Читать онлайн "Продавец памятников"

Артур Фергюсон родился в Шотландии в 1883 году — в семье, где слово «театр» произносили шёпотом, как название чего-то неприличного.

Отец его был сапожником. Человеком он был честным до костной боли: чинил обувь, брал за это ровно столько, сколько стоила работа, и вечером возвращался домой с руками, пахнущими кожей и варом. Мать штопала бельё соседям, а по воскресеньям водила Артура в церковь — не потому, что так уж верила в Бога, а потому, что так было принято. В их квартале всё делалось «потому, что так принято».

А Артуру было тесно.

Тесно в маленькой квартирке с низким потолком, где над головой всю ночь топали соседи. Тесно в школе, где учитель монотонно диктовал даты шотландских королей, а Артур смотрел в окно и представлял, как стоит на сцене — в свете рампы, в бархатном камзоле, — а зал замирает.

Потому что зал замирал только ради одного.

Артур слышал об этом от старшего брата, который раз в месяц выбирался в Эдинбург, в настоящий театр. И возвращался оттуда с горящими глазами.

— Понимаешь, — говорил он, — когда он выходит на сцену, все как будто перестают дышать. Вот так просто стоит человек — и весь зал в его руках. Он говорит — и все слушают. Он молчит — и все ждут, что он скажет.

Артур слушал и понимал, что хочет именно этого. Не денег, не славы даже. А вот этого мгновения, когда весь зал в твоих руках.

В четырнадцать лет он пришёл в эдинбургский театр на прослушивание.

Он выучил монолог Гамлета. Он репетировал его месяц, перед зеркалом, отрабатывая каждое движение: как входит, как поднимает глаза, как сжимает кулак на слове «быть». Он пришёл за час до назначенного времени, в единственном приличном костюме, который ему одолжил брат, и стоял в коридоре, пока не вышел режиссёр.

Режиссёр был пожилым, усталым и торопился.

— Ну?

Артур начал монолог. Он вложил в него всё: дрожь голоса, заломленные руки, паузу перед «или не быть». Он чувствовал, как у него горят щёки. Он был уверен, что это лучшее, что он делал в жизни.

Режиссёр слушал его секунд двадцать. Потом перебил:

— Хватит.

Артур замолчал.

— Слушай, мальчик, — сказал режиссёр без злобы, скорее устало. — Ты стараешься. Видно, что стараешься. Но актёр — он не старается. Актёр — он живёт. А ты пока показываешь мне, как ты стараешься. Понимаешь разницу?

Артур не понимал.

— Иди домой, — сказал режиссёр. — Займись чем-нибудь другим. Право, тебе будет легче.

Он получил отказ в четырёх театрах.

В пятом ему сказали то же самое, но другими словами, и эти слова запали ему в душу глубже, чем он тогда готов был признать: «У тебя не лицо актёра. У тебя лицо человека, который знает что-то, чего не знают другие».

Артур шёл домой по мокрой от дождя улице и думал: а что, если это и есть комплимент?

Туристы приезжали в Эдинбург круглый год.

Они выходили из поездов с чемоданами и путеводителями, они щёлкали фотоаппаратами на фоне замка, они покупали открытки и пледы и шотландское виски в клетчатых коробках. Они были очарованы Шотландией до полной потери критического мышления — и, что заметил Артур, очарованы настолько, что были готовы купить почти всё.

Первые его монеты были настоящими.

Старый дед Артура, когда-то служивший на флоте, действительно привёз из плаваний горсть старинных монет — потёртых, потемневших, с неразборчивыми профилями. Они хранились у матери в жестяной коробке из-под печенья и никому не были нужны. Артур, роясь однажды в шкафу, наткнулся на них и принёс на базарную площадь.

Он разложил их на куске бархата — красивого, бордового, взятого из старого маминого платья. Он встал так, чтобы свет падал на монеты. И стал ждать.

Первый турист — полный англичанин в соломенной шляпе — остановился.

— А это что?

— Монеты, сэр, — сказал Артур. И тут же, сам не зная почему, добавил другим голосом, тише: — Настоящие. Старые.

— Насколько старые?

Артур посмотрел на него и вдруг почувствовал то самое, о чём говорил брат: он держал этого человека в руках. Он не знал, как это вышло, но человек перед ним замер и ждал — как зал перед актёром.

— Видите ли, сэр, — сказал он медленно, — это монеты из клада. Мой дед нашёл его много лет назад. На побережье. Он служил на флоте и копал однажды… — Артур на секунду запнулся, придумывая на ходу, — копал однажды яму, чтобы поставить палатку. И нашёл горшок. В горшке было это. — Он обвёл рукой бархат. — И ещё много чего, но остальное семья забрала. Мне оставили только эти.

Он сам не понимал, откуда это берётся. Он говорил и видел, как глаза англичанина становятся круглыми, как он забывает про жену, которая тянет его за рукав, как он наклоняется ближе, к самым монетам.

— Клад? — переспросил англичанин. — Настоящий?

— Я бы не стал говорить, если бы не был уверен, — сказал Артур, и это была правда. Он вообще не любил говорить о вещах, в которых не был уверен.

Турист купил три монеты за пять шиллингов. Потом вернулся и купил ещё две. Жена тянула его прочь, но он не шёл.

Артур смотрел ему вслед и думал: дед, прости, но я, кажется, нашёл своё призвание.

Он врал им всё изобретательнее.

Иногда это был клад деда. Иногда — монеты, купленные у старого антиквара на Оркнейских островах. Иногда — римские денарии, найденные при строительстве железной дороги. Однажды он «нашёл» целый сундук в подвале разрушенного замка и продал его содержимое по частям трём разным людям, и все трое остались довольны, потому что каждый получил свою легенду.

Монеты он покупал у старьёвщика за пенни и продавал за шиллинги. Разница была приятной, но не в ней было дело.

Дело было в том, как они смотрели.

Артур любил этот момент больше всего. Когда человек берёт монету в руки и верит. Верит, что держит в пальцах кусочек истории — что где-то на далёком побережье, много лет назад, суровый шотландский дед копал яму под палатку и нашёл горшок с сокровищами. И вот теперь это сокровище у него, в кармане. И его жизнь на секунду становится больше, чем она есть — богаче, древнее, причастнее к чему-то великому.

А монета — монета была обычной монетой. Потёртой и недорогой.

Артур шёл домой с выручкой и посмеивался. Над простаками — над тем, как легко они верят. Над глупостью человеческой — над тем, сколько в ней доверчивости.

А потом, вечером, перед сном, смотрел в потолок и думал уже о другом.

Он думал о том, что монеты — это мелко. Копейки. Шиллинги. Он тратил свой дар на мелочь: на горсть потемневших кружочков для толстого англичанина в соломенной шляпе.

Он ведь мог продать им что угодно.

Нужно было только правильно выбрать, что именно.

Он ещё не знал, что через несколько лет выберет. И что выберет он — колонну адмирала Нельсона на Трафальгарской площади.

Но зерно уже проросло. В тот вечер, когда ушёл англичанин с пятью монетами, Артур впервые понял главное, что определит всю его жизнь:

Люди верят во что угодно. Надо только правильно это им преподнести.

А в том, как правильно преподнести, он, сын сапожника из Шотландии, не взятый ни в один театр, разбирался лучше многих.