Читать онлайн "Портвейн из 1978-го"

Всё началось, как всегда, с Заглушкина.

Это уже становилось закономерностью. Если в Заречном что-то ломалось, падало, взрывалось или просто шло не так, — в девяноста случаях из ста рядом оказывался Василий Петрович Заглушкин с отвёрткой и очень честным выражением лица. А в оставшихся десяти случаях он оказывался чуть позже, но с тем же выражением.

На этот раз история началась с импортного смесителя.

Смеситель был немецкий. Блестящий, никелированный, с двумя вентилями и такой аккуратной надписью на боку, что Заглушкин сначала даже постеснялся к нему прикасаться. Но потом вспомнил, что он сантехник, что его вызвали, что за работу заплатят, и — прикоснулся.

Смеситель не выдержал прикосновения.

Точнее, не выдержала резьба. Она сорвалась с тихим, но очень укоризненным звуком, который на немецком, наверное, означал бы «ну что ж вы так».

— Ой, — сказал Заглушкин.

Он стоял в ванной трёхкомнатной квартиры на девятом этаже девятиэтажки, держал в руках то, что осталось от смесителя, и думал о жизни. Вода в ванной уже была отключена — на всякий случай, заботливо, заранее, потому что Заглушкин был человеком опытным и знал: перед тем как что-то чинить, лучше перекрыть. В итоге перекрыли воду, но не спасли смеситель. Такой вот баланс.

Хозяин квартиры, директор городского продовольственного рынка Ашот Грачик — мужчина солидный, с золотым зубом и очень серьёзным взглядом, — стоял в дверях ванной и молчал. Молчал он красноречиво. Так молчат люди, которые уже всё поняли, но ещё надеются, что это шутка.

— Ашот Георгиевич, — начал Заглушкин. — Тут такое дело…

— Я вижу, — сказал Ашот.

— Оно само.

— Само, — повторил Ашот. — Конечно, само. У меня всё само. Смеситель сам сломался. Вода сама отключилась. Ты сам стоишь с моим смесителем в руках и говоришь, что оно само.

— Ну, — Заглушкин замялся, — почти.

Ашот вздохнул так тяжело, что у него, кажется, слегка задрожал золотой зуб.

— Вася. Ты понимаешь, сколько этот смеситель стоил?

— Много?

— Очень.

— Очень много?

— Очень-очень.

Заглушкин посмотрел на смеситель. Тот выглядел дорого даже в разобранном виде.

— Я починю, — сказал он. — Или достану такой же.

— Вася.

— Честное слово.

— Вася. — Ашот подошёл ближе. — Я тебе честное слово уже слышал. В прошлом году. Когда ты мне люстру вешал. Она упала.

— Она не упала. Она… спустилась.

— Она упала, Вася. Прямо мне на стол. Где гости сидели.

— Гости не пострадали.

— Гости ушли, Вася. Все ушли. И больше не приходят.

Заглушкин вздохнул. История с люстрой была его личной болью. Люстра действительно упала — но не потому, что он плохо вешал, а потому, что потолок в квартире Ашота был старый и не выдержал веса нового осветительного прибора. Но разве это объяснишь человеку, у которого упала люстра?

— Я всё исправлю, — сказал Заглушкин. — Вот увидите. Смеситель будет как новый.

— Он не будет как новый, — устало сказал Ашот. — Он будет как сломанный. Потому что он сломан. Ты его сломал.

— Я найду такой же.

— Где?

— Ну… — Заглушкин задумался. — Где-нибудь.

— Где-нибудь, — повторил Ашот. — В Заречном нет импортных смесителей. В Заречном вообще нет импортного. В Заречном есть только то, что было, и то, что привезли в прошлом году. А импортного нет.

— Значит, будет.

— Вася.

— Ашот Георгиевич.

— Вася, иди уже. — Ашот махнул рукой. — Иди. И забери это, — он показал на смеситель. — Чтобы я его не видел. И чтобы ты его не видел. И чтобы он вообще перестал существовать в моей жизни.

Заглушкин аккуратно собрал остатки смесителя, завернул в тряпочку и убрал в сумку.

— Я вернусь, — сказал он. — С новым.

— Лучше не возвращайся, — ответил Ашот. — Лучше просто пришли по почте.

— У нас почта плохо работает.

— Вот именно. Пусть плохо работает.

