Не покидай меня, сынок

Наверное, было не самой лучшей идеей оставить маленького Митеньку с бабушкой. Хотя Евгения посчитала, что ей нужно побыть одной, чтобы решить, что же делать со своим будущем. Хотя его пока что не существовало, а было только прошлое, которое не давало покоя и душило, сажало в клетку и постепенно убивало. Что там можно было вообще понять, когда мозг лепетал одно, а чувства совсем другое. Сестра Аманда в очередной раз своим телефонным разговором погружала в новый негатив, вместо того, чтобы поддержать, приехать и обнять. Зачем повторять, что ничего не изменить, что пора обо всём забыть. Но не может она сейчас забыть...его, лежащего неподвижно на асфальте. Нет, его не сбила машина, он просто тяжело болел.

Её сынишка Прохор был слабеньким с самого рождения. Хоть после родов врачи и сказали, что он полностью здоров. Он прожил всего четыре года. Но до последнего у его матери была надежда, что его организм окрепнет, и мальчик дотянет до преклонного возраста. У любой матери есть такая тёплая и могущественная вера, и она действительно спасает их чад. Но только не в тех случаях, в которых вмешиваются высшие силы. Иногда детские тела действительно не жизнеспособны и отмирают постепенно. Это уже просто существование, которое просто мучительно и губительно. Такой малыш не даст спокойствия и радости ни себе, ни его родителям, отнимая львиную долю их внимания, заботы и даже здоровья.

***
Время шло быстро. Жене пришлось оставить свою работу после рождения Прохора. Он был очень беспокойным и непоседливым ребёнком. У них с Димой была небольшая разница всего два года. И поначалу старшему сыну было тяжело свыкнуться с тем, что в семье появился еще один ребёнок, которому уделялось даже больше внимания, чем ему. Ревность и даже детская ненависть то и дело проскальзывали в его поведении. Он постоянно ходил рядом с кроваткой малыша, иногда накрывал лицо его подушкой или одеялом, щипал за крохотные ручки. Но постепенно стал привыкать к новому члену семьи и даже полюбил его, стал разговаривать и помогать матери в уходе за братиком.

Но развитие после полугода замедлилось. Прохор должен был садиться, но не мог, даже переворачиваться у него выходило с трудом. Кулачки сжимал слабо и в руках ничего не мог держать. Пошёл только в три года, а слова начал говорить уже к четырём, и то невнятно. Куда только Евгения не водила его, в какие поликлиники и к разным врачам. Все говорили, что здоров ребёнок и развивается хоть и медленно, но по возрасту. Одно только материнское чутье подсказывало, что что-то в нём не то творится. Объяснить то он это не мог. А время шло. К четырем годам начались ухудшения состояния. Прохор большую часть времени проводил в кровати, редко вставал, часто плакал и капризничал. Показывал то на голову, то на живот. Доктора, которые приходили к Евгении, прописывали неправильные лекарства, советовали больше гулять на свежем воздухе, весна ведь была. Малыш был слаб, но симптомов какой-то смертельной болезни выявлено не было. Как будто какой-то злой дух в него вселился, или сглазил кто-то завистливый. Ребенок таял на глазах, и ничего с этим нельзя было поделать.

И не сосчитать, сколько бессонных ночей провела бедная мать над кроватью сына. Диме было шесть лет, но он был уже таким взрослым, потому что рос без отца. Только бабушка была помощницей, но и она страдала от многих болезней стариков, от подагры, давления.

В один тёплый и ясный весенний день, устав уже от недосыпов, головных болей и частого головокружения Евгения решила вывести Прохора на улицу на прогулку. Он долго плакал и сопротивлялся, его глаза уже отвыкли от солнечного света, потому что около трех месяцев он проводил только дома. Иногда играл в конструктор, смотрел мультики, но каким-то безразличным и грустным взглядом. Словно о чем-то важном задумывался и не испытывал особой радости от того, что творится вокруг. В его возрасте дети любознательны и игривы, жизнерадостны, а он словно уже не принадлежал этому миру. Его не интересовали машинки, куклы, раскраски, он с серьезным лицом рисовал какие-то странные и пугающие рисунки, в которых преобладали чёрные и темно-синие тона. Ураганы, дожди перемешивались с причудливыми фигурами на заднем фоне. Солнца не было вообще, одна непроглядная тьма и безысходность. Даже Митю пугали эти изображения, он пытался научить братика рисовать лучики, озера, голубые облака и птиц, зелёные деревья.

