Читать онлайн "Человек, чьё имя стало схемой"
Глава: "Глава 1. Мальчик из Луго, или Как прожечь двести долларов за две недели"

Начнём с имени. Потому что у человека по имени Чарльз Понци — а весь мир знает его именно так — на самом деле было имя длиною в поезд.
Карло Пьетро Джованни Гильермо Тебальдо Понци.
Попробуйте произнести это вслух, с итальянской интонацией, нараспев. Получается не человек, а целая фирма с филиалами. Или, того лучше, — семейство, где папа, мама, двоюродные дяди и пара дальних родственников из Милана по очереди решили дать младенцу по имени, а младенец младенцем не возражал. В этом длинном перечислении звучит что-то очень итальянское: не спеша, с чувством, с достоинством. Не «Карло», а «Карло Пьетро» — с отчеством на всякий случай, вдруг пригодится.
Пригодилось. Ох как пригодилось.
Когда Карло ступил на американский берег, от всей этой роскоши осталось три буквы и одно слово. Чарльз. Просто, по-деловому, без отчеств. «Мистер Понци». В этом коротком имени — ни перспективного Джованни, ни загадочного Гильермо, ни даже скромного Тебальдо — не осталось ни одной лишней буквы. Идеальная заготовка для визитки. Впрочем, как мы убедимся, с сокращением имени до «Чарльза» его операция по самоупрощению только началась. К финалу своей биографии он сократится так, что останется всего семьдесят пять долларов.
Но это будет потом. А пока — Луго.
Луго — это городок в итальянской провинции, на севере, где-то между Болоньей и Равенной. Место приятное, тёплое, с виноградниками вокруг и с той самой провинциальной тишиной, которая для одних — покой, а для других — ловушка. Если вы выросли в таком месте и вас тянет посмотреть мир, никто вас не остановит: мир в Луго, если честно, представлен довольно скупо. Церковь, рынок, площадь, сосед, который знает про вашу семью всё, включая то, чего вы сами не знаете, — и бескрайние небеса, по которым время от времени проплывают чужие судьбы.
3 марта 1882 года в этом городке родился мальчик.
Здесь начинается первая из десятка развилок, и я честно скажу, где источники расходятся. По одним сведениям, отец нашего героя был почтальоном. По другим — держал лавку. Между этими двумя профессиями, в сущности, не такая уж большая разница: обе означают человека, который ежедневно общается с чужим людом и знает, кому что пришло. Но для нас важно другое: что Чарльз всю жизнь прекрасно разбирался в почтовых делах. И когда через много лет на него снизошло то самое озарение, с которого начнётся его великая схема, — можете быть уверены, что сын почтальона (или лавочника) понял почтовую арифметику быстрее, чем все его образованные современники.
Мать, говорят, была дочерью представителя суда по гражданским и уголовным делам. Это тоже поэтично: наш герой, в конце своей недолгой блистательной карьеры, будет представать именно перед такими людьми. Только уже не в качестве дочери, а в качестве подследственного.
Семья была небогатой. То ли разорившейся, то ли никогда не поднимавшейся — тут тоже версии гуляют, как лодки в порту. Говорили даже, что к моменту рождения Чарльза Понци совсем обеднели. Говорили и обратное. Как всегда, с такими вещами нужно быть осторожным: где тонко, там рвётся; где биография знаменитого афериста, там — красивая история о бедности, из которой он так вдохновенно выбился.
Кому что кажется важным. Мне важно, что он был любимым ребёнком. Любимым — не в тёплом, домашнем смысле, а в том, о котором потом пишут биографы: мать возлагала большие надежды.
Этот человек — «мать возлагала большие надежды» — встречается в биографиях многих великих авантюристов. Мать Адель Шпицедер, которую вы вспомните позже, тоже возлагала надежды. Мать каждого второго финансового гения возлагает надежды. И это самая страшная штука на свете, куда страшнее тюрьмы: жить с чувством, что ты не просто сын, а надежда. Что у тебя впереди — что-то. Что ты должен стать — кем-то. Что твоя жизнь — не тебе принадлежит.
А мать послала его в престижную частную школу. Даже, быть может, не одну. В десять лет — что уже само по себе в ту эпоху говорило о людях небедных: не всякая итальянская семья может позволить себе отправить сына в частную школу. Значит, копили. Значит, берегли каждую лиру. Значит, отец-почтальон (или лавочник) и тётя — тут в источниках тоже упоминается тётя, — вложили в мальчика столько, сколько имели.
И мальчик их не подвёл. В каком-то смысле.
