Читать онлайн "Поможем другим!"

Утро началось с того, что Кузьмич не пришёл.

Это было настолько невероятно, что двор сначала не понял, что случилось. Обычно Кузьмич появлялся первым — ещё до того, как солнце выкатывалось из-за девятиэтажки, — гремел метлой, ворчал на голубей, проверял, не скисли ли вчерашние огурцы, и вообще вёл себя так, будто двор без него давно бы провалился в тартарары. А тут — тишина. Метла стояла прислонённая к стене гаража, сама по себе, сиротливо. И это было хуже любого скандала.

Завтраков пришёл к восьми. Принёс блокнот, ручку и — впервые за много дней — не список закупок на уме, а что-то другое. Что-то, чему он и сам ещё не придумал названия.

У гаража уже сидели Заглушкин и баба Зина. Заглушкин прихлёбывал чай из железной кружки, держа её обеими руками, как держат что-то очень хрупкое или очень горячее. На голове у него была свежая повязка — вчерашняя уже пожелтела, и он её сменил, — а из-за ворота комбинезона по-прежнему торчал кактус. Кактус он с собой носил так давно, что уже никто не помнил, откуда он взялся. Кажется, ещё с той самой истории с автобусом.

— А Кузьмич где? — спросил Завтраков.

Баба Зина, сидевшая на ящике с прямой спиной, как на заседании, подняла на него глаза. В глазах было что-то среднее между «а я почём знаю» и «сам догадаться не можешь».

— Отсыпается, — сказала она. — Вчера до полуночи с Денежкиным про купюры беседовал.

— Про какие купюры?

— Про те самые. — Баба Зина вытянула губы. — Сидели, считали, сколько у него в погребе. Денежкин говорит — триста миллионов. Кузьмич говорит — не может быть. Денежкин говорит — а вот и может. И так до полуночи. Я уж ушла, а они всё считали.

Заглушкин вздохнул.

— Ну и кто теперь метёт?

— Никто не метёт, — сказала баба Зина. — Ты, что ли, метёшь?

Заглушкин посмотрел на метлу. Потом на свой кактус. Потом снова на метлу. В его глазах отразилась сложная внутренняя работа.

— Я по технической части, — сказал он наконец.

— Вот и сиди по технической части.

Завтраков сел на соседний ящик. Открыл блокнот. Полистал — сначала туда, потом обратно. Всё, что было записано, относилось к прошлой жизни: закупки, списки, цены, «Волги», «Жигули», ковры. На последней странице, правда, было написано одно слово — «помочь», — выведенное вчера вечером, уже почти в темноте, так что буквы получились слегка косыми и непропорциональными. Но написано было твёрдо.

Завтраков посмотрел на это слово. Потом поднял глаза.

— Так, — сказал он. — Решили помогать.

— Решили, — подтвердила баба Зина.

— Ну вот. — Завтраков обвёл рукой двор, гараж, метлу, кактус. — Будем помогать.

Повисла пауза.

— Кому? — спросил Заглушкин.

Завтраков замер.

И вот в этой паузе — в этой маленькой, неловкой, чуть ли не звенящей паузе — вдруг стало ясно, что все они, собравшиеся сейчас у гаража, очень хорошо знают, как помогать. Как скинуться. Как договориться. Как привезти. Как найти. Как провернуть. Но никто из них — ни один — не знал, кому.

— Ну… — начал Завтраков. — Детдому.

— Какому? — спросила баба Зина.

— Ну… детскому. — Завтраков почувствовал, что тонет. — Есть же в Заречном детдом?

— Есть, — сказала баба Зина. — На Профсоюзной. Там завуч — Тамара Ильинична. Ей только дай — она тебе все деньги до копейки разложит по ведомостям, а дети всё равно в обносках ходят.

Заглушкин с интересом поднял голову.

— А чего так?

— А того, — сказала баба Зина. — Что деньги — это не помощь. Это откуп. Ты дал — и доволен. А там люди работают, и им не деньги нужны, а чтоб кто-то с детьми посидел, пока они на работе. Ну, или починил что.

Заглушкин оживился.

— Так я могу! По технической части!

