
У «Победы» была дочь. Только не спрашивайте, кто её мать и кто отец — на заводах такие вещи объясняют долго, чертежами и цифрами, а сказка этого не любит. Скажем просто: когда «Победа» состарилась, а это случилось куда раньше, чем ей хотелось, в цехах Горького поняли — пора растить смену.
Сначала, правда, никто не знал, какой она вырастет. В конце сорок восьмого, едва у «Победы» начались первые хвори — швы не держали, двери капризничали, — к делу попробовали позвать чужих докторов из Москвы. Один московский институт, умный и самоуверенный, взялся перерисовать старую машину и сделать из неё ладную. Два опыта получились, на них и всё кончилось: слишком далеко от завода пробовали лечить, а сердце автомобиля всё-таки живёт в цеху, среди опилок и гудков.
Потом на ГАЗе решили: нечего латать, надо новое. И принялись уменьшать огромный ЗИМ, чтобы вышла не то Малая Победа, не то ЗИМ в детстве. Тоже не срослось. А тут ещё пошли тревожные времена: главного конструктора, того самого, что придумал и «Победу», и ЗИМ, и грузовик ГАЗ-51, отставили от дел по бумажке одного недоброго клерка. Пришли другие люди. Проект передавали из рук в руки, как тяжёлый чемодан, и он всё не хотел становиться машиной.
Только к середине пятьдесят третьего в цехах наконец родилась ясная мысль: будет она не реставрацией старой королевы, а совсем новой. Чуть больше «Победы» по размеру — и при этом просторнее внутри. Сильнее — и при этом скромнее в еде. Ей обещали печку, радиоприёмник, подвесные педали и даже, не поверите, автоматическую коробку передач. Всё это — простому человеку, для которого машина была не средством, а мечтой в гараже.
И надо же такому случиться: пока чертили, пока спорили, в мире тоже не спали. Тогдашние дизайнеры за океаном рисовали длинные, низкие, чуть высокомерные машины — такие, что на них смотреть приятно, а ездить как будто необязательно. И на Горьковском автозаводе выписали пару таких иностранок — не любоваться, а, как сказали, «изучать коробку передач». Но вы ведь понимаете, что значит привезти в цех красивую чужестранку и велеть смотреть только на руль.
Смотреть смотрели. Но и запоминали. Из этих запоминаний и собрали то, чего ещё не было: не копию, не перевод, — а собственный характер. Художник по имени Лев Еремеев, человек с руками скульптора и терпением чертёжника, нарисовал её так, что и сейчас глаза не отведёшь: передние крылья взлетели, задние колёсные дуги мягко легли в поясную линию, багажник короткий, как у девушки, что умеет красиво присесть, и вся она короче заморских соперниц, потому что лишнего не любила.
Был и другой художник, англичанин с фамилией Уильямс, осевший в СССР ещё с испанских времён. Этот предложил корму с покатой спиной — фастбэк, по-нашему, — смелую, будто оглянувшуюся в будущее. Хороша была та корма. Но выиграла другая — спокойная, ровная, с достоинством. Сказки любят смелых, жизнь — надёжных.
А потом настал день смотрин, и на них случилось то, что случается только в кино — и в сказках. Приехали в Кремль. И один маршал, человек с характером, о котором в народе говорили без улыбки, посмотрел на её передок и нахмурился: «Слишком злая». С маршалом спорить не стали. И Лев Еремеев, за две недели, ночами, не отходя от листа, перерисовал решётку — да так, что посреди неё загорелась звезда. Пятиконечная. Добро. Кто знает, может, маршалу эта звезда просто польстила, а может, и правда — стала понятнее, роднее.
Так и появилась она. Ещё без имени, но уже с характером: королевна, каких на нашем конвейере ещё не бывало. Ей предстояло стать мечтой инженера, таксиста, мальчишки в пионерском галстуке и чеховского героя, что ездит на ней в булочную. Но это будет потом.
А пока — она просто стоит в цеху. Глянцевая, свежая, ждёт своего часа. И на капоте у неё пока пусто.
Совсем пусто. Потому что самое главное — впереди.