само. Из пустоты между переулками. Из расстояния между усадьбами. Из промежутка, где сходились Борисоглебский, Кречетниковский, Дурновский, Собачий, Малый и Большой Николопесковские переулки и Большая Молчановка.

Площадь, которой не строили. Площадь, которой не давали имени торжественно. Площадь, которой — просто — быть. Как бывает перекрёсток. Как бывает угол. Как бывает место, где несколько дорог сходятся сами — и образуют маленькое открытое пространство, на котором можно встать, оглядеться, повернуть.

Не планировка. Не архитектурный замысел. Не задумка московских властей. А — само. Так бывало в Москве — снова и снова. Так бывало с Чистыми прудами, которые когда-то были Погаными. С Патриаршими, которые были Козьим. С Никитскими воротами, которые были просто воротами. Москва складывалась не по плану, а — по дыханию. Расширялась, где дышала шире. Сжималась, где дышала тесно. Давала имена — по случайности, по шутке, по соседнему храму, по соседнему двору, по соседней слободе.

И — Собачья площадка. Трапеция. Булыжник. Несколько переулков, сходящихся в одну точку. Дощатые заборы. Каменные палаты. Ампирные усадьбы. Церковь Николы на Песках — на пересечении Большого и Среднего Николопесковских. Церковь Николы, что на «Курьей Ношке». Две — рядом. Одна — стрелецкая, слободская. Другая — печная, царская, печников. И — куриный двор. Тот самый, от которого «Курья Ношка». Или — «на курьих ножках», потому что деревянный храм ставили на высоких пнях, чтоб не тонул в весенней воде. Пеньки. Ножки. Сказочная деталь. Избушка. На курьей ножке. Стоит.

И — псарни. И — печники. И — стрельцы. И — опричники. И — храмы. И — куры. И — собаки. Всё это рядом, всё это — в одном месте, где несколько переулков сходятся и образуют пространство.

Место было непарадным. Это ключевое. Это то, что надо понять прежде всего. Не Кремль, не Тверская, не Пречистенка. Не лицо Москвы. Не витрина. А — двор. А — кухня. А — задняя часть дома, где вывалены дрова, где стоит бочка с дождевой водой, где визжат собаки, где пахнет печью. Служебное место. Рабочее место. Место, где действительно что-то делали: жгли кирпичи, обучали псов, ставили на меже с куриным двором. Площадка — именно площадка. Пятачок для дела. Для работы. Для тех, кому нечего ловить на парадных улицах.

А потом — оно стало престижным.

Это — один из тех парадоксов Москвы, которые не поддаются объяснению. Место, которое начиналось как псарня, стало местом, где в XIX веке селилось высшее сословие. Место, где выли собаки, стало местом, где читал Пушкин. Место, где стояли сараи, стало местом, где мать Ленина снимала флигель. Место, где торговали щенками, стало местом, где написал «Бориса Годунова».

Оно стало — интеллигентным. Оно стало — литературным. Оно стало — тихим.

Собачка. Дачи нет. Немного уюта есть. Трава. Липы. Сквер. Фонтан. Ампирные усадьбы. Сенатская тоска по ушедшему золотому веку. Мысль: а не пожить ли нам, статским, здесь, где каменные палаты помнят Наполеона, где ещё дышит до-петербургская Москва?

Москва — очень древняя. И любит тихие углы. И любит, чтобы в тихом углу был — маленький, нелепый, домашний — быт. Чай на веранде. Стол с самоваром. Домино. Книга. Собака под столом. И название — Собачка.

Место, которое живёт во дворе, а не на площади. Место, которое есть, пока есть — люди. Пока есть — кто-то, кто ходит по булыжнику и говорит «я на Собачке живу».

Место промежутка. Место, которое не было задумано, не было запланировано и не должно было стать чем-то. Оно — просто сложилось. Между переулками. Между дворами. Между двумя церквями, двумя слободами, двумя временами — опричным и печным, стрелецким и купеческим. Оно — промежуток. Оно — пустое место между делами. Оно — пауза.

А пауза, как известно, — самая честная форма существования. В паузе нет фасада. В паузе нет притворства. В паузе — только дыхание. И вот площадь — маленькая, трапециевидная, булыжная, с фонтаном в форме урны и с львиными головами, которых принимали за собачьи, — дышала.

Триста лет.

И это дыхание мы сейчас попробуем поймать.

Дальше — попробуем увидеть её. Не в камне, не в плане, не в карте, не в топонимическом справочнике. В живом. В том, как это выглядело в разные времена. Как выглядел ампир после пожара. Как вставали дома. Как собирался фонтан. Как ходили по булыжнику лошади. Как играли дети. Как ходил Пушкин — по каким камням, к какому подъезду, за каким другом, с какой рукописью под мышкой. Как ходил Гоголь. Как ходила Цветаева, с чемоданом, в 1912-м, перед Прагой. Как ходили сестры Гнесины. Как снимала угол мать Ульянова. Как рождался Лермонтов.

Как — ходили. Как — стояли. Как — жили. Как — потом перестали.

Потому что в 1960-х годах всю эту площадь — эту трапецию, этот сквер, этот фонтан, эти переулки, эту собачку — снесли. Не оставили ни камня.

Но прежде чем об этом говорить, надо увидеть.

Увидеть — во всей её живой, неспешной, широкой жизни.

Пойдём.