— У тебя кактус из-за пазухи торчит, — сказала баба Зина. — Ты детей пугать будешь.

Заглушкин прикрыл кактус ладонью. Кактус не укрылся.

— Ладно, — сказал Завтраков. — Не детдом. Ветераны. Есть же ветераны?

— Есть, — кивнула баба Зина. — Только к ним приходишь — они чай наливают и про войну рассказывают. А ты сидишь и думаешь, когда же уйти. Это не помощь. Это тебе помощь, что тебя выслушали.

Завтраков закрыл блокнот. Потом открыл снова. Потом нахмурился.

— А соседям? — предложил Заглушкин. — Ну вот у нас соседи…

— Какие именно? — спросила баба Зина. — У которых крыша течёт? Так они не просят — они боятся, что их в очередь на расселение перепишут. У которых пенсия маленькая? Так они гордые, попробуй предложи. У которых сын пьёт? Так там помощь другая нужна, не доски с гвоздями.

Заглушкин сник.

— Я думал, проще будет.

— Ты думал, — согласилась баба Зина. — Вот и я думала. А оно вон как.

Завтраков молчал. Смотрел в блокнот. На слово «помочь». Косые буквы, чуть неровные. Написанные с верой, что всё просто. Взять и помочь. Первые привезли — и икра была. А тут — нет. Тут какие-то взрослые, сложные вещи, в которых фонды и ведомости, обноски и гордость, страх и очередь на расселение.

— А зачем тогда вообще? — сказал Заглушкин тихо.

Никто не ответил.

И тут за спиной раздался скрип. Все обернулись.

К двору, переставляя ноги в валенках, шёл Денежкин. На нём была та же телогрейка, что и в погребе, на голове — шапка-ушанка, завязанная под подбородком, в руке — пустая банка. Банка та самая, трёхлитровая, из-под бабы-зининых купюр. Уже пустая, чистая, протёртая.

— Здравствуйте, — сказал Денежкин. — А я вот банку вернул. Спасибо, Зинаида Петровна. Удобная.

Баба Зина кивнула.

— На здоровье.

Денежкин поставил банку на стол. Потом оглядел всех — по очереди, внимательно, будто прикидывая что-то. И сказал:

— Вы чего притихли?

— Да вот, — сказал Завтраков. — Решаем, кому помогать.

Денежкин посмотрел на него. Потом на Заглушкина. Потом на бабу Зину. Потом сел на ящик, крякнув.

— А чего решать? — сказал он. — Гадаете, что ли?

— Ну а как? — спросил Завтраков. — Вон, баба Зина говорит — не деньги это. А что тогда?

— А что тогда… — Денежкин задумался. — Вот я всю жизнь в Заречном. С сорок восьмого года. И я тебе так скажу: у нас в городе нет такого человека, который бы «вообще нуждался». У нас все нуждаются по-своему. Вон, у Степаныча сарай сгорел. У Васьки-спирита — руки. У тёти Шуры — крыша течёт, да она не пустит никого. У Никифорова — «Волга» ржавая, а он на ней каждое утро в гараж ездит, и не дай бог кто ему поможет. Там он сам. У каждого — своё. Не гадать надо, кому помогать. А смотреть. И слушать.

— Так и смотреть? — спросил Заглушкин.

— Так и смотреть, — сказал Денежкин. — Вот вы сидите тут, а Степаныч вчера на лодочной станции пепелище разбирал. Один. Сарай у него сгорел. И он — сам, сам, сам. Никого не просит.

Двор замолчал. Все как-то сразу почувствовали неловкость. Вот они сидят, философствуют, кому помогать. А в двух улицах от них человек разбирает пепелище и не просит.

— Откуда знаешь? — спросила баба Зина.

— Знаю, — сказал Денежкин. — Мимо шёл. Дай, думаю, посмотрю. И посмотрел. Он сидит на лодке перевёрнутой и курит. Говорю — Степаныч, ты чего? А он — ничего, перезимую. А сам — в тельняшке, а зима уже. Вон, лужи утром затягиваются.

Завтраков медленно закрыл блокнот. Открыл. И — впервые за всё время — не стал ничего записывать. Просто держал его в руках.

— Степаныч, — сказал он. — Это который на лодочной?

