Читать онлайн "Контрразведка"

1

Пятое ноября началось со снега.

Он пошёл ещё затемно, тихо, без ветра, — и к семи утра город стал другим. Не страшным, не грязным, а именно другим: мягким, приглушённым, будто кто-то сверху убавил громкость. Троллейбусы шли медленнее. Люди в валенках и в модных пальто смотрели под ноги одинаково. Воробьи сидели на проводах нахохлившись, как маленькие обиженные начальники.

На седьмом этаже здания без вывески, в кабинете без номера, сидел человек, которому сегодня предстояло спасти мир.

Он не знал об этом. Он вообще мало что знал, но об этом — особенно.

— Кирпичов, — сказал Начальник.

— Я, — сказал Кирпичов, вставая.

Он встал слишком резко, задел локтем стопку бумаг, бумаги поехали, он попытался их поймать, поймал не те, выронил те, поймал снова, а одну — важную — упустил, и она спланировала под стол. Кирпичов посмотрел под стол. Начальник посмотрел на Кирпичова.

— Садитесь, — сказал Начальник.

— Есть, — сказал Кирпичов, сел на край кресла и по привычке огляделся по сторонам, оценивая обстановку. Обстановка была: стол, сейф, карта города на стене, графин. Кирпичов одобрил обстановку. Обстановка была хорошая, рабочая, безопасная.

— У нас проблема, — сказал Начальник.

— Так точно.

— Не «так точно». Вы даже не знаете, какая.

— Так точно, — сказал Кирпичов, потому что не знал, что сказать, а что-то сказать было надо.

Начальник закрыл глаза и досчитал до пяти. Он делал это примерно по три раза в день, и Кирпичов каждый раз думал, что Начальник так готовится к принятию важного решения.

— Вчера, — сказал Начальник, — на совещании по итогам осеннего периода произошла путаница. Пропал чемоданчик.

— Понял, — сказал Кирпичов. — Какой чемоданчик?

Начальник положил на стол фотографию. Чёрно-белую, расплывчатую, снятую, очевидно, скрытой камерой в плохом месте в плохое время. На фотографии был чемоданчик. Обычный. Коричневый, с двумя замками, потёртыми углами. Ничего особенного. Такой чемоданчик мог быть у любого человека, у которого есть чемоданчик.

Кирпичов посмотрел на фотографию и похолодел.

— Он же... — сказал он шёпотом.

— Что? — насторожился Начальник. — Вы что-то заметили? Говорите.

— Он же... с замками.

Пауза.

— На фотографии не видно, есть ли там что-то, — осторожно сказал Начальник. — Там написано «объект». Пропал объект. Найдите, обезвредьте, доложите. Чемоданчик опасен.

Кирпичов понял всё.

Так, по крайней мере, ему показалось.

2

Он вышел из здания без вывески, и снег тут же сел ему на плащ.

Плащ у Кирпичова был не по погоде. Это было специально: Начальник как-то сказал, что настоящий агент не должен выделяться, а Кирпичов решил, что для этого надо выглядеть как можно более незаметно, и надел плащ. Плащ был летний, тонкий, и Кирпичову в нём было холодно всегда, кроме июля. Но Кирпичов терпел. Незаметный человек не жалуется.

А вообще-то плащ был ещё по одной причине. В нём Кирпичов чувствовал себя в кино. Настоящий-agent-в-шляпе-идёт-по-дороге. Только шляпы у него не было, потому что шляпы носили люди в нашем деле солидные, а Кирпичов был не солидный. Но плащ — носил. Плащ был.

Он шёл по улице и думал о том, как будет докладывать.

«Объект ликвидирован», — скажет он. Нет, объект нельзя ликвидировать, объект надо найти. «Объект найден и обезврежен. Я шёл по следу. Я всегда знал, что он там будет. Потому что у меня... нюх». Нюх — хорошее слово. Солидное. Нюх.

