Читать онлайн "Мужичок с ноготок"

Из цикла "Килковы сказы, или Божья деревенька у чёрта за пазухой".

Так и томился бесёнок в жаркой печи, покуда Андрей над ним волю свою показывал. Ладан его донимал, до нутра пробирал, а выхода нет — хоть волком вой.

Андрей-то у топки стоит, выжидает, да створку чугунную отворять не торопится. Дал бесу в жару ещё попотеть маленько, чует — палёным потянуло. Тут-то он и приоткрыл дверцу - не настежь, а самую малость, щёлку небольшую оставил. И котомку холщовую, что Захар ему подал, к той щёлке и приладил.

Котомка та была не абы какая, не из простого рядна сшитая, а особенная, матерью дадена. Она, вишь, её сама скроила, да не просто иглой скропала - заговорённой строчкой прошивала, узорами обережными. Вдоль по швам, слышь-ко, не простые нитки идут, а словно знаки какие неведомые выведены. На самом донышке, в потайном уголке, серебряное колечко приторочено. А на нём, вдоль по окружности, наговоры старинными письменами высечены и силу они имели немалую. Потому как серебро против нечисти - самый первый воитель. Оно всякую нечистую силу крепче калёного железа держит.

Чёртёнок-то наш, в печи совсем притомился, видит — дверца приоткрылась, свежим воздухом потянуло. Да на радостях и сиганул из печи, думая, что на волю вырвался. Ан не тут-то было! Прямиком в котомку и угодил, ровно мышь в мышеловку.

Андрей-то не зевал: сразу руку в мешок сунул, нащупал хвост вёрткий, и к тому серебряному колечку привязал накрепко. Да не простым узлом — особенным. Бесёнок дёргался, брыкался, выскочить пытался, да куда там. Из такой штуковины волшебной, что человеком знающим сделана, заговорами крепкими сдобрена, да серебром усилена, уж не вырваться нечистому духу. С той поры и стал бесёнок невольным слугою того, кто хозяином котомки объявится.

Справился Андрей с делом, подаёт котомку Захару, а сам наказывает:

— На-ко вот, Захар Игнатьич, бери котомку сокровенную да береги пуще глазу. Тот, кто в ней сидит, отныне тебе служить будет. Сперва над тобою глумился, так пусть теперь вину искупает.

Взял Захар чёртову котомку, а самому и неведомо, с какого боку к ней подступиться. Андрей это приметил, усмехнулся в усы, да и продолжил наставление:

— Ты не робей. Ежели чего надобно по хозяйству али по делу житейскому — скажи слова заветные: «Мужичок-с-ноготок, пособи на разок». И проси, чего требуется — всё исполнит. Только знай меру! Не зарься на лишнее, не требуй того, чего не положено. И помни главное: благодарить его ни в коем разе нельзя! Поблагодаришь — свободу ему дарёную дашь, он тут же и улетучится!

Захар котомку за пазуху спрятал, Андрею поклон низкий отвесил. Думает: пущай полежит до поры до времени, покуда не уразумею, что к чему. Да вскорости осмелел, пригляделся и стал потихоньку, исподволь ею пользоваться. Шепнёт, бывало, у порога: «Мужичок-с-ноготок, подмети двор» — а утром глядь: двор чистый, будто языком вылизан. «Дров наколоти» — к полудню поленница аккуратная лежит. И сена натаскает и забор подправит и сети залатает — всё тихо, споро, будто само собой делается. Мужичок-то незримо работал, только шуршит слегка, а кто шуршит - и не видать.

Раз сидят у захаровых ворот Фёдор, Еремей да Кузьма, про рыбалку пересуд ведут. В вечор уж дело было, гости домой засобирались, а Захар и говорит, ровно невзначай:

— А не желаете ли, братцы, табачком побаловать? Он у меня нонче особенный.

— Это ж завсегда кстати, - отвечали приятели.

— Вот, глядите, какое диво у меня есть.

Вынул он сумку холщовую, положил на лавку, наклонился к ней и шепнул этак негромко:

— Мужичок-с-ноготок, насыпь-ка табачок.