Заглушкин вышел из квартиры. Вызвал лифт. Лифт приехал. Заглушкин вошёл.

И вот тут всё и началось по-настоящему.

Кабина лифта была обшарпанная. На стенке — надпись «ЗДЕСЬ БЫЛ ВИТЯ», сделанная, судя по цвету и настроению, ещё в прошлом веке. Чуть ниже — фанерная табличка «НЕ КУРИТЬ», давно заклеенная изолентой. Ещё ниже — царапины в форме сердечка, в котором кто-то очень старательно и очень безнадёжно вывел «Л+В».

Заглушкин нажал на кнопку первого этажа. Лифт тронулся.

Он стоял, держал в руках сумку со сломанным смесителем и размышлял о жизни. О том, что сантехник — это не профессия, а судьба. Что у каждого сантехника есть свой Ашот. Что импортная техника — это не для людей, а для инопланетян, которые умеют с ней обращаться.

И тут прямо из воздуха, посреди кабины, появился мужчина.

Заглушкин замер.

Мужчина тоже замер.

Это был человек лет пятидесяти, в слегка нелепой одежде, которую в Заречном никто бы не купил — слишком гладкой, слишком одинаковой, без единой картинки или надписи. Лицо у него было обычное, но какое-то… как бы это сказать… будущее. Как будто он уже видел всё, что только можно увидеть, и теперь ему просто очень хочется сесть.

Мужчина огляделся. Посмотрел на пол. Посмотрел на Заглушкина. Посмотрел на сумку в руках Заглушкина. И в его глазах отразилось непонимание, которое бывает у человека, когда он ожидал одно, а получил другое — причём другое это стояло перед ним с кактусом за воротом.

Заглушкин кашлянул. Мужчина кашлянул. Наступила пауза, которую в приличных домах заполняют разговором о погоде, а в неприличных — молчанием. В лифте было не прилично и не неприлично. В лифте было просто тесно.

Заглушкин приветственно кивнул и сказал единственное, что пришло в голову:

— Здрасьте!

— Здравствуйте, — ответил незнакомец на удивление правильным русским.

Это был, разумеется, Антон Андреевич Завтраков. Пришелец из далёкого будущего. Изучающий, как сработает новая модель портативного «пульта управления временем», которую он купил в дальней галактике за три годовых оклада и пятилетнюю гарантию, которая, вероятнее всего, уже закончилась. Завтраков планировал появиться, осмотреться и исчезнуть. В этом был весь смысл эксперимента — проверить, работает ли новая модель так, как обещали в магазине.

Появился. Осмотрелся. А исчезнуть не успел.

Потому что лифт, проходя где-то между пятым и четвёртым этажами, вдруг дёрнулся. Остановился. Сделал паузу, которую в театральных кружках назвали бы «многозначительной», а в кружках сантехников — «ну вот опять». И полетел вниз.

Пульт вырвался из рук Завтракова. Заглушкин выпустил смеситель. Смеситель издал звук, который в Германии, наверное, обозначал бы «ну что ж вы так», но уже совсем с другой интонацией. Все трое — Заглушкин, Завтраков и смеситель — на несколько секунд испытали состояние невесомости и одновременно ощущение, что жизнь проходит перед глазами, причём в ускоренном режиме, потому что лифт падал быстро, а падать быстро — это ремесло.

Заглушкин успел подумать: «Ашот Георгиевич был прав».

Завтраков успел подумать: «Гарантия-то ещё действовала».

Смеситель успел подумать: ничего не успел, потому что смесители не думают, а если бы думали, то точно пожелали бы работать на заводе, а не в Заречном.

Потом всё шмякнулось о дно шахты.

Первым в себя пришёл Заглушкин.

Он лежал на спине, смотрел в потолок кабины и понимал, что ноги его не слушаются. Хоть это и было нормально для человека, который только что починил смеситель и упал в лифте, всё равно было неприятно. Он попробовал пошевелить левой ногой. Нога отозвалась болью. Он попробовал правой. Правая отозвалась такой же болью, но с другой стороны, что было уже прогрессом.

— Живой? — раздался голос откуда-то слева.

Заглушкин повернул голову. Рядом сидел незнакомец с пультом в руках. Пульт мигал. Мигал как-то неправильно — не так, как обычно, а как-то иначе, — но мигал. Лампочки в нём горели, но по-другому. Не как раньше. А как теперь.