Он завернул за угол и остановился. На другой стороне улицы, между продуктовым и аптекой, была табачная лавка. Низкая дверь, подслеповатое окно, вывеска с буквой «К», выпавшей из слова «ПАПИРОСЫ», так что получилось «ПАПИРОСЫ» без буквы, и поэтому читалось как «ПАПИРОСЫ». На крыльце сидела женщина в тулупе и, завидя Кирпичова, подняла на него глаза.

Кирпичов понятия не имел, что она — агент. Он вообще-то получил вводную: район табачной лавки — проверить, нет ли там подозрительных элементов.

Подозрительным элементом он был сам.

Он вошёл.

— Здрасьте, — сказала баба Зина.

3

— Покажите папиросы, — сказал Кирпичов, стараясь, чтобы голос звучал не по-человечески, а по службе.

— Какие? — спросила баба Зина.

— Подозрительные.

Пауза. Баба Зина оглядела его сверху донизу, снизу доверху, ещё раз сверху и сделала вывод.

— В плаще, — сказала она вслух.

— Что? — не понял Кирпичов.

— В плаще, — повторила баба Зина с удовольствием. — В ноябре. Ты зимой-то в чём ходишь, милок? В трусах? Или ты агент?

Кирпичов похолодел второй раз за утро.

— Я... с чего вы...

— Так видно же, — сказала баба Зина и достала из-под прилавка вязание. — Плащ. Взгляд. Стоишь как памятник. Ни один нормальный человек в лавку не входит и не спрашивает «подозрительные папиросы». Нормальный человек спрашивает «а есть что подешевле». Так что либо агент, либо дурак, либо агент.

Кирпичов стоял.

— А может, я и то и другое, — сказал он, и в голосе его послышалась гордость.

Баба Зина оторвалась от вязания, посмотрела на него внимательно, и во взгляде её промелькнуло что-то, чего Кирпичов не заметил.

— Это, милок, — сказала она медленно, — бывает. Очень даже часто бывает.

И, к удивлению Кирпичова, вдруг встала и дала ему пощёчину.

Не сильно. Не больно. Но звонко.

— За что?!

— За то, что ходишь по моей улице и не здороваешься как человек, а «здрасьте» через губу цедишь, — сказала баба Зина. — Стоишь тут, охраняешь государственную тайну, а сам небось не обедал. Ну-ка, садись. Чай будешь.

Кирпичов не хотел чай. Кирпичов хотел выполнять задание. Но баба Зина уже гремела чашками так, что возражать было бессмысленно, а Кирпичов по опыту знал: если человек в тулупе гремит чашками — чай придётся выпить.

Он сел.

— Как звать-то? — спросила баба Зина.

— Титан-1.

— Это фамилия?

— Это позывной.

— А имя?

Кирпичов задумался. Имя он помнил, но говорить его казалось не по-служебному.

— Пётр, — сказал он наконец упавшим голосом.

— Пётр, — повторила баба Зина и как-то странно усмехнулась. — Хорошее имя. Пётр. Было у меня... — она вдруг замолчала, отвернулась к полке, — ...были знакомые с таким именем.

Чай она налила крепкий, с лимоном. Кирпичов пил и молчал. Снег за окном шёл гуще. Где-то далеко внизу дворник бил лопатой по сугробу, и звук был ровный, спокойный, как метроном.

— Лопатой чистит, — сказала баба Зина, глядя в окно. — Не той стороной.

— Как это не той? — спросил Кирпичов, оборачиваясь.

— А вот так. У лопаты две стороны. Штык и совок. Он совком снег рубит. Я его сто лет знаю. Он это не от неумения. Он это... — она подбирала слово, — ...с характером.

Кирпичов посмотрел в окно. Дворника видно не было — только мелькала тень и летел снег.

— А кто он? — спросил Кирпичов, потому что с работы в нём проснулась подозрительность.

