Читать онлайн "Фальшивый Рокфеллер"

Онфлёр — Париж — Женева — Нью-Йорк, 1967–1991

Он не выбрал эту жизнь.

Она досталась ему, как достаётся плохая погода, как достаётся болезнь, — без спроса, без предупреждения, в тот самый миг, когда он появился на свет 16 июля 1967 года в маленьком нормандском городке Онфлёр, где пахло рыбой, солью и мокрым камнем.

Мать звали Анник Вилльер. Она была проституткой. Отца — Даньель Роканкур, маляр, который пил так, что руки у него дрожали, и потому дом, который он красил, был всегда неровен. Они жили в тесном передвижном доме, где между кроватями было не пройти, и в этом доме не было ни одной книги.

Через два года всё кончилось. Родители разошлись, и Анник отдала обоих детей — Кристофа и его младшую сестру — своим родителям. Деду с бабкой досталась двухкомнатная хижина в Онфлёре: без электричества, без воды. Свет — от керосиновой лампы. Вода — из колодца. А мать больше не вернулась. Ни разу.

Мальчик рос, как растёт трава в расщелине: цепко, без лишних вопросов, в поисках любой щели, где есть свет.

В десять лет его отдали в приют.

Это было в октябре 1976 года, когда бабушка с дедушкой совсем обессилели. Приют назывался Сен-Жермен-Виллидж. В тот день отец сам привёл его туда — пьяный, но трезвее, чем обычно.

«Помню, как папа привёл меня в этот приют — это был последний раз, когда я его видел. Помню, как плакал».

Больше он его не видел никогда. Вскоре после этого Даньель Роканкур замёрз насмерть на скамейке в парке. Просто сел отдохнуть и не проснулся — так, по крайней мере, рассказали мальчику.

Приют был серый, казённый, с длинными коридорами, где шаги звучат гулко, как в церкви. Кормили там сытно и скучно. Воспитатели были усталые и незлые. Ночами мальчик лежал и слушал, как за окном воет нормандский ветер, и думал о том, как хорошо было бы оказаться где-нибудь в другом месте. В любом другом.

Он попадался на вандализме. Его ловили на краже фруктов с чужих деревьев. И каждый раз, когда его ругали, когда на него кричали, когда грозили наказанием, происходило одно и то же, что потом повторялось всю его жизнь: он находил выход. Он умел забалтывать. Умел делать такое лицо, что сердце уставало злиться. Умел говорить так, что даже очевидная ложь звучала убедительно.

«Всякий раз, когда у него возникали проблемы, он находил выход из положения — умел забалтывать». — Патрик Хной

В двенадцать лет его усыновила семья военного. Приёмный отец был человеком прямой, как шомпол: он хотел дисциплины, порядка, подъёма по команде. Роканкур сбегал. Раз. Другой. Третий. Его возвращали. Он снова сбегал. И чем больше от него требовали, тем сильнее он хотел уйти — туда, где никто не будет говорить ему, как жить.

Как только ему исполнилось восемнадцать, он уехал в Париж.

Париж был огромен и равнодушен.

Он приехал туда без денег, без профессии и почти без надежды. Ютился где придётся. Ел, когда удавалось. И на третий или четвёртый день, стоя на каком-то бульваре в толпе хорошо одетых людей, Роканкур сделал открытие, которое определило всё, что было дальше.

Он понял: никому нет дела до того, кто ты на самом деле. Им важно только, кем ты себя назовёшь.

И он назвался.

В 1985 году в Париже появился молодой человек с гордой осанкой и безупречным выговором — князь де Голицын Христо, русский дворянин, потомок древнего рода, учившийся в ENA, элитном колледже для французской знати. У него были манеры, которых не было у сына маляра. У него был взгляд, которым он мог остановить официанта и заставить его принести лучшее вино. У него были документы, в которые верили.

Он разъезжал по стране под разными именами: Кристоф Де Лаурентис, Фабиан Ортуно. Он воровал. Он подделывал чеки. Он жил одним днём, как живут люди, у которых нет завтра.

С 1987 по 1991 год он пять раз попадал в тюрьму — коротко, по мелочи, как попадают под дождь. И каждый раз выходил и начинал снова. Потому что другого способа жить не знал. Потому что там, на воле, его никто не ждал, а здесь, в тюрьме, у него хотя бы была крыша.

А потом произошло то, что перевернуло всё.

Ему было двадцать три года. Он подделал документы о праве собственности на здание в центре Парижа — дом, который ему не принадлежал, в который он не вложил ни франка. И, выдавая себя за российского бизнесмена де Голицына, продал его настоящему французу за 1,4 миллиона долларов.

Сделка прошла гладко. Деньги легли на счёт. И в тот вечер, впервые в жизни, Роканкур понял, каково это — держать в руках столько денег. Он не кутил. Не тратил. Он сел на поезд и уехал в Швейцарию.

Потому что понимал: то, что он сделал, — не преступление мелкого воришки. То, что он сделал, — это искусство. И за такое искусство рано или поздно придут.

Швейцария не встретила его гостеприимно.

Он снял комнату, залёг, жил тихо. Но денег хватало ненадолго, а привычка жить на широкую ногу никуда не делась. И в 1991 году, в Женеве, он влип в новую историю — на этот раз по-настоящему серьёзную.

Он и двое сообщников ограбили ювелирный магазин. План был прост и ужасен: они похитили продавщицу прямо с улицы, привезли обратно в магазин и, угрожая, заставили открыть сейф. Из сейфа они вынесли ожерелья, часы, кольца — около четырёхсот тысяч долларов.

Женщину отпустили. Но её лицо, её страх, её глаза стояли перед Роканкуром ещё многие годы. Даже он, человек без морали, на всю жизнь запомнил эти несколько минут.

Роканкура объявили в розыск. Швейцарская полиция шла по следу. Один из сообщников попался, взял всю вину на себя и умер в тюрьме. Второго так и не нашли — по крайней мере, официально. Швейцарцам не хватило доказательств, чтобы предъявить Роканкуру обвинение.

Ему было двадцать четыре года. И он сделал единственное, что оставалось.

Он бежал.

Корабль шёл через Атлантику, и Роканкур стоял у поручня, глядя, как вода идёт далеко внизу, и думал о том, как он теперь будет жить в стране, где такие, как он, — просто «people».

Он ничего не знал об Америке. Не знал языка — точнее, знал несколько слов, которых ему хватало, чтобы спросить кофе. У него были деньги с прошлых афер, но их было мало. И у него была голова — а это, как он с юности понял, стоит больше, чем деньги.

В порту Нью-Йорка его никто не встречал. Он вышел на улицу, вдохнул воздух чужого города — горячий, бензиновый, пахнущий хот-догами и деньгами — и улыбнулся.

Здесь, как он слышал, каждый верит в успех.

Значит, здесь поверят и ему.

Он поправил воротник и пошёл вперёд, к первому из тысячи имён, которые ему ещё предстояло примерить.