Он поступил в Римский университет — Ла Сапиенца, старейший в Европе, — и продержался там недолго. Рим его сожрал. Ну, или, если по-честному, он сожрал Рим — в том смысле, что разгульная студенческая жизнь сожрала и Рим, и деньги, и образование, оставив на выходе одного весёлого, общительного и совершенно бесполезного молодого человека. Про знаменитую Sapienza он потом вспоминал нечасто.
Вот чем хороши биографии авантюристов: в них редко встречается простая школьная история в стиле «учился хорошо». В них всё в стиле «учился, да не тому».
Вот он — молодой Понци, весь в римском воздухе, на студенческой пирушке, с чужими деньгами в кармане, с чужой надеждой на плечах. Чарльз, вероятно, тратил их с артистической лёгкостью — на вино, на друзей, на девушек, на всё то, о чём потом будет вспоминать с улыбкой и что будет ему сниться в тюремной камере. Не будем его осуждать: восемнадцатилетний мальчик, впервые в Риме, с кошельком, в который вложились все его родственники. Это уже не про мораль. Это про природу.
Но вот что важно — и я хочу это подчеркнуть. Когда деньги кончились, а кончились они, конечно, быстро, Чарльз сделал то, что в жизни каждого авантюриста случается впервые и что потом повторится ещё не раз: он не пошёл домой с повинной. Он не написал матери. Он не признался, что провалил всё, что ему было поручено.
Он взял и эмигрировал.
Это ключевое решение в его биографии, и, пожалуй, самое честное. Столько разговоров потом шло о его мошенничествах. А вот это, в самом начале, — чистый, ничем не замутнённый поступок человека, который не умеет признавать провалы. Человека, который скорее поедет в другую страну и начнёт всё заново, чем скажет матери «не получилось».
Это и была его настоящая профессия, кстати. Не финансовые схемы. Схемы он потом освоил. А вот это умение не оглядываться — оно было у него врождённое.
По совету дяди — тут в источниках появляется дядя, который, видимо, и купил билет на пароход, — Чарльз в 1903 году отбыл в США.
И вот здесь наступает момент, который в его биографии выделяется особой, почти литературной красотой.
Понци любил рассказывать эту историю так. «В кармане у меня было два с половиной доллара наличными, — говорил он, — и миллион долларов надежд. И эти надежды никогда меня не покидали».
Отлично сказано! Это же готовая строчка для мюзикла. Её надо вышить на подушке. Два с половиной доллара и миллион надежд — вот это называется cashflow!
Проблема была только в одном: он немножко слукавил.
Родственники — а точнее, скорее всего, всё тот же дядя — купили ему билет на пароход и вручили на дорогу двести долларов. Двести. По тем временам — это не «два с половиной». Это, скажем так, вполне приличные деньги для начала новой жизни. Двести долларов в 1903 году — это больше, чем иной итальянский крестьянин видел за всю свою жизнь. Двести долларов — это вам не «два с половиной и миллион надежд». Двести долларов — это уезжаешь-то ты, положим, и с мечтой, но за пазухой у тебя билет в приличное будущее.
И вот с этими двумя сотнями Чарльз сел на пароход.
А на пароходе, надо понимать, было скучно. Пароход шёл через Атлантику — две недели, если повезёт, больше, если не повезёт. Публика на пароходе была разношёрстная: эмигранты, коммерсанты, авантюристы, дамы, дети. Вокруг были люди, с которыми можно было разговориться, и разговоры эти, как вы понимаете, шли за стаканом.
Чарльз, судя по всему, был очень общительным человеком. Такие люди — душа общества. Они покупают выпивку соседям. Они рассказывают анекдоты. Они внушают всем, что жизнь прекрасна, что впереди — Америка, что мы все скоро разбогатеем. И они же, если верить биографам, проигрывают деньги в карты.
Потому что на пароходах, конечно, играли.
И вот пока пароход неторопливо тащился через Атлантику, Чарльз Понци — будущий великий мошенник, чьё имя станет нарицательным, — проматывал свои двести долларов. На выпивку. На азартные игры. На угощение случайных знакомых. На всё то, из чего складывается приятная дорога и из чего не складывается капитал.
К концу путешествия у него оставалось, вероятно, что-то из тех самых двух с половиной долларов. Символическая сумма. Достаточная, чтобы сойти на берег в Бостоне и обнаружить, что в кармане у тебя — ровно то, о чём ты потом будешь рассказывать журналистам как о своей исходной точке.
В этом и заключается вся прелесть биографии Понци. Не в том, что он обманывал других. В том, что он первым делом обманул сам себя — и потом всю жизнь эту первую ложь пересказывал красиво и складно. «Два с половиной доллара и миллион надежд». Очень хорошо. Только вот деньги, которыми его снабдили, он спустил ещё до того, как увидел статую Свободы.