— Гриша, — сказала баба Зина. — Дворник. — Помолчала. — И хороший человек.

Она сказала это так, что Кирпичов на секунду забыл о задании. А потом вспомнил.

— Мне пора, — сказал он, вставая. — Спасибо за чай. — И, уже у двери: — А вы... если что-то увидите. Ну, подозрительное. Вы сообщите.

— Сообщу, — сказала баба Зина.

— Я вам оставлю... — Кирпичов полез в карман, но карманов в плаще не было, потому что плащ был не по сезону и вообще непонятно для чего. — Мне надо было с собой взять визитку.

— Иди уже, Титан-1, — устало сказала баба Зина. — Вон за тобой уже человек идёт.

Кирпичов обернулся. За стеклом, через дорогу, в снегу, стоял мальчик лет двенадцати. В шапке, с рюкзаком и блокнотом в руках. Мальчик смотрел на лавку. Потом на Кирпичова. Потом снова на лавку. Потом поднял блокнот и что-то записал.

Кирпичов вышел на улицу.

4

— Мальчик, — сказал он строго, как учат наставления, которых он не читал. — Ты почему здесь стоишь?

— А вы почему? — спросил мальчик.

— Я по работе.

— Я тоже, — сказал мальчик и протянул руку. — Аркадий. Пароходов. Шестой «Б». Второй год работаю на спецслужбы.

Кирпичов посмотрел на руку. Потом на мальчика. Потом опять на руку. Он не знал, правильно ли пожимать руки шестиклассникам, работающим на спецслужбы, потому что на инструктажах об этом не говорили.

Он пожал руку.

— Титан-1, — сказал он. — Особый отдел.

— Очень приятно, — сказал Аркадий, и в блокноте его что-то щёлкнуло.

— А ты что здесь делаешь? — спросил Кирпичов, потому что надо было выяснить обстановку.

— Наблюдение. — Аркадий показал блокнот. Там было исписано полстраницы. — С семи утра. Тот дворник чистит снег лопатой не той стороной. Уже два часа. И это только у меня. По моим данным, он так уже тридцать лет.

— Тридцать лет?

— Не той стороной, — многозначительно повторил Аркадий.

Кирпичов посмотрел на дворника, который мелькал вдалеке, и в голове его что-то соединилось. Мальчик. Блокнот. Дворник. Лопата. Снег.

— Слушай, — сказал Кирпичов и, понизив голос, потому что вокруг были люди, а вокруг были люди. — А ты не видел тут... чемоданчик?

Аркадий замер. Потом медленно закрыл блокнот. Потом поднял глаза, и в них было нечто такое, отчего Кирпичов впервые за день почувствовал себя не одиноким.

— Коричневый? — спросил Аркадий очень тихо.

— Коричневый, — так же тихо ответил Кирпичов.

— С двумя замками?

— С двумя.

— Потёртые углы?

— Потёртые.

Аркадий выдохнул. И сказал слово, которое шестиклассникам вообще-то говорить нельзя:

— Началось.

5

Снег шёл весь день.

В одиннадцать часов утра его было уже по колено. В полдень по городу встали троллейбусы. К двум часам дня стало понятно, что зима — не отступает, и что пробка на мосту имени Пятидесятого съезда — растянулась настолько, что не сократится ни к вечеру, ни к утру, а, может быть, и не сократится вовсе.

Кирпичов шёл по улице и опрашивал граждан.

— Не видели? — спрашивал он, показывая фотографию. — Чемоданчик. Коричневый. Опасный.

Граждане смотрели на фотографию, потом на Кирпичова. Потом на снег. Потом на его летний плащ. Потом на его лицо. И отвечали разное, но в основном вежливое, потому что в нашем городе люди вежливые, пока не станет совсем холодно.

К четырём часам дня Кирпичов промёрз до костей, потерял веру в человечество, но не в задание, и стоял на автобусной остановке, грея руки о горячую чашку с кофе, который он купил из чистого стратегического расчёта: если держать в руках горячее, люди думают, что ты местный.

