Читать онлайн "Чёрная тарелка. История голоса на стене"

Начнём с того, что тарелка не сразу стала тарелкой.

Сначала она была рупором. Огромной, нелепой, латунной воронкой, которую поднимали на столбах над площадями. И голос из неё шёл не в квартиру, не на кухню, не к красному углу, — а прямо в лицо прохожему. Всей улице сразу. Всем, кто шёл мимо. И это было очень важно. Потому что страна была ещё неграмотной. Потому что страна была ещё невесёлой. И потому что голос этот — он должен был звучать везде, где есть люди. Над толпой. Над базаром. Над вокзалом.

Идея передавать звук по проводам, а не по воздуху, была не наша. Не советская. Не русская даже. Ещё в конце XIX века в Париже и Лондоне существовали системы вроде «Театрофона». Богатые горожане могли сидеть дома, прильнуть к телефонной трубке — и слушать оперу прямо из театрального зала. Живая музыка, только без зала. Без партера. Без дам в шляпках. Без духов и пота. Просто голос в трубке. Чудо для избранных. Развлечение для тех, у кого есть деньги и время.

Никто тогда и не думал о том, во что превратится эта забава.

В Советской России — превратилась. Потому что там, где остальные видели развлечение, большевики увидели инструмент. Идеологический. Информационный. И — что греха таить — агитационный. Инструмент для страны, где эфирных приёмников не хватало катастрофически. Промышленность едва вставала с колен. Радиолюбители собирали детекторные приёмники поштучно, вручную, из того, что было. А голос нужен был всем. Срочно. И много.

Выход нашли парадоксальный. И гениальный по своей простоте. Вещать не в эфир — а прямо по проводам. Как по телефону. Только не одному человеку в трубку, а тысяче — в громкоговоритель. И не разговор, а — слово. И слово это — оттуда, с самого верха.

Шесть площадей

Считается, что регулярное проводное вещание родилось 17 июня 1921 года.

Место действия — Москва. Шесть площадей. На них установили рупоры-громкоговорители. Подключили их к студии на улице Мархлевского. И передачи пошли. Каждый день. Для всех. Бесплатно. Без записи. Без «повторите, пожалуйста». Один раз сказано — и ушло в воздух. Или — в провода.

Подумайте, что это было для людей. Двадцать первый год. Голод. Разруха. Гражданская только что отгремела. И вдруг — над площадью — голос. Не живой. Не оратор на трибуне. Не проповедник. А — техника. И техника эта — говорит. И говорит внятно. И говорит каждый день.

Для кого-то это было чудо. Для кого-то — привычка. Для кого-то — страх. А для кого-то — просто новость. Потому что газет мало. Потому что читать не все умеют. А тут — слушай. Всё сразу. И не надо ни букв, ни очков, ни грамоты.

От столба — в дом

Но рупор на площади — это всё-таки рупор на площади. Мимо идут. Слушают вполуха. Спешат. Отвлекаются. А настоящая сила — она не на площади. Она — за стеной. За дверью. На кухне. У кровати. Над столом, где ужинают. Вот туда и надо было провести голос.

И инженеры поняли: провода можно тянуть не только к столбам на площадях, но и в жилые дома. Прямо в квартиры. К каждой стене. К каждому красному углу. И вот тогда родилась та самая точка. Та самая «точка», о которой потом будут говорить: «у нас радиоточка», «у нас отключили» — без всякого объяснения, что это такое. И так всем понятно.

Уже к концу 1928 года в стране работало 127 трансляционных радиоузлов. И это была только завязка. Только начало. Только первая капля.

Что это было за устройство

А теперь — про саму вещь. Про то, что вешали на стену. Что потом назовут «тарелкой». Что станет чёрным кругом в каждой квартире.

Первые абонентские приёмники были предельно просты. Простота — почти невероятная по нынешним меркам. Никаких батареек. Никакой настройки. Никакого «включите и подождите, идёт поиск». Просто:

Громкоговоритель — часто в форме тарелки. Трансформатор. Регулятор громкости.

И всё. Включай в розетку — и слушай.

Внутри — механизм, который сегодня покажется почти музейным. Конусный бумажный или фибровый диффузор. Диаметр — около тридцати шести сантиметров. Огромный. Растянутый на металлических держателях. А в центре — электромагнитная система. Электрический сигнал, пришедший по проводам, преобразовывался в звук. И — механический регулятор громкости в самом центре. Крутишь — и делаешь тише или громче. Просто. Надёжно. Как всё, что должно работать без отказа.