— Вроде живой, — сказал Заглушкин. — А вы кто?

Незнакомец посмотрел на него. Потом на пульт. Потом снова на Заглушкина.

— Антон Андреевич, — сказал он. — Из будущего.

— А я — Василий Петрович. Из сантехники.

Они посмотрели друг на друга. Оба понимали, что разговор идёт в важном направлении, но куда именно — не понимали.

— Из какого будущего-то? — спросил Заглушкин.

— Из далёкого.

— Из какого?

Завтраков задумался.

— Лет через двести.

— Это как?

— Что — как?

— Ну, как это? — Заглушкин попытался изобразить. — Как это вообще? Хорошо там?

Завтраков посмотрел на пульт.

— Пока не знаю. Я в первый раз так далеко.

— А-а. — Заглушкин кивнул и тут же пожалел, потому что голова отозвалась болью. — А я тут работаю. Сантехником. Только у меня смеситель сломался.

— А у меня пульт, — сказал Завтраков.

— Может, поменяемся?

— Не надо.

Наверху зашумели. Сбежался весь двор.

К вечеру во дворе девятиэтажки было людно, как на ярмарке в выходной — разве что без шатров и каруселей, но зато с милицией и скорой.

Приехала полиция — участковый Степан, мужчина основательный, в форме, которая сидела на нём так, будто её шили на другого человека, но на очень хорошего человека. Приехала ремонтная бригада — двое мужиков в оранжевых жилетах, которые долго смотрели в шахту лифта, переглядывались и объясняли друг другу, почему так бывает. Один из них, самый старший, сказал: «Ну, бывает». Второй, самый младший, сказал: «И не такое бывает». На том и порешили.

Приехала скорая — фельдшер с бинтами и чемоданчиком. Фельдшер осмотрел всех. Все смотрели, все записывали, все делали вид, что понимают.

Участковый Степан опросил пострадавших.

— Что произошло? — спросил он Заглушкина.

— Ну, ехали мы, — сказал Заглушкин. — Ну, упали.

— Как упали?

— Ну, вот так. Как обычно.

Степан записал: «Как обычно».

Потом опросил Завтракова.

— Что произошло?

— Я не помню, откуда я, — честно сказал Завтраков.

Степан посмотрел на него. Потом на Заглушкина. Потом на ремонтников. Потом на фельдшера. Фельдшер пожал плечами: мол, бывает.

— Обрыв троса, — сказал Степан, закрывая папку. — По причине естественного износа. Лифт закрыть на ремонт. Пострадавших отпустить домой.

Лифт закрыли. Пострадавших осмотрели.

Медики сказали Заглушкину:

— Будете хромать две недели.

Заглушкин кивнул. Это было лучше, чем навсегда.

Медики сказали Завтракову:

— У вас лёгкое сотрясение. Немножко тошнит, немножко болит голова. Ничего страшного. Само заживёт.

Завтраков кивнул. Ему понравилось, что тут так говорят про сотрясение. В его будущем за такое выставляли счёт на три месяца и предлагали платную страховку.

Кузьмич, который всё это время стоял рядом с метлой и слушал врачей со всё возрастающим скептицизмом, в конце концов плюнул в сторону медицины.

— Тьфу, — сказал он. — Сами не знают, что говорят. «Само заживёт». Как же, заживёт. Если бы оно само заживало, я бы тут не стоял с метлой. Я бы уже был министром.

— Кузьмич, — сказал Степан.

— Что Кузьмич? Я правду говорю. Пойдёмте, — он повернулся к Заглушкину и Завтракову. — У меня к гаражам. Там и полечимся.

— Чем? — спросил Заглушкин.

— Тем, чем надо, — сказал Кузьмич. — Тем, что помогает. Тем, без чего вы тут все не мужики, а жертвы обстоятельств.

Завтраков сначала не хотел идти. Потом подумал и пошёл. Потому что выбора у него особого не было. Пульт не работал. Голова болела. А в этом человеке с метлой была какая-то уверенность, которая, как известно, дорогого стоит.

Заглушкин тоже пошёл.

А Степан остался стоять у подъезда, смотрел им вслед и думал о том, что в этом дворе никогда не бывает скучно. И что если бы ему платили за каждое такое дело, он бы уже был полковником. Или, по крайней мере, Ашотом.