Кофе был обжигающим. Кирпичов об этом пожалел примерно через секунду.

И тут на другой стороне улицы, из переулка, вышел человек.

Он шёл быстро, слегка оглядываясь, в пальто не по размеру и с шапкой не на ту сторону, и нёс под мышкой что-то, завёрнутое в газету. А ещё — и это было главное — у него была очень подозрительная походка. Такая, знаете, походка, когда человек идёт нормально, но старается идти ещё нормальнее, и от этого выходит не нормально, а так, как будто он что-то несёт и боится, что это что-то упадёт.

Кирпичов поставил кофе на подоконник. Не туда. Мимо подоконника. Кофе пролился на снег. Кирпичов на это не обратил внимания, потому что в нём проснулся агент.

Он пошёл за человеком.

Человек шёл к метро. Кирпичов шёл за человеком. Человек спустился в переход. Кирпичов спустился за человеком. Человек на секунду остановился у ларька с шаурмой. Кирпичов остановился у ларька с газетами. Человек пошёл дальше. Кирпичов пошёл дальше. Человек обернулся.

Кирпичов присел к ларьку с газетами.

— Мужчина, — сказала продавщица. — Вы чего?

— Я газету, — сказал Кирпичов, глядя не на неё, а поверх её головы, на человека, который в этот момент оглядывался в третий раз и, кажется, что-то заподозрил.

— Какую?

— Любую.

— Все по тридцать рублей.

— У меня двести.

— Без сдачи.

— Отлично, — сказал Кирпичов и ушёл, потому что человек уже сворачивал за угол.

Он шёл за ним по переходу, по длинному коридору, мимо лестницы, мимо ларьков с симками и чехлами, пока человек не стал подниматься по эскалатору.

Кирпичов поднялся за ним.

А человек, поднимаясь, вдруг остановился, обернулся и посмотрел прямо на Кирпичова. Глаза у человека были усталые. Шапка сидела на нём криво. Газета под мышкой отсырела.

Кирпичов сделал вид, что всегда хотел подняться по эскалатору. Просто. Потому что вид снизу открывается хороший.

Человек смотрел на него секунду. Две. Три.

Потом вздохнул. Поправил шапку. И пошёл вверх, как будто впервые в жизни.

Кирпичов пошёл за ним.

6

Снег шёл весь день.

Дворник дядя Гриша чистил его с семи утра, и к обеду ему стало ясно: сегодня город его не перечистит. Снег валил так, что можно было работать в любом направлении и с любым результатом. Дядя Гриша, однако, не привык работать зря, поэтому он чистил дорожку от сугроба к сугробу, а потом обратно, а потом снова от сугроба к сугробу. Это было бессмысленно, и это было приятно. В бессмысленной работе есть своя философия, особенно если делать её не той стороной лопаты. Тогда люди думают, что ты не умеешь, и не трогают тебя. А ты в это время, между делом, смотришь в оба и видишь всё.

Дядя Гриша видел многое.

Он видел, как в половине девятого агент Кирпичов вошёл в лавку бабы Зины, и как баба Зина дала ему пощёчину, и как она потом подала ему чай. Дядя Гриша при этом не удивился. Он вообще не удивлялся с восемьдесят третьего года.

Он видел, как в одиннадцать утра шестиклассник Аркадий ходил за ним по пятам и записывал в блокнот. Даже оглянулся раза три, чтобы мальчику было за что держаться. Мальчик хороший. Усердный. Далеко пойдёт. Или далеко не пойдёт. Тут главное — в какую сторону.

Он видел, как днём в город въехал человек на старой «шестёрке» и с ходу переобулся в шиномонтаже. Дядя Гриша проводил «шестёрку» взглядом, и что-то в этом человеке его насторожило. Не внешность. Внешность у него была обычная. А вот походка, когда он вылез из машины и огляделся — огляделся не как человек, который переобулся, а как человек, который только что переобулся и уже снова готов бежать.