Мало, кто верит в существование душ и призраков, энергии негативной и позитивной, но Женя, купив по неопытности новую маленькую квартирку на окраине города, вовсе не догадывалась, какие тайны та хранит. Её продал мужчина средних лет, который говорил, что в ней жил его брат. Куда он делся потом, он не распространялся. Но на межкомнатных дверях оставалась дыра от удара кулака. В ванне виднелся след, похожий на след ногтей на стене. На кухне на стене висели обои желтоватого оттенка, в спальне голубые. Комнаты были светлыми, единственно, сама атмосфера стояла какая-то заунывная и навевала чувство одиночества и тоски. Евгения нашла свой дом по-своему привлекательным и уютным и решила поселиться здесь с детьми на долгое время, несмотря на уговоры матери поискать себе что-то другое.

Маленького Диму женщина пристроила в детский сад, а вот младший сын оказался вовсе не для него. Он был слишком слабым и болезненным. Сразу было понятно, что с ним будет очень трудно, и он заберёт силы и много свободного времени.

Проходило время, стали происходить странные и неприятные вещи. Квартира находилась на первом этаже дома, и часто под окнами ходил какой-то странный человек, больше напоминающий зверя. Он собирал окурки, которые выбрасывали с балкона или из окон жители дома, и иногда поглядывал в окна. Его взгляд был страшен, серо-зелёные глаза отливали злобой и яростью. О чём он думал, стоило только догадываться. С ним никто не общался, соседи старались обходить стороной. Но ко всем неприятностям добавилось то, что квартиру часто затапливал пожилой сосед со второго этажа, которого редко можно было увидеть трезвым. Ещё непонятно откуда стали бежать целые полчища тараканов. Они ползли по стенам и даже по потолку. Но это было полбеды. К тараканам присоединились клопы, которые выглядели как небольшие коричневый жуки. Они выползали по ночам и незаметно кусали Женю и детей, от их укусов оставались на коже розовые следы, как от укуса мошки.

Ко всему пришло то обстоятельство, что люди, которые жили рядом, были очень странными, они сплотились словно одно большое племя, в которое никто не хотел включать новичков. К тому же Евгения была по характеру мягким и отзывчивым человеком. Её добротой часто пользовались все, кому не лень. И мужчин выбирать не умела. Она родила малышей от разных парней. Отец Димы был младше её на семь лет. А вот отец Прохора старше на двадцать. И, видимо, его гены были не самыми лучшими. Он наградил малыша генетическими болезнями. Или дело было даже не в этом, а в этой проклятой квартире, в которой присутствовала чья-то неугомонная душа или прогнившая энергетика.

Дни проходили очень быстро в заботах и суете. А вот ночи завораживали, заставляли испытывать щемящее чувство непроходимого и вечного одиночества. Как будто какой-то чёрный туман окутывал город, даже не город, а один дом, в котором жила Евгения с детьми. Иногда ей казалось, что её дом как маленький беззащитный плотик, который плывет по безграничному морю, которое его в любой момент может захлестнуть. Никто и ничто не могло помочь со стороны. Жизнь сама шла наперекосяк, а она вроде взрослая тридцатилетняя женщина ничего не могла поделать в судьбоносных штормах. Сколько она ни пыталась управлять этим плотиком, все равно тащила его судьбина совершенно в другую сторону, которую определял то ли Бог, то ли Дьявол, но только не Женя. Иногда ей снилось, что она лежит голая в ванне с мутной водой, а иногда, что прыгает с крыши, а когда падала на землю, сразу же просыпалась. Иногда кричала во сне, иногда бредила. А рядом все крутились то ли крысы, то ли карлики. Они были такими уродливыми, такими жестокими с кривыми руками и ногами, со страшными лицами.

