Читать онлайн "Красный Хлестаков"
Глава: "Глава 1. Россия раскололась надвое, или Куда податься порядочному самозванцу"

Семнадцатый год случился внезапно. Как всегда, впрочем.
Люди, проснувшиеся в январе подданными его императорского величества, к декабрю обнаружили себя гражданами неведомой республики, в которой никто толком не знал, кто теперь главный, чем платят и по каким бумагам жить. Одни обрадовались. Другие приуныли. А третьи — и таких, надо сказать, оказалось немало — почесали в затылке и подумали: а ведь это, господа, возможность.
Возможность, между нами, была двоякая. Потому что Россия не просто изменилась. Россия раскололась. Одна её половина осталась дома, на пепелище привычного уклада, и училась жить по новым правилам. Другая — уехала. В Париж, в Берлин, в Харбин, в Константинополь, куда угодно, лишь бы подальше от товарищей с наганами.
И вот что интересно. Криминальный мир — а он, как известно, самый чуткий барометр эпохи — раскололся ровно по той же линии.
Одни жулики остались и принялись осваивать советскую азбуку: кожаные куртки, мандаты, печати, слова «пленум» и «поставить на вид». Другие подались в эмиграцию и там вспомнили всё, что знали о бархате, титулах и княжеских манерах.
Но и у тех, и у других в арсенале обнаружилась одна и та же старая, как мир, и вечно новая штука. Личина. Маска. Роль.
По-научному это называется самозванство.
Надо сразу сказать: самозванство в России — не какая-нибудь там завозная мода. Это, можно сказать, наша национальная традиция, сравнимая по древности с блинами и смутным временем, которое, кстати, от самозванцев и пошло.
Стоило в стране случиться беде — и на горизонте немедленно появлялся кто-нибудь, объявлявший себя то чудом спасшимся царевичем, то покойным государем, то сыном государя. Лжедмитрии — раз, два, а потом и третий. Емельян Пугачёв, назвавшийся Петром III и устроивший из этого целую войну. Лжеалексеи — якобы сыновья Петра Великого. И даже Лжеиваны — «выжившие» Иван VI, которого, если кто помнит историю, убили ещё в 1764 году, но кого это когда останавливало.
То есть русский человек испокон веку относился к титулу с мистическим трепетом. Скажи ему «князь» — и он подтянется. Скажи «государь» — и он шапку снимет. А скажи «я, собственно, и есть государь» — и он уже несёт тебе хлеб-соль и последнюю рубаху.
Этим и пользовались. Веками.
К началу двадцатого века тип самозванца никуда не делся — он просто надел сюртук от лучшего портного и выучился говорить с достоинством.
Александр Куприн, писатель, знавший русскую жизнь не понаслышке и умевший разглядеть в ней главное, описал этот типаж ещё до революции — и описал так, что хоть сейчас вешай портрет в рамке:
«Он одевается у самых шикарных портных, […] носит громкий (и, конечно, вымышленный) титул. […] нередко отличается изящными манерами. Его проделки с ювелирами и банкирскими конторами часто носят на себе печать почти гениальной изобретательности, соединённой с удивительным знанием человеческих слабостей. Ему приходится брать на себя самые разнообразные роли, начиная от посыльного и кончая губернатором, и он исполняет их с искусством, которому позавидовал бы любой первоклассный актёр».
Прочитайте последнюю фразу ещё раз. «С искусством, которому позавидовал бы любой первоклассный актёр».
Вот вам и ключ ко всей нашей истории. Русский самозванец — это не вор. Это артист. Вор крадёт кошелёк. Артист крадёт роль, зал и аплодисменты, а кошелёк прилагается как гонорар.
И вот что самое обидное для правоохранительной системы: публика-то — восхищалась.
Теперь представьте, что случилось с этим артистом, когда в стране сменился весь театр. Декорации — в щепки. Афиши сорваны. Прежние роли — «князь», «граф», «его превосходительство» — больше не котируются, а то и вовсе опасны: скажешь такое в 1920-м на улице, и до вечера не доживёшь.
Что делает артист, когда зал сменился?
Он переучивает текст.
И вот на советской сцене появляется новый герой. Вместо титула у него — должность. Вместо княжеской грамоты — мандат. Вместо герба на дверях — красная звезда на кожанке и табличка «Наркомат». Он уже не говорит «je vous en prie». Он говорит «товарищ» и «по партийной линии». Он не разбирается в генеалогии Рюриковичей — он разбирается в структуре наркоматов и знает, к какому окошку идти за печатью.
Потому что в Советской России титул «комиссар» стал звучать для доверчивого человека не хуже, чем когда-то «князь». Даже, пожалуй, получше: князь в 1920-м мог и пострадать, а комиссар — мог посадить.
Менялись слова. Магия звания — оставалась.
А тем временем за границей, в Париже и Берлине, в эмигрантских кружках и русских ресторанах с самоварами и балалайками, сложился второй, зеркальный мир. Мир утраченных состояний и потерянной иерархии.
Представьте себе кафе на парижской улице, за столиком сидит старик с орденом на шёлковой ленте и рассказывает, что он, дескать, происходит оттого самого рода, и имение у него было под Смоленском, и бриллианты жены сейчас в одном надёжном сейфе в Константинополе, а на днях должны прийти из России друзья с фамильными драгоценностями, спрятанными от большевиков. Выслушают. Поклонится ему сосед. А через неделю у соседа пропадёт бумажник — и старик исчезнет. Вместе с сейфом в Константинополе, кстати, тоже. Потому что сейфа не было никогда.
Мир эмиграции жил ностальгией. А где ностальгия, там и вера в титул, в графское достоинство, в «настоящего» русского человека, сохранившего честь среди пепла. И где вера — там жулик. Радостно, с поклоном и грассирующим «р», протягивающий руку за вашим кошельком.
Вот только в эмиграции он играл не комиссара, а князя. Ровно наоборот. Потому что там был спрос на князей.
И вот здесь мы подходим к главному.
История, которую я хочу вам рассказать в этой новелле, — не про одного конкретного человека. Их было много: красных Хлестаковых, белых Голицыных, профессоров без дипломов, комиссаров без мандатов, князей без родословных. Одни кончали тюрьмой, другие — богатством, третьи — тихим, но вполне уютным забвением где-нибудь в провинции.
Но есть среди них один, которого я выбрал стержнем всего рассказа. Потому что он — идеальный портрет эпохи. Кавказец, приехавший в Москву в начале двадцатых, назвавшийся героем Гражданской войны и 27-м бакинским комиссаром. Человек, которому прощали всё, пока он был нужен. И который к 1935 году дослужился до директора московского отделения «Интуриста».
Его звали Сергей Месхи.
Ставил ли он себе целью карьеру, когда впервые надевал на себя чужую биографию? Или всё вышло само — по-русски, по-хлестаковски: сначала соврал, потом удивился, потом вошёл во вкус, потом стал директором? Мы, положа руку на сердце, никогда не узнаем.
Но вот что мы знаем точно: если бы Николай Васильевич Гоголь жил в двадцатые годы двадцатого века и заглянул в приёмную какого-нибудь наркомата, он бы нашёл там готового персонажа. В сапогах, с портфелем, с мандатом и с совершенно честными глазами.
«Ко мне едет ревизор? — спросил бы нарком. — Помилуйте, я сам ревизор».
ЛитСовет
Только что