Тут же из сумы кисет отборной махорки вынырнул. Гости подивились, табачку отведали — на диво хорош. Ну и остались посудачить о том, о сём, да папироской подымить. По нраву такой приём приятелям пришёлся, что с той поры стали они к Захару почасту заглядывать — дармовым табачком угощаться.

Шёл как-то раз Василий Романошкин, нос повеся. На ту пору его по другому-то и не называли. Это нонче его Криворылком кличут, оттого что лицо ему на сторону своротило с большого перепою. О том, как это приключилось, дальше сказ и поведется.

Надо сказать, Василий по деревне нашей первым пропойцей слыл, за бутылку чёрту душу продаст. Бывало, что с собой было — всё пропьёт, что дома плохо лежит — про то не спрашивай.

Вот идёт он этак-то, носом клюёт, и учуял — дымком потянуло. Подошёл поближе:

— Закурить, братцы, не найдётся?

Захар, недолго думая, к котомке:

— Мужичок-с-ноготок, насыпь гостю табачок.

Глядь, полный кисет на лавке появился. Василий, дивясь, взял, понюхал, глаза запоблёскивали:

— Что за диковина такая? – изумился он.

- Знамо штука не простая, хоть и с виду обыкновенная сумка, - важничал Захар. - Коль деда моего знавал, он и не такое мог кудесить. Вот и мне кой-чего от него перепало, – лукавил Захар.

Василий курит да нахваливать не устаёт:

- Знатный табачок, такой только по праздникам дорогим гостям…

Приятели Захаровы поддакивать не ленятся. А Захару-то лесть по сердцу. Тут Романошкин его и спрашивает:

- А твой мужичок только табаком промышляет?

— Да он много чего может, — хвастал Захар.

— Дозволь попробовать, — взмолился Василий, а сам с котомки глаз не спускает.

— Не знаю, послушает ли, — вымолвил Захар, но протянул-таки ему заветну сумку.

— А чего говорить-то?

— Скажи: «Мужичок-с-ноготок» — да проси, чего хошь.

Положил Василий котомку пред собой, да и выпалил:

— Мужичок-с-ноготок, налей на посошок!

Тут сумка раскрылась, и из неё полная рюмка выдвинулась, да так и замерла рядом. У всех дух захватило. Василий дрожащей рукой стопку взял, разом выпил, губы обтер, да на место поставил.

- Хороша, братцы, ей-богу, хороша! - воскликнул Василий.

И, недолго думая, опять над котомкой склонился:

— Мужичок-с-ноготок, налей на посошок!

Рюмка в сумку нырнула, и тут же полная явилась.

— А… а закусить? К сухому-то не хорошо, - добавил Василий.

На рюмке тут же ломоть ржаного с салом душистым вырос. Тут уж все загалдели разом. Восторгу мужиков не было пределу. И пошло, и поехало. До поздней ночи не утихали.

На другой день Василий, чуть глаза продравши, уж у ворот Захаровых маячит:

— Ну что, Захарушка, не достанешь котомочку, гостя не уважишь?

— Знаю я тебя, Василий, шибко ты горазд за во́рот закладывать.

— Одну лишь рюмочку, умоляю, с похмелья оправиться.

Сжалился Захар, выполнил просьбу. Но тот без угомону давай ещё упрашивать. Осерчал Захар, вспомнил он Андреев наказ: «Смотри, меру знай!»:

— Иди, Василий, от греха! Не для пьянства котомка дадена.

Прогнал его, а сам себе думает: «Ишь, нахлебник объявился».

Задумал тогда Романошкин худое — котомку выкрасть. Подстерёг, когда Захар с приятелями на реку подались сети проверять. Близ дома залёг в бурьяне под забором, лежит — крапивой жжётся, а терпит: охота пуще неволи. Дождался, покуда Захарова баба в огород отлучилась. Из западёнки своей выскочил, через плетень перемахнул, к двери задами пробрался — и шмыг в избу.

В горницу вошёл, огляделся — темновато, ставни прикрыты, а в углах и вовсе сумрак. Думает: "Где ж искать, котомку-то? Небось Захар крепко её схоронил". По сундукам шарить боязно — зашумят, по полкам лазить — баба заприметит, не ровен час, воротится.

