Читать онлайн "Леди, обманывавшая по почте"

Начнём с того, чего мы не знаем.

Мы не знаем, когда родилась Сара Уилсон. Называют 1744 год, называют 1745-й — и это ещё самые щедрые из версий; есть и такие, что отодвигают её рождение дальше, в сумрак, где уже не разобрать ничего. Мы не знаем, где она появилась на свет: то ли в Лондоне, в каком-нибудь переулке у реки, где пахло дёгтем и рыбьей чешуёй, то ли в деревне в Стаффордшире, среди полей и низкого серого неба Уэст-Мидленда. Мы не знаем, кем были её родители. Одна версия говорит: сирота, круглый сирота, без роду и племени, и этим, в общем-то, всё сказано. Другая — что отец её служил судебным приставом, человеком при должности, при бумагах и при праве стучать в чужие двери. Между этими двумя версиями — пропасть. Сирота и дочь пристава — это два разных человека, две разные судьбы, две разные отправные точки. И то, что биография Сары начинается с такой вот пропасти, с такой вот неопределённости, — удивительно точно. Потому что вся её жизнь будет ровно такой: между одной версией и другой, между тем, что было, и тем, что рассказано.

Но кое-что мы знаем.

Знаем, что она была невысокой. Стройной. С бледной кожей — такой бледной, что это отмечали все, кто её описывал, будто она и в самом деле была существом не вполне здешним, сошедшим со страницы романа. И была у неё отметина над одним глазом — пятнышко, выпуклость, что-то такое, за что взгляд цеплялся помимо воли. Век спустя в газетах перечислят эти детали так сухо и обстоятельно, будто описывают разыскиваемую лошадь. И в этой сухости будет своя ирония: женщина, которая всю жизнь сочиняла себя заново, в конце концов осталась в памяти чужих людей набором примет — рост, кожа, пятнышко над глазом.

Как она попала на кухню к Джорджу-Льюису Скотту в Стаффордшире? Это всё, что мы знаем о её ранних годах, — что в начале 1760-х, совсем ещё девчонкой, она оказалась там, среди котлов и медной посуды. Год называют по-разному: 1762-й или 1763-й. Кухня большого дома. Жар от очага. Пар. Грубые голоса. Розовые руки, вымытые в холодной воде. Хлеб, который надо нарезать, пока он не остыл. И девочка — невысокая, бледная, с пятнышком над глазом, — которая, надо думать, уже тогда понимала про себя что-то такое, чего не понимали ни повариха, ни кухаркин помощник, ни сам мистер Скотт.

Кухонная прислуга оказалась не её уровнем.

Эта фраза — не моя. Так говорят биографы, и говорят с явным удовольствием, потому что в ней слышится что-то очень человеческое и очень сарино. Не «она была плохой работницей», не «её прогнали», а именно — не её уровнем. Будто внутри девчонки с мокрыми руками сидела уже тогда какая-то другая, знавшая себе цену. Может быть, так оно и было. Может быть, Сара с самого начала чувствовала себя не на своём месте — и не в смысле кухни, а в смысле всего этого мира, где ей досталась роль прислуги, а не героини.

Так или иначе, она уехала в Лондон.

Лондон тех лет — это грохот. Это кареты по булыжнику, это крики торговцев, это туман с реки, это запах угля, пива, лошадей и гниющей воды. Это город, где на каждом углу можно было разбогатеть и на каждом углу — умереть в канаве. Город, который, если верить поговорке, слезам не верит. Сара приехала туда покорять. И, судя по всему, довольно скоро поняла, каким инструментом это делается.

Инструментом оказался рассказ.

Уже в 1767 году о ней пишут газеты — и это первое, что мы о ней знаем наверняка, первое, что подтверждено не преданием, а напечатанным словом. «Кажется, эта женщина в течение некоторого времени путешествовала почти по всем частям королевства, — сообщает корреспондент, — принимая разные титулы и характеры, в разное время и в разных местах. Тем, кто занимает более высокое положение в жизни, она представляла себя находящейся в величайшем бедственном положении, брошенной и покинутой её родителями и друзьями из знатной семьи либо из-за неудачной любовной связи, либо из-за религии. Порой она притворялась, что стала протестанткой против воли своих родственников, которые были католиками».