Производство шло массово. Серия «Рекорд» стартовала в начале 1925 года. И выпускалась — страшно подумать — до 1952 года. Двадцать семь лет одна и та же серия. Почти три десятилетия одна и та же конструкция. Её делали около десятка заводов. В Москве. В Ленинграде. В Нижнем Новгороде. В Харькове. Это была уже не мастерская. Это была промышленность. Это была система.

Дешевизна и сердитость

В чём была сила этой системы? В её простоте. И в её дешевизне. «Дёшево и сердито» — это выражение словно специально придумано для радиоточки.

Не нужны батарейки. Не нужна настройка. Не нужен специалист. Не нужны деньги на эфир — потому что эфира нет. Есть только провод. И этот провод — общий. Один на всех. Один на целый дом. Один на целый район.

И потому — дёшево. Потому — доступно. Потому — массово. И потому — везде.

Так голос, который начался с латунного рупора над площадью, дошёл до каждой стены. До каждой комнаты. До каждой тарелки.

Курьёз с вилкой

Но была и обратная сторона. Почти анекдотическая. Почти — если бы не было так грустно для владельцев.

Дело в том, что штепсель радиоприёмника — тот самый, что вставлялся в радиорозетку, — по форме очень напоминал обычную электрическую вилку. И потому люди — особенно поначалу, особенно в спешке, особенно те, кто в технике не разбирался, — иногда по ошибке включали его в обычную электросеть.

А там — двести двадцать вольт. А там — сила. А там — не сигнал. А там — смерть для тарелки.

Что происходило? Диффузор дёргался. Бумага — трещала. Обмотка — горела. И всё. И — тишина. Тарелка умирала. И человек стоял перед ней. С вилкой в руке. И не понимал. Почему? Что случилось? Как?

Позже, чтобы избежать этих страшных ошибок, для радиоприёмников ввели новый тип вилок. И новый тип розеток. С плоскими контактами. Которые уже не влезали в обычную электросеть. Которые нельзя было перепутать. Которые спасали тарелки. И людей. И эфир. И — слово.

Качество звука

И ещё одна деталь. Не самая приятная, но честная.

Первые модели давали плохое качество звука. Особенно на высоких тонах. Голос диктора — ещё более-менее. Бас воспроизводился хорошо. А вот всё, что выше — смазывалось. Съедалось. Уходило. Пение — уже не так хорошо. А если пластинка — то совсем. А если симфония — то и говорить нечего.

Но люди слушали. И не жаловались. Потому что выбора не было. Потому что есть — уже счастье. Потому что голос — уже чудо. И потому что важнее было — слово. А не звук. Слово — приходило. И этого было довольно.

К тому же у бумажного диффузора была ещё одна слабость. Перепады влажности. Перепады температуры. Бумага чувствительна. Бумага дышит. Бумага — живая. И потому часто требовалась регулировка положения якоря в электромагнитной системе. Нужен был человек. Нужен был монтёр. Нужен был тот, кто придёт, откроет, подкрутит, поправит. И тарелка снова заговорит.

И вот эти монтёры — они тоже были частью истории. Частью системы. Частью слова. Они лазили по чердакам. По лестницам. По крышам. Они знали каждый дом. Каждую квартиру. Каждую стену, где висела чёрная тарелка. Они были незаметные. Но без них — тишина. Без них — молчание. Без них — ничего.

И вот тарелка

Так, к концу двадцатых — началу тридцатых годов, в стране появилась вещь. Чёрный круг на стене. С конусом внутри. С регулятором в центре. С проводом, уходящим куда-то в стену. С штепселем, который нельзя путать с электрическим.

Это была не роскошь. Не «аппарат для избранных». Это была повседневность. Это была система. Это был голос.

И этот голос — он был готов к тому, что будет дальше. К тому, что страна поверит ему полностью. Что будет собираться под ним. Что будет плакать под ним. Что будет слушать его в самые страшные годы. И запомнит его навсегда.

Потому что тарелка — она про своё.

Пока — только родилась. Пока — только заговорила. Пока — только зазвучала над площадями и на стенах. Но уже было ясно: это не игрушка. Это не развлечение. Это — нечто большее. Это — голос.

А в следующей главе мы посмотрим, что стало с этим голосом в каждой квартире. Как тарелка стала членом семьи. Как она звучала на кухне и в красном углу. И почему без неё уже нельзя было представить советский дом.

И — да. «Широка страна моя родная». Она появится. Обязательно появится. Потому что она — тоже про тарелку. Про её голос. Про её смысл. Про всё, что было.