Да тут на ум пытливый ясное пришло. Хлопнул себя Василий по лбу: "Экая я простота! Чего ж я гадаю, коли у самого ключик в кармане!" Набрал он духу, да и вымолвил вслух:

— Мужичок-с-ноготок, подай голосок!

И вдруг, из подполья — шорох, а потом и писк тоненький, будто мышонок завёлся. Василий к подполью метнулся, половик стянул, дверцу приподнял и вот она на ступеньке, тёмненькая, неприметная лежит. Сама шевелится, будто изнутри кто-то ворочается, наружу просится.

Обрадовался наш скрадчик, схватил котомку, к груди прижал и — бегом из избы, только пятки засверкали. Прибежал в свою лачугу, заложился на засов крепко-накрепко и давай пробу пытать - рюмку за рюмкой заглатывать. День хлещет, другой захлебывает, на третий уж и не чует ничего, а всё меры не знает.

На четвёртый день очнулся, лежит на лавке, ровно куль с овсом, а у самого аж скулы свело от сухоты. Во рту язык - будто подошва старая. Выполз во двор, еле ноги волочит, к кадке с водицей приковылял — напиться, значит. Над водой склонился, глянул, да как отшатнется! Зенки свои трёт - не верит: пялится на него из студеной воды харя непотребная, вся на сторону перекошенная, лешего страшнее.

Спервоначала обомлел Василий, а потом рукой махнул: «Фу-ты, ну-ты, привидится же такая пакость спросонья!» Решил, будто сон это дурной, морок один. Чтоб ту жуть поскорей запамятовать да с души скинуть, бросился он опрометью назад в избу и сызнова за зелье проклятое ухватился. И еще три дня и три ночи, дым коромыслом стоял, покуда вовсе без памяти не свалился.

Очнулся он по утру на сеновале, лежит, ворохнуться боится, потому как чует — неладно в ём что-то. Да то не похмелье, нечто иное - будто жила какая внутри перевернулась и не на место встала. На карачки поднявшись, выполз он на свет божий и к лохани с водой направился. Глянул в воду — и обмер: зрит на него оттудова рожа родная, знакомая, да будто наперекосяк вся съехала. Пытался улыбнуться — а рот в ответ лишь щерится, хотел рукой махнуть — нога сама задралась, ногой дёрнуть удумал – рука трясётся. Тут и осенило его, что хмельное зелье не просто душу ему перекрутило, а самого человека, почитай, наизнанку вывернуло.

И с той поры заведено стало: как Василий в запой ударится, так с ним та же оказия приключается. Будто всё шиворот-навыворот в ём делается. Дружки-подельники, такие диковинки углядев, сперва решили будто он кривляется да над ними потешается. А после понявши, что тут не кривлянье, а сущее наказание, смекнули: стало быть, наука ему за жадность непомерную да за пьянство безобразное. И отныне пошла молва людская про него, дескать, человек-вывертень.

Напужался Василий до смерти, зарок себе дал крепкий: отныне за рюмку не браться и в мыслях не зариться! И ведь молодцом себя показал, слово мужицкое твёрже кремня сталось. Цельных два дня, почитай, продержался, ни капли в рот не брал.

Да где ж тут устоишь, коли котомка заветная без делу перед глазами мается? А ведь любое хотенье сей миг исполнить может. Но известно — одному-то и каша не впрок. Тоскует душа, с кем праздник-то делить? А пуще всего ему хотелось дружкам закадычным нос утереть, диковинкой своей похвалиться.

Обрядился он, значит, в сапоги да кафтан зелёный и потопал с чёртовой котомкой прямым ходом в кабак. По дороге всяк, кто ни попадётся, глянув на него креститься начинает, а кто и вовсе, улепётывать норовит.

Вот и Балдейка – родное пристанище, стоит себе, оконцами подмигивает, так и манит, ровно отчий дом для блудного сына. Василий наш подходит, дверь ногой отпирает, да в горницу шагает - ровно сам государь пожаловал. Народ, завидя такую фигуру, так и шарахнулся кто куда. Думают: «Кто таков? Что за чудо-юдо? Никак само Лихо из лесу пожаловало да люд честной стращает?» Рожу-то его сперва не признали, перекосило-то знатно.