Перечитайте это медленно. Вчитайтесь.

Что делает Сара? Она не нищенствует. Она не просит милостыню. Она не говорит: «Я бедна, дайте мне денег». Она говорит другое: «Я знатна и несчастна». И вот это — совершенно другая интонация. Она обращается не к состраданию, а к тщеславию. Люди не любят подавать нищим. Люди не любят выручать бедняков. Но люди очень любят протягивать руку тем, кто высоко стоял и больно упал. В этом есть что-то от благородства. В этом есть что-то от гордости. «Я, скромный человек, помог знатной особе» — это совсем иное удовольствие, чем «я подал милостыню бродяжке». Сара это понимала. Понимала, кажется, с той же природной безошибочностью, с какой другие люди от рождения умеют петь или держать ложку.

И вот — деталь, которая мне кажется здесь главной. Корреспондент отмечает: «При рассказе о себе Сара всегда пыталась определить, какое она производит мнение на окружающих, и меняла интонацию в зависимости от того, как реагировали на её рассказ собеседники».

Это же описание настоящего артиста. Не мошенницы, не воровки — артиста. Человека, который работает не по заготовленному сценарию, а по реакции зала. Который чувствует, где у слушателя дрогнула бровь, где он подался вперёд, где у него перехватило дыхание, — и немедленно, на ходу, разворачивает историю туда, где дыхание перехватит сильнее. Это не хитрость. Это чутьё. Это дар. И в 1767 году этот дар уже был отточен до блеска, а Саре было, если верить датам, лет двадцать с небольшим.

Люди такого склада встречаются в истории редко. И когда они встречаются — их либо боятся, либо боготворят. Середины обычно не бывает.

А теперь — то, ради чего, собственно, все эти газеты вспоминают Сару. Эпизод, который сделает её знаменитой, — и о котором нужно сразу сказать честно.

По одной из версий, в конце 1760-х Сара поступает горничной к Каролине Вернон — одной из фрейлин королевы Шарлотты, супруги короля Георга III. Должность эта — не какая-нибудь. Это кухня дворца. Это коридоры, по которым ходят люди в шёлке и в париках. Это разговоры, которые ведут за закрытыми дверями, — и которые доносятся до чуткого уха прислуги. Представьте себе Сару в этом мире. Представьте, как она входит туда своей лёгкой, невысокой походкой, с этим своим бледным лицом и пятнышком над глазом, — и как всё это вокруг, весь этот блеск, весь этот шёлк, все эти драгоценности, — становится для неё не просто местом службы, а чем-то вроде витрины. Она видит то, что ей не принадлежит. И видит, как легко, оказывается, до этого дотянуться.

У королевы Шарлотты, гласит предание, была привычка: время от времени пересчитывать свои драгоценности. Рачительная хозяйка. Держит своё добро под присмотром. И вот, при очередном пересчёте, что-то не сходится. Что-то исчезло. То ли кольцо. То ли миниатюра. То ли золотые украшения. То ли, по другой версии, парадное платье, которое вряд ли кто-то стал бы носить на улице, но которое в сундуке бедной девушки стоило целого состояния.

Королева велит установить наблюдение.

И Сару берут — при второй попытке.

Вот эта вторая попытка меня всякий раз останавливает. Не первая — первая понятна, первая — это порыв, это жадность, это молодость. Но вторая — это уже совсем другое. Это значит, что Сара, обнаружив, что первая кража прошла незамеченной, не испугалась, не затаилась, не убежала с добычей куда подальше. Она пошла ещё раз. Она решила, что это будет так же легко. Вот в этом — вся она, если хотите. Вот здесь, в этом повторном заходе за чужим добром, — весь её характер: не робость, а наглость. Не осторожность, а аппетит. Не «как бы не попасться», а «а почему бы и ещё разочек».

Её поймали.

Девушку обвинили в краже — и в нарушении неприкосновенности частной жизни. Второе, надо полагать, звучало в обвинении особенно грозно: покуситься на покой королевской семьи — это уже не просто воровство. И приговор поначалу был соответствующий. Смертная казнь.

Подумайте об этом. Молодая женщина, горничная, невысокая, бледная, с пятнышком над глазом, — и приговор: смерть. За кольцо. За миниатюру. За платье. В Англии XVIII века это никого не удивляло: за кражу в лавке вешали, за кражу в доме вешали, и виселицы на перекрёстках были такой же частью пейзажа, как и фонари. И всё-таки представить себе эту сцену страшно.

Но тут в дело вмешивается человек, от которого этого, пожалуй, ждать было не нужно, — Каролина Вернон. Фрейлина королевы. Та самая, у которой Сара служила, та самая, чьё доверие она обманула. По преданию, Каролина прониклась к бойкой служанке — и заступилась за неё. Что это было: жалость? Сочувствие? Впечатление, произведённое Сарой на допросе? Не знаем. Знаем только результат.

Казнь заменили ссылкой.

Ссылкой в американские колонии.

В июле 1771 года Сару Уилсон погрузили на тюремный корабль и отправили через океан.

Здесь я хочу на секунду остановиться и сказать то, что должен сказать.

Всё это — кража драгоценностей у королевы, пересчёт сокровищ, вторая попытка, вмешательство Каролины Вернон, замена приговора — всё это дошло до нас в пересказе. В газетном пересказе. В нескольких версиях, которые перепечатывали друг у друга, с добавлениями, с вариациями, с новыми подробностями, которых в предыдущем пересказе не было. А судебных протоколов — тех самых, что могли бы подтвердить или опровергнуть всю эту историю, — не сохранилось. Или не существовало. Историки, которые потратили на Сару Уилсон немало времени и сил, искали — и не нашли. Нет в архивах доказательств того, что она вообще крала что-то у королевы.

Так что, возможно, ничего этого не было.

Возможно, драгоценностей она не крала. Возможно, служила не у Каролины Вернон, а где-то в другом месте. Возможно, смертный приговор ей никто не выносил, а если и выносил — она не сидела в тюрьме, а если сидела — её не отправляли, а если отправляли — то не за то. Возможно, всё это Сара выдумала сама — и выдумала так убедительно, что сначала поверили её слушатели, потом — газетчики, а потом — и мы с вами, двести с лишним лет спустя, читая её биографию как увлекательный роман.

Вот в этом и заключается главная трудность и главное удовольствие всей истории Сары Уилсон. Мы не знаем, где кончается правда и начинается сказка. Причём — и это, кажется, самое важное — мы не знаем этого, потому что Сара так и задумала. Не только для тех, кто жил с ней в одно время. Для нас с вами.

Есть в этой истории ещё одна деталь, которая заставляет меня улыбаться каждый раз, когда я о ней думаю. Первое сообщение о том, что Сара Уилсон была горничной Каролины Вернон и украла драгоценности королевы, появилось в печати не в Лондоне — а в Нью-Йорке. 13 мая 1773 года, в газете New York Gazetteer.

Через два года после того, как её отправили за океан.

Значит, кто-то позаботился, чтобы эта история прозвучала именно там. Именно в Новой Англии. Именно в тот момент.

Кто бы это мог быть?

А может быть, всё проще. Может быть, это просто репортёр, до которого дошли слухи, и который не поленился ихю записать. Может быть — и с такой вероятностью тоже нужно считаться — журналист встретил молодую женщину, которая умела рассказывать про себя так, что любая газета готова была это напечатать.

Так или иначе, история была запущена. Она вышла в свет — перепечатанная в других газетах, подхваченная журналами, разошедшаяся по обе стороны Атлантики. Она ещё будет путешествовать, эта история. Её ещё будут пересказывать, дополнять, украшать. А сама Сара Уилсон ещё будет странствовать по миру — от кухни к дворцу, от дворца к тюрьме, из тюрьмы в ссылку, из ссылки в легенду.

На палубе тюремного корабля, идущего в Балтимор, стояла невысокая бледная женщина с отметиной над глазом. Впереди была Америка — та самая, где через два года её именем будут встречать на пороге лучших домов Вирджинии.

Она ещё об этом не знала. Но, надо думать, догадывалась.