Дядя Гриша покачал головой и снова взялся за лопату. Не той стороной. Для порядка.

А в четыре часа дня, когда стало темнеть и сугробы стали серыми, как старые письма, он свёрнул на мост.

Мост был старый, пешеходный, с чугунными перилами и фонарями. С него открывался вид на реку, на завод, на крыши, на весь город. Дядя Гриша ходил по нему каждый день, разгребая снег, чтобы люди не падали. Ну как ходил. Разгребал. Скребя. Медленно.

На середине моста он остановился.

На снегу, у самой перилы, лежал чемоданчик.

Коричневый. С двумя замками. Потёртыми углами. Такой обычный, что можно подумать, будто он тут ни при чём. Снег почти уже его занёс. Дядя Гриша смотрел на него долго. Потом поставил лопату. Потом присел. Потом, кряхтя, поднял.

Тяжёлый.

Он посмотрел по сторонам. Никого. Только снег, фонарь и река.

— Ну вот, — сказал дядя Гриша в сугроб. — Дождались.

Сугроб молчал. Сугробы редко отвечают.

Дядя Гриша поправил мешок с песком на плече, взял чемоданчик под мышку и медленно пошёл домой.

7

Дом у дяди Гриши был маленький, у самой реки, в переулке с таким названием, что его никто никогда не выговаривал. В доме пахло печкой, чаем и старыми вещами. Старые вещи были хорошие. Они не задавали вопросов.

Дядя Гриша поставил чемоданчик на стол, повесил тулуп на гвоздь, разжёг чайник и сел.

Чемоданчик лежал.

Дядя Гриша смотрел.

Чемоданчик лежал.

Чайник шумел. За окном шёл снег. На стене висела фотография — старая, чёрно-белая, с трещинкой в углу. На ней молодая женщина в косынке держала на руках двух младенцев и улыбалась так, будто всё ещё будет хорошо. Женщина была красивая. Младенцы были красные и недовольные. За спиной женщины угадывался мужчина, почти выпавший из кадра, и это было единственное, что о нём было известно.

Дядя Гриша на фотографию не смотрел. Он смотрел на чемоданчик.

Потом встал. Взял лопату. Оглядел её, как оглядывают старого друга перед трудным делом. Прицелился.

Ударил по замку — тем самым движением, которым всю жизнь откидывал снег. Коротко, точно, наотмашь.

Замок сдался, не успев подумать.

Дядя Гриша откинул крышку.

В чемоданчике стояли четыре бутылки. Армянский коньяк. По ноль семь. Рядом, аккуратно, в газетке, лежали бутерброды.

С колбасой.

Дядя Гриша сел на табурет.

Посидел.

Встал. Взял чайник. Налил себе чаю — полную чашку, до края. Вернулся. Сел. Посмотрел на коньяк. На бутерброды. На коньяк.

Потом снова встал, подошёл к окну и посмотрел на улицу. Там шёл снег, чистильщик чистил сугроб не той стороной, а на мосту стояла пробка.

— Значит, так, — сказал дядя Гриша. — Утро доброе. Только медленное.

Он закрыл крышку. Потом открыл. Посмотрел ещё раз. Закрыл.

Потом сел и стал ждать. Чайник остывал. Снег шёл.

Дядя Гриша не ждал никого конкретно. Дядя Гриша ждал всех. И знал, что они придут. И знал, что, когда придут, им будет холодно. А когда человеку холодно, он идёт на свет. Дядя Гриша свет включил заранее.

Он сидел долго. Дождался темноты. Дождался, пока за окном зажгутся окна и город станет похож на ёлочную гирлянду. Разлил чай, выпил, налил ещё.

В дверь постучали.

Дядя Гриша посмотрел на часы, потом на дверь.

Потом — на фотографию на стене.

И пошёл открывать.