Обидно Василию сделалось: что дружки-приятели его сторонятся да схорониться норовят, ровно от чумного? Он к ним придвигается, а они от него. Он шаг — они два.

- Эй, народ кабацкий, чего испужалися? – запричитал он. - Аль своих не признаёте? Это ж я, Василий, дружок ваш, сображник!

Тут все глаза протёрли, пригляделись — да вроде он. Обступили его со всех сторон, диву даются, головами качают:

- Ты ли это, Василий? Что-то не признать тебя ноне.

- Который день тебя не видать. Мы уж думали ты сгинул.

- Сдаётся мне, - схохмил кто-то. – Ты с медведем рюмку делил, да он тебе на рожу сел. Эко тебя скособенило, братец! Теперича тебе не Василием зваться, а Криворылком.

И давай тут забулдыги над ним потешаться, на рожу кривую глядючи, пальцами тыкать, да животы надрывать. Тут же к нему новое прозванье-то и пристало — Криворылко.

Но Василий на то не в обиде. Пенять не на кого, почитай, сам виноват. Да не по той поре печаль-то копить. Ведь за другим он, дескать, пожаловал. Невтерпёж ему было котомкой щегольнуть, да сброд местный подивить.

Вот давай он пред ними хвастать, всех без разбору задарма угощать. Выставит заветну сумку на стол, да бубнит в неё: «Мужичок-с-ноготок, налей-ка нам на посошок!» — и пошла писать губерния, ровно пожар по сухому лесу. Вина-то хоть залейся, и всё задаром! Тут же полюбил его народ кабацкий. И стал Василий меж них первым человеком.

Так и пошло день за днём. Веселье без конца, без краю, хмель да смех. Только вскоре примечать стали, что не всё тут ладно. Ежели кому хмельное в голову ударит сильно, да глянет он в ту пору, как стопка из котомки является, — начинает чертовщина мерещиться. Будто высовывается из сумки лапа косматая, да так шваркнет рюмкой о стол, что рядом посуда опрокидывается. А иному почудится — будто красный глазок в темноте сумки мигнёт, словно подсматривает.

С той поры народ к ней опаску заимел. А некоторые Криворылко и вовсе стороной обходить стали. Видно, не для пьяного разгула такой дар был положен. Остались близ Василия лишь такие же добрые кабацкие затычки, как и он сам.

Вскорости про Криворылкову диковину по всей деревне прознали. Дошёл слушок и до Андрея - Кондратьевны сына. Надумал тогда Андрей самолично в кабак сходить, да углядеть, что и как там твориться.

Пришёл, ещё не вечер был. Народу в кабаке - по малости, но гуляки уже в сборе. Сидят шумной кучкой, уже изрядно подвыпивши, да всё пересуд ведут: сумел ли кто хоть глазком пресечь того самого мужичка из котомки.

- Видать, он дотоль махонький, что и не углядеть, - гуторил один.

Другой заверял, будто уж который раз его примечал. Тот, якобы, не больше ногтя, сам в сюртучке да лапотках, просто шустрый больно - трудно пьяному глазу за ним поспеть, оттого и не видать.

Третий толмил:

- Да не в сюртучке, в рубахе он, бечёвкой подпоясанный, и шапчонка набекрень...

Андрей присел недалече, да слушает их пьяные речи. Тут повернулся этак неторопко, да и спрашивает:

- О чём братцы толк ведёте?

Обернулись все разом, глядь – а это Андрей – Кондратьевны сын. Его по деревне-то все знали и чем промышляет тоже вестимо, оттого и уважение к нему было особое. Подвинулись они, мол, ежели не побрезгуете скромной компанией, то милости просим.

- Чья такая диковинка? – молвит он прищурясь.

А Криворылко ему отвечает:

- Ведаем, Андрюша, в чём твой промысел, да и мы не лыком шиты, тоже кой-чего в волшбе понимаем. Не бояре, чай, лаптем щи хлебаем. Вот погляди, какие чудеса затеваем.