Это, кстати, приём, который он пронесёт через всю жизнь. В любой его схеме вы найдёте две вещи: очень красивую историю — и очень неприятную арифметику, которая эту историю не подтверждает. Двести долларов против двух с половиной. Потом будет пятьдесят процентов за сорок пять дней против пустого счёта в банке. Всё одно и то же. Формула, найденная в юности, — и потом отлитая в бронзе.
Впрочем, не будем забегать вперёд. Пока молодой человек сошёл на бостонский берег.
Бостон 1903 года — это вам не Луго. Это город, где идёт дождь. Это город, где пахнет рыбой, смолой и углём. Это город, где пятьдесят тысяч итальянских эмигрантов живут в тесноте, работают на стройках, в порту, на фабриках, — и мечтают о том самом, о чём мечтал наш герой. Город, где уже много лет выходят газеты, где гремит трамвай и где людям со смекалкой всегда есть где приложить руки.
Чарльз начал с посудомойки.
В этом тоже есть что-то очень правильное, почти ритуальное. Прежде чем стать финансовым гением, человек должен был вымыть чью-то тарелку. Понци мыл тарелки, чистил овощи, подавал кофе. Он работал в ресторанах, где учился главному — разговорному английскому. Собственно, это и было его единственное настоящее образование: язык на слух, интонация на глаз, умение расположить к себе.
Но удерживаться на месте — нет, этого дара у него не было вовсе. Из ресторанов его увольняли. И не просто увольняли — а, по распространённой версии, увольняли за воровство и обман клиентов. То есть молодой человек не только не был аккуратен на рабочем месте, но и, скажем так, находил дополнительные источники дохода непосредственно в зале. Обсчитывал. Прикарманивал. Обманывал.
Как это по-человечески. Вчерашний студент, промотавший родительские деньги, стоит за стойкой в закусочной с фартуком, в котором не хватает пары долларов, и смотрит на американского клиента, который оставил ему чаевые. И прикидывает: а не проще ли взять чуть больше?
Это, я думаю, было его первое настоящее образование в области финансов. Отними чуть больше у того, кто сам не заметит, — и в кармане заведётся лишний доллар. Только вот в ресторане это называется воровством и приводит к увольнению. А через семнадцать лет ровно то же самое — я имею в виду «отними чуть больше у того, кто сам не заметит», — будет называться арбитражной операцией с международными почтовыми купонами. И уже никто не станет увольнять.
Я, честно говоря, не уверен, что история с обсчётом клиентов — правда. Источники пересказывают её с удовольствием, но точных документов, как всегда, нет. Но мне она кажется психологически убедительной. Люди, которые всю жизнь строят пирамиды, обычно начинают с малого: с чаевых, с чужого кошелька, с забытой сдачи. Пирамида — это ведь та же самая забытая сдача, только на уровне страны.
Впрочем, жизнь в Бостоне его не устраивала. Начались переезды. Были, вероятно, и другие города, и другие работы. Молодой иммигрант, у которого в кармане не густо, а в душе — та самая надежда, которую он так красиво описал: бесконечное, изматывающее, но и бесконечно увлекательное движение вперёд. До тех пор, пока не перестаёшь понимать, куда именно ты движешься.
И ведь он двигался. В этом и была его сила. Даже тогда, в самом начале, без всякой схемы, без всяких пятидесяти процентов за сорок пять дней, без всяких миллионов, — он продолжал двигаться. Многие люди на его месте, промотав деньги, провалив образование, потеряв работу за воровство, сели бы на пароход обратно в Луго и тихо устроились бы где-нибудь в лавке отца. Тихо, мирно, без истории. И никакой пирамиды Понци бы не было. Никакого имени, которое станет нарицательным. Никакой «схемы Понци» — а была бы просто «схема Заросси» или там «схема Миллера».
Но в том-то и штука, что Чарльз Понци не умел возвращаться. И это, если вдуматься, его главный талант. Всё остальное — способности к языку, обаяние, смекалка, даже почтовая арифметика — вторично.
Человек, который умеет не возвращаться, — это очень опасный человек. И очень несчастный. Потому что в конце пути, когда возвращаться уже некуда, у него не остаётся ничего, кроме той самой надежды, которая его вела. А надежда, как известно, штука неконвертируемая.
Но об этом — позже.
В следующей главе Чарльз Понци отправляется в Канаду — и там, в кабинете одного не слишком щепетильного банкира, впервые увидит своими глазами то, что сделает его знаменитым. Схему, которая ещё не носит его имени, которую ещё называют «ограбь Петра, чтобы заплатить Павлу», — и о которой он подумает ровно то, что подумал бы на его месте любой нормальный человек.
«А почему бы и нет?»
ЛитСовет
Только что