И похоже, что не только Евгении было не по себе ночью. Митя тоже постоянно переворачивался с бока на бок на своё диване и что-то шептал, как будто бредил. Он скидывал одеяло на пол, потому что по нему как страшное войско ползли мерзкие и жуткие клопы. Он стремился так избавиться от них, что теперь одеяло и постель не были чем-то уютным и сокровенным, скорее, страшным и неприятным. Они больше не согревали и не дарили отдых и покой, а наоборот, каждую ночь пугали тем, что по телу снова будут бегать ужасные букашки и сосать кровь. Напротив того места, где обычно спал старший сын, висело старое зеркало. И почему-то мальчику всегда мерещилось, что в нём кто-то должен отразиться. И поначалу Женя не понимала его детских страхов, пока Прохор не умер, и она сама не стала ожидать увидеть отражение его самого или кого-то более ужасающего, чем её умерший ребёнок.

Семья прожила в этой квартире около пяти лет. Первый год прошел ещё спокойно, по сравнению с другими. Евгения была занята своим жилищем и благоустройством его, что не замечала времени. Но вот когда пошёл второй год, то обстоятельства стали против неё и детей. Почему-то начались конфликты с соседями, они обвиняли женщину в том, что она расплодила тараканов и клопов. Даже самостоятельно вызывали службу для их уничтожения. Маленький Прохор стал сильно болеть. А Дима часто капризничал и не хотел ходить в садик.

Нервы Жени были на пределе, и она стала плохо спать по ночам. Постоянно бегая к кроватке младшего сына, она начала походить на сумасшедшую, дерганую, несдержанную, бледную, ворчливую. Каждый день превратился просто в ад, из которого не было выхода. Вдобавок ко всему мать Евгении заболела, и ей понадобились деньги на лекарства. А Женя еще не успела найти никакой работы, и сама жила впроголодь с детьми. Положение выходило из-под контроля. И на бедную измученную женщину стали обращать внимание социальные службы, которые проверяли иногда, как она живёт и чем кормит своих малышей. Казалось, что весь мир ополчился против неё. Такой масштабный заговор. А чем она была плоха? Почему все к ней так несправедливо относились. Имела образование, была любезна и добра ко многим. Только вот большинство её доброты не ценили, а, скорее, пользовались ей, считая за главную слабость.

***
- Хотя бы появись во сне, чтобы я могла тебя увидеть, маленький Прохор.

И он появился, пухленький, беззаботный и удивительно красивый. Он протягивал свои ручонки к матери и ждал её ласки и заботы. Всегда такой милый и жизнерадостный. Так ласково произносил первое «агу».

Евгения ночью бродила по квартире, нося малюсенькую распашонку в руках. Проклятая нищета и эта безобразная квартира забрали невинное, самое любимое создание. И ничто теперь не греет сердце. Ведь недавно она носила его в животе и с таким трудом и болью произвела на свет. Женщина пела колыбельную песню сама себе и чувствовала, что в этом огромном и безликом мире она совершенно одна. Если сон так быстро заканчивается, то, может, ей самой умереть, чтобы встретиться там с ним и снова прижать к себе такое дорогое и желанное чадо. Она утопала в горе, напоминающем бездонный океан. И никто не мог оттуда её вытащить.

Проводя очередную бессонную ночь, Женя поняла, что постепенно сходит с ума. Она обдумывала своё самоубийство. Её даже уже не останавливал старший сын. Ничего не держало, просто уйти, просто забыться, пусть поглотит вечная тьма. Зато в ней нет боли, забот, проблем, страданий, непонимания, зла и отвращения. Там нет ничего, кроме покоя и растворения в пространстве. Где нет тела, его не ощущаешь, становится легко и беззаботно. Там паришь, не дышишь, не видишь, не слышишь и ни о чём не думаешь.

Евгения даже не поняла, как оказалась на кухне с горсткой таблеток в руках. Не надо включать свет на кухне, пусть сын спит. И она скоро уснёт. Но зато там за гранью реальности она встретится с тем, кто её ждёт и протягивает ручонки. Какая тесная связь, она бесконечна, как её тоска. Стакан воды, дрожащей рукой протянула ко рту горсть яда... Всё скоро пройдёт. Внезапно пришло сообщение на телефон, и звон как с другого света отогнал её отчаяние: «Дочка, милая, приезжай. Ты мне нужна. Люблю тебя, мама». Таблетки упали на пол, стакан разбился. Значит, не всё потеряно. Ещё есть надежда. И она, Евгения, будет жить. Какая глупость! Как она могла! А за окном уже рассветало.