Погладил он котомку, склонился, прошептал слова заветные, и выставилась на стол рюмка полная, ровно сама собой налилась.

— Ух, ты! — вырвалось у Андрея.

А Василий этак махнул небрежно, да нос задрал:

- Так-то вот! Чего ни пожелай, всё могу.

Хмыкнул Андрей, усы пригладил:

- И как же ты таку добру штуку пользуешь?

— Да мы с ей... то одно сладим, то другое... - замялся тут Василий, понявши, что ничего путного с той котомкой-то и не содеял.

Андрей глядит на него усмехается, а тот зенки потупил, да чего насказать и не знает — ровно малый ребёнок перед строгим батькой.

— Вот… товарищей завсегда накормлю, да и крепким угощу, ежели кто просит, - оправдывался Криворылко. – А ни на что иное мужичок-с-ноготок и не сподобится. Непутёвый он какой-то, - осерчал тут Василий. - Хоть бы раз пред честной братией объявился. Сидит себе и на глаз не кажется, ровно сыч в дупле.

- Дело-то нехитрое, - поучал Андрей. – Наклонись да молви ласково: «Мужичок-с-ноготок, покажись на глазок!» — он и явится.

Склонился Василий и сказанул, как Андрей велел. Тут же высунулась из котомки лапа мохнатая, показала всем смачный кукиш, да обратно сгинула. Вот все и оторопели.

— Это чего ж такое будет? — подивился Василий, почесав затылок.

— Видать, осерчал мужичок-то, — цокнул Андрей и головой покачал. — А вы его, братцы, добрым словом –то потчевали, благодарить не забывали?

— А разве ж его благодарить полагается? — пожали плечами собутыльники, переглянувшись меж собой.

- Неужто бы вам по нраву пришлось, — наставлял Андрей, - кабы кто вашим трудом кормился-поился, а в ответ ни слова доброго? Стыдно мужики, ей-богу. Да и мне с такой братией не по нутру беседы вести. Уж не обессудьте.

Встал он и вон из кабака направился. Потупились мужички, зенками друг на дружку пялятся, чего сказать не знают, ровно языки проглотили. Тут Василий встрепенулся, ладонью по столу хлопнул:

— Это, братцы, справедливо. Сколько мужичок нас чествует, ни разу тёплого слова не слыхивал. Вот и насупился. Чего гляди угождать перестанет, а то и вовсе уйдет — ищи-свищи тогда.

От таких речей, тревожно всем сделалось. Уж привыкши стали к дармовым-то харчам да выпивке.

- Ты, прости нас, кормилец родный! - запричитал Криворылко над котомкой, за сердце держась. - Без тебя-то нам, благодетель, хоть пропадай!

Набрался он храбрости, да сызнова вымолвил как Андрей наставлял:

- Мужичок-с-ноготок, покажись на глазок.

Опять-таки вылезла из котомки лапа мохнатая. А Василий-то на сей раз не сплоховал - хватанул обеими руками лапу и затряс ею да с причитаньями:

- Благодарствуй, мужичок-с-ноготок, за все твои потуги, за хлеб-соль и за прочее угощенье! Благодарствуй, хлопец закадычный!

И тут словно гром среди ясного неба грянул. Котомка на столе вздулась, затрещала по швам и лопнула ровно холстина гнилая. И вырвался из неё вихор не вихор, а будто дым чёрный с искрами, с воем, да свистом, аж уши заложило. Вкруг всё завертелось: скатерти сдернуло, бутылки со столов полетели, стекла зазвенели. Тёмная круговерть пошла по горнице, занавески с окон посрывало, раму в окошке вышибло — только треск стоял. Вихор тот в окно вынесся, раму вдребезги. И поминай как звали. А потом — тихо, пусто.

Все, кто в кабаке сидел, застыли будто каменные. Сидят не ворохнутся и невдомёк, чего приключилось-то. Вскорости оторопь отпустила, стали мал-помалу расходиться.

И лишь Василий, сидя на полу, к порванной котомке тыкается, нашёптывает: «Мужичок… ну, мужичок…» — а в ответ лишь ветер в разбитое окно гудит, пыль по полу гонит.