— Он самый, — кивнул Денежкин. — Сторож. Речник бывший. Он в Заречном сорок лет живёт. Он — хороший. Только гордый.

— А сарай сгорел… — сказал Заглушкин. — Это по технической части?

— По технической, — подтвердил Денежкин. — Только там не техника нужна. Там доски, гвозди, руки и время.

Заглушкин приосанился. Кактус из-за пазухи чуть повернулся.

— Так у нас есть время, — сказал он. — И руки.

— И доски, — добавил Завтраков. — Никифоров на «Волге» съездит.

— И я, — сказала баба Зина. — Я кашу сварю. Степаныч кашу любит.

Все посмотрели на неё.

— Знаю, — сказала баба Зина. — Я его в шестьдесят первом на пляже знала. Он тогда на танцы ходил. В белой рубахе. С мотором на лодке безотказным.

Заглушкин восхищённо вздохнул.

А Завтраков наконец поднял голову. И сказал то, что уже давно вертелось в голове, но не обретало форму.

— Не надо нам десять нуждающихся. Начнём с одного. С настоящего.

— С настоящего, — повторил Денежкин.

И в этот момент в конце улицы показался Кузьмич. Шёл он медленно, с метлой на плече, заспанный, щетинистый, с лицом человека, который плохо помнит, где был, но не жалеет о том, где был. Увидев двор, остановился.

— Чего сидите? — спросил он.

— Решаем, кому помогать, — сказала баба Зина.

Кузьмич почесал щёку.

— А чего решать? — сказал он. — Степанычу сарай сгорел.

Все переглянулись.

— Ты откуда знаешь? — спросил Заглушкин.

— Денежкин сказал, — Кузьмич кивнул на старичка. — Да и сам видел. Вчера шёл, пепелище. Он там сидит, курит. Я думал — помочь. А он говорит: перезимую. Ну я и не стал.

— И зря, что не стал, — сказала баба Зина.

— Почему зря?

— Потому что «перезимую» — это не «не надо». Это «неловко просить».

Кузьмич постоял, подумал. Потом поставил метлу. Сел на ящик. Достал из-за пазухи мятую пачку, вытащил папиросу, но не закурил. Просто держал в пальцах.

— Ну, — сказал он. — Раз так — надо помогать.

— Надо, — сказал Завтраков.

И все — все — вдруг замолчали. И в этом молчании было что-то новое. Не эйфория, не азарт, не «смотрите, какие мы». А тихое, взрослое, чуть тревожное понимание, что сейчас придётся делать то, что труднее любого списка. Идти к человеку, который говорит «перезимую». И не приносить ему икру. А приносить доски, гвозди и руки.

Заглушкин привстал.

— Так… я тогда отвёртку возьму.

— Не надо отвёртку, — сказала баба Зина.

— Как не надо? А если там что чинить?

— Там, Заглушкин, пепелище. Чинить нечего. Строить надо.

Заглушкин задумался. Потом сказал:

— Тогда я молоток возьму. И кактус дома оставлю.

— Кактус оставь, — согласилась баба Зина.

Кузьмич наконец закурил. Затянулся. Выпустил дым. Посмотрел на закатное, ещё утреннее небо. И сказал:

— Ну. За Степаныча.

— За Степаныча, — сказал Завтраков.

— За Степаныча, — сказала баба Зина.

— За Степаныча, — сказал Заглушкин.

Денежкин ничего не сказал. Он просто взял свою пустую банку и понёс её обратно в погреб. Скрипя валенками.

А двор начал собираться.

Где-то в конце улицы, у соседнего двора, мигнул свет. Никто не обратил внимания. Только Гена, сидевший на своём ящике у стены гаража и всё это время молчавший, поднял голову. Посмотрел. Но ничего не сказал.

И вернулся к пульту.

Конец первой главы

Кузьмич: «За Степаныча».

Заглушкин: «А кактус — почему дома?»

Баба Зина: «Потому что кактус — это не инструмент, Заглушкин».

Заглушкин: (задумчиво) «А молоток — инструмент».

Баба Зина: «Молоток — да. Ты держи его крепче».

Гена: (молчит, смотрит на пульт. Лампочки мигают.)