Местная фауна

Это не константа истины. Это несколько пьяных мужиков, которые не должны были никогда оказаться за одним столиком, но вдруг нашли общую тему для обсуждения. 

Возможны спойлеры!

Лёша

М4: Нервный, с лицом парня, которого жизнь то ли любит, то ли слишком внимательно разглядывает. Он похож на человека, который в баре попросит чего-нибудь полегче, а потом уйдет домой и запишет в блокнот, как ты моргал, когда врал. Да, поначалу он именно таким и выглядит: дохуя думает, много болтает, всё комментирует, всё чувствует. И всё равно влезет в болото — только уже с красивым внутренним монологом.
М1: Или парня, которого в школе либо били, либо девчонки таскали за собой, пока он однажды он не сорвался. Тощий, колючий, все время как будто чем-то недоволен. Вроде ничего особо не делает, а напряжение вокруг него есть. Я таких знаю. Они сидят тихо, а потом оказывается, что они про всех в комнате уже все поняли и не простили.
М2: Он опасен не действием, а восприятием. У него неустойчивая мужская идентичность, сильная внутренняя фрагментация и, при этом, высокая чувствительность к нюансам чужого поведения. Такие люди живут в состоянии постоянного наблюдения за собой и за окружающими, поэтому редко бывают счастливы и почти всегда оказываются морально вовлечены глубже, чем им самим хотелось бы.
М3: Мне этот парень нравится. Он как будто весь состоит из какой-то грустной музыки, похмелья и желания сказать что-то умное ровно в тот момент, когда уже поздно. Я таких понимаю. Они вроде бы не качки, не пацаны с района, не боссы. Но в них есть что-то... ну, типа, настоящее. Невыносимое, но настоящее.
М4: Ты сейчас сказал “настоящее” просто потому, что он человек, которого женщины любят за страдание, а мужики терпят, потому что не хотят разбираться, что он там опять про них понял.

Диана

М4: Местное стихийное бедствие с отличной жопой и нервной системой, собранной из пепла, блесток и колючей проволоки. Диана — это вообще не “девочка”. Это аномалия внимания. Если в комнате есть Диана, то половина мужиков тут же превращается в идиотов, а вторая половина — в лжецов. Это не ее вина, но и не их оправдание. Такие женщины всегда создают вокруг себя поле. И если сам не дурак, то чувствуешь: лучше не выёбываться, не спасать, не строить из себя рыцаря, а просто смотреть, что она сама делает. Потому что она явно не первый день в этом мире. И это, кстати, очень удобно для окружающих — думать, что она просто красивая.
М1: Диана — это если бы город сам отрастил себе лицо, ноги, сигарету и привычку смотреть на людей так, будто они уже опоздали с объяснениями. Не ведитесь на оболочку. Нет, серьёзно.
М2: Она — пример того, как травма не всегда ломает личность в очевидную сторону. Иногда она делает человека многослойнее, опаснее, быстрее. Ее ошибка в том, что она слишком рано поняла полезность собственного образа и слишком поздно получила шанс проверить, есть ли под ним право на обычную человеческую нежность.
М1: Ты сейчас сказал, что она сложная, умная и красивая. Вот и все. Мог бы не рисовать на этом грёбаную фреску. Я скажу проще: ей бы родиться в другом месте и рядом с другими людьми.
М2: Да. Но тогда это была бы уже не она. Она из тех, кого общество сначала ломает, а потом обвиняет в неправильной геометрии трещин. Лиса, да. Но не та сказочная, а та, что выживает у трассы, возле свалок и бензоколонок, и потому знает о человеке больше, чем человек знает о себе. В ней нет иллюзий.
М3: Мне ее жалко.
М2: А мне нет. Я ее уважаю.
М3: Вы сейчас говорите так, будто она намеренно этим пользуется.
М4: Да плевать, намеренно или нет. Эффект тот же.
М3: На самом деле, мне кажется, она всё время пытается выжить в пространстве, где её воспринимают как что-то, что можно взять.
М4: Ну вот. И поэтому рядом с ней все начинают вести себя как долбоёбы. Я ж о том и говорю.

Денис

М3: Он вызывает у меня чувство глубокого уважения и столь же глубокого страха. Потому что это такой тип парней, рядом с которыми ты понимаешь, что твоя ирония абсолютно бесполезна, если он уже решил, что в комнате пора кого-то спасать или убивать.
М1: В нем есть старая мужская механика. Без блеска. Без текста. Без философии. Просто если любит — то до мясных последствий, если бьют — отбивается, если рядом кто-то свой — не отходит. Из таких получаются отличные парни для последнего дерьмового вечера на земле.
М3: Я бы не смог с ним дружить. Я бы все время чувствовал себя рядом с ним чем-то вроде человека, который слишком много говорит в опасной ситуации.
М4: Так ты и есть человек, который слишком много говорит в опасной ситуации.
М3: Да, но от него это прозвучало бы особенно унизительно.
М2: Он собирает себя через функцию защиты. Пока ему есть кого защищать, у него есть форма. Без этого он начинает пустеть. Он не живет ради других, это слишком благородно звучит. Он просто не знает, кто он, если не нужен кому-то как щит. Это и есть одна из самых примитивных и самых сильных форм мужского эго.
М4: И одна из самых разрушительных. Как только тот, ради кого ты стоишь, уходит, предает, ломается или не может любить тебя так же — ты остаешься с голыми руками, и ими уже не отмахаться от того, что внутри.
М2: Потому он и тянется к действию. Спокойствие для него почти бессодержательно.
М4: Да. Но я бы все равно такого рядом хотел. Не в качестве мыслителя. В качестве человека, который приедет, если тебя ночью изуродуют.

Давид

М4: Вот этот взрослый. С таким можно говорить.Потому что он не выёбывается, не суетится и не пытается казаться кем-то, кем не является. Он уже знает, что стоит чего.
М3: Тебе нравятся люди, которые не нуждаются в демонстрации силы.
М4: Конечно. Потому что мне тогда не приходится тратить время, чтобы выяснять, кто из нас сейчас будет устраивать спектакль.
М1: Есть в нем одна редкая и очень неприятная вещь — ощущение, что ты сидишь рядом с человеком, который тебя уже оценил. Не вслух, не театрально, не с прищуром киношного злодея. Просто оценил, прикинул вес, прикинул полезность, прикинул опасность. И в зависимости от результата дальше будет либо смех, либо помощь, либо тебе ноги сломают.
М2: Давид — редкий случай хищника, у которого есть этика. Не мораль. Этика. Разница в том, что мораль требует правильности, а этика — последовательности. Он действует не из импульса, а из системы. Поэтому доверие к нему возможно. И поэтому же оно смертельно.
М1: Вот это про него. Если он твой — ты в шоколаде. Если нет — тебя просто аккуратно уберут с прохода, и никому не придется потом долго объясняться.
М2: Он принадлежит миру, где забота и насилие не противоречат друг другу.
М1: Какой же ебанутый мир.
М2: У нас не было другого.
М4: Ну, хоть один мужик в этом дурдоме, которому не хочется сначала дать подзатыльник, а потом спасти.
М2: Ты преувеличиваешь. Подзатыльник им всем нужен.

Прайд Тигры

М4: Толпа голодных романтиков, крашеных ангелов, дешевого вина, сигаретного дыма и всего того, что приличные люди называют потерянным временем. Но приличные люди обычно ошибаются, потому что никогда не знают, что именно спасает человека от самоубийства в двадцать. Иногда это не семья, не карьера, не вера. Иногда это компания полудохлых подростков, которые умеют не спрашивать лишнего, знают пару аккордов и всегда найдут место на полу рядом с собой.
М3: Прайд Тигры — это не банда, не тусовка и не сообщество. Это приют для тех, кто еще не понял, как правильно встраиваться в мир взрослых, и потому решил ненадолго построить мир попроще. С музыкой вместо диагноза,с пьянкой вместо терапии, с граффити вместо молитвы, с шутками вместо признаний. Это не компания. Это временный филиал надежды, работающий на сигаретах, гитарных струнах и общей неустроенности.
М1: "Смотрите, мы просто тусуемся, играем музыку и точно не станем травмированными взрослыми”. Спойлер: станете. Я тоже когда-то думал, что можно тусить с друзьями вечно. Потом одному из них дали работу, другому — срок, третьему — любовь, четвёртому — пизды, и всё. До свидания, молодость. Но пока они вместе — это прям красиво. Как последний нормальный сон перед тем, как тебя разбудят ногой.
М2: Это временная экосистема невинности. Но невинность не в том смысле, что они чистые. А в том, что они ещё не знают окончательную цену будущего. Они существуют до момента, когда реальность начнёт выбивать по одному самых слабых звеньев. После этого подобные стаи перестают быть стаями. Они становятся архивом утраченных версий себя.
М1: Вот поэтому я и говорю детям: не думайте, что дружба в девятнадцать — это навсегда.
М2: Это навсегда. Просто не в той форме, на которую они рассчитывали.

Ося

М4: Девушка, которая сначала выглядят как милая, спокойная, "просто тут сидит”. А потом внезапно выясняется, что знает всё, видит всё, и вообще давно поняла, кто из присутствующих еблан, просто не хотела портить вечер. Тихая власть. Это ещё хуже, чем громкая.
М1: Нормальная. Прям нормальная. Я даже не знаю, что еще сказать. Среди этих всех людей, где каждый второй либо ебнутый, либо умирает от любви, либо строит из себя последнего героя, она просто выглядит как человек, с которым можно сесть и доесть еду, не выясняя, кто чья судьба.
М2: Она недооценена. Окружающие воспринимают ее как мягкий фон, потому что в ней нет истерического самоутверждения. Но именно такие люди чаще всего держат реальность на месте, пока остальные носятся, влюбляются, режутся и разговаривают о смерти как о плохой погоде.
М3: Вот поэтому ты мне иногда нравишься. Ты подмечаешь вещи, которые я бы сам чувствовал, но не формулировал.
М2: Это редкий комплимент. Не привыкай.

Шахи

М1: Маленькая злая прелесть, которая уже сейчас смотрит на мир так, будто мир ей что-то должен. И, что самое раздражающее, местами он реально должен.
М2: Она слишком рано вошла в возраст, где уже чувствуешь боль взрослого уровня, но ещё не умеешь жить с ней без истерики. Такие люди опасны не силой, а интенсивностью. Они заставляют мир реагировать.
М1: Я бы сказал, она сперва залезет в твою голову, а потом удивится, почему там тесно.
М2: Это неплохая формулировка.
М4: Бомба. И не та, что взрывается один раз. А та, что потом неделями фонит.
М3: Она просто очень чувствительная.
М4: Нет, она чувствительная, ревнивая, молодая и уже слишком много знает. Вот это вместе и даёт взрывоопасность.
М3: Ты видишь в ней угрозу.
М4: Я вижу в ней человека, которому мир не дал шанса спокойно дорасти. А такие всегда либо всех за собой тянут, либо тонут слишком рано.

Тигра

М1: Потом в эту помойку входит Тигра. Точнее, не входит. Вскакивает, ложится на тебя, кусает за психику, обвешивает постерами и заставляет вспомнить, что вообще-то можно смеяться, играть музыку, лежать на полу и не быть всё время на грани нервного срыва. Она называется Тигрой, но это, конечно, враньё. Просто в мире, где все немного уголовно деформированы, даже котёнок начинает выглядеть как чудо. И все это чувствуют. Вот почему её все любят. Потому что рядом с ней появляется ужасная, вредная, совершенно неуместная мысль:“А вдруг жизнь не обязана быть такой мерзкой?”
М2: Это очень опасная мысль. Она — не светлая. Она просто еще не разрушила в себе доступ к свету. Это не одно и то же. Она умеет жить в символах и чувствовать мир как связную ткань, а не как набор угроз и транзакций. Из таких людей либо получаются поэты, либо инвалиды любви.
М4: Слушай, я прямо вижу, как вы это записываешь на сигаретной пачке и потом не читаешь никому. Но ладно. Да. Она хорошая. И именно поэтому рядом с таким уёбком, как Лёша, ей слишком страшно.
М2: Не с Лёшей. С его траекторией.
М4: Иди нахуй...
М2: Она символ недеформированной жизни. Когда в истории с таким количеством насилия появляется тот, кто ещё способен шутить, чтобы смеяться. Доверять, играть, мечтать. Это вызывает у остальных болезненное желание вернуться в состояние до повреждения.
М3: Господи, друг, это просто девушка с гитарой.
М2: Нет. Это то, ради чего люди, запутавшиеся в собственной гнили, ещё пытаются выжить.

Глеб

М1: Фу, блядь. Вот это мне даже обсуждать противно. Потому что Глеб — это не прикольный злодей. Не “ооо, какой опасный”. Нет. Это просто человеческий дефект. Как будто кто-то собирал мужика, но потом сказал: “Ладно, сочувствие, самоирония и нормальные тормоза — это опционально”. И убрал всё нахуй. Он реально выглядит как тип, которого лучше было бы кастрировать ещё на заводе, потом упаковать и не выпускать в населённые районы. Говно. Следующий.
М2: Не возражаю. Но если подробнее — он опасен именно потому, что в нём нет ничего сложного. Он не романтизирует себя, не украшает, не переосмысливает. Он — грубая, тупая, живая воля к причинению вреда. Это почти природное явление.
М4: Хуйня он редкая.
М2: Да. Иногда всё действительно просто.
М3: заказывает водки

Саша

М3: Такие женщины часто оказываются декорацией для чужого желания “жить нормально”.
М1: Красивая форма без огня. С ней можно жить. Но не гореть.
М2: Функционирование, ошибочно принятое за близость.
М4: Нет.
М3: Что “нет”?
М4: Просто нет. Я ей не верю. Не потому что она врет. А потому что у нее слишком уж все… правильно.
М3: Но ведь она не плохой человек.
М4: Да мне похуй, плохой она или хороший. Я тебе про другое. Она как будто выучила, как надо говорить, как смотреть, как поддерживать, как звучать теплой. Это все заебись, пока не захочешь чего-то живого.:
М3: То есть ты бы не доверил ей себя?
М4: Я бы доверил ей документы, расписание, заказ еды, и, может, ребенка на час. Но не душу. Душу она не испортит. Она просто не заметит, что ты ее вообще вынул и положил на стол.
М3: Это как-то жестоко.
М4: Это как-то точно.

Макс

М4: Вот этот мне знаком по типу. Не лично, слава богу. А по устройству. Мужик, который хочет быть больше своей боли, и поэтому все время строит вокруг себя мир, в котором это как будто возможно.
М2: Он не может существовать без формы. Не потому, что пустой, а потому, что слишком полный. Музыка, клуб, женщины, шутки, жесты, одежда, сцена — это не украшение его личности. Это ее поддерживающий каркас.
М4: Да, и пока этот каркас стоит, он обаятельный, опасный, умный, смешной, живой. А как только шатается — все, там уже виски, таблетки, трупы и ёбаная философия в три ночи.
М2: Его главная слабость в том, что он хочет быть одновременно любимым, свободным, опасным, и никому не должным. Это несовместимые состояния.
М4: Конечно. И ты знаешь, что самое хуёвое? Он не дурак.
М2: Ему невыносимо быть просто живым без интенсивности.
М1: Вот поэтому я бы с ним выпил, поговорил, но в семью бы не пустил.
М2: Справедливо.
М3: Это мой кошмар. Нет, не в смысле “он убьет”. Хотя и это тоже, возможно. Мой кошмар — это человек, который так умен, так хорошо говорит, так красиво страдает, и при этом умудряется быть столь последовательно разрушительным. Это как если бы невроз, стиль, барная стойка и уголовный кодекс вдруг решили жить вместе.
М1: Он просто не умеет быть простым. Даже когда ему больно, он вокруг боли построит музыку, хороший костюм, две шутки и какую-нибудь бабу, чтобы не одному отплясывать.
М3: Да, но при этом он ведь не лжец в тупом смысле. Это самое мерзкое. Когда он искренен, он правда искренен.
М1: Просто в нем нет нормальной пропорции между чувством, действием и последствиями. Потому что он вечно живет так, будто это последняя ночь перед концом света. С такими интересно. И очень быстро устаешь.
М3: Мне кажется, он бы мог быть счастлив, если бы хоть раз выбрал не самое яркое, не самое болезненное и не самое красивое.

Посмертный консилиум по душам

М4: Ладно, я скажу просто. Это не банда. Это группа эмоционально покалеченных детей, которые почему-то дожили до взрослой жизни и продолжают принимать решения, будто им всё ещё семнадцать. Но знаешь что? В них есть одна штука, которую ты не купишь. Лояльность. Кривая, больная, нелепая, иногда самоубийственная, но лояльность. Они друг друга не отпускают. Даже когда надо бы. Особенно когда надо бы.
М3: Да, но это же и есть корень катастрофы, нет? Я имею в виду — если бы они были нормальными, психически устойчивыми, социально адаптированными, хотя бы слегка склонными к бытовой трусости, никто бы никуда не уехал, никого бы не шантажировали, не убивали, не хоронили в лесополосе, и, что самое важное, они бы, возможно, ходили к терапевту. Хотя, честно говоря, я не уверен, что терапевт пережил бы их.
М1: Терапевт спился бы на третьем сеансе. Тут всё проще. Они не умеют жить тихо. Даже когда сидят молча — внутри у них орёт сирена, горят шины, кто-то блюёт в подъезде, кто-то влюблён не в того, кто-то режет себя о прошлое, кто-то тащит друга на спине, кто-то врёт, кто-то не врёт вообще и от этого ещё хуже. Я таких видел. Такие не созданы для нормальной комнаты с белыми стенами. Им нужен город, в котором пахнет сыростью, табаком, бензином и шансом умереть до завтра.
М2: Ты описываешь не среду. Ты описываешь узор. Есть люди, которые рождаются уже со смещением. Не в морали. В восприятии. Им недостаточно поверхности. Они всё время проваливаются глубже, чем надо. Отсюда и проблема. Они не могут жить в плоском мире. Поэтому даже любовь у них не лечит. Она только усложняет маршрут.
М4: Да брось. Любовь у них — это вообще отдельный цирк. Один любит так, будто это долг. Другая любит так, будто это пытка. Третий лезет в чувства, как в драку — без шлема и с разбега. И никто, блядь, не умеет просто прийти и сказать: “Слушай, ты мне нужен, давай без фокусов”.
М3: Потому что это потребовало бы эмоциональной зрелости, а у них вместо неё поэтическая травма, подростковый нарциссизм и глубоко укоренённое убеждение, что прямой разговор — это либо унижение, либо капитуляция. В этом смысле они поразительно... ну, последовательны. Даже романтичны. Болезненно романтичны. Настолько романтичны, что я чувствую себя рядом с ними функциональным.
М1: Романтичны? Нет. Они голодные. По любви, по теплу, по признанию, по ощущению, что тебя кто-то видит целиком, а не как кусок мяса, проблему или функцию. Они жрут друг друга не потому что злые. А потому что голодные. А голодные люди часто не умеют жрать аккуратно.
М2: Да. И потому каждый из них видит в другом либо спасение, либо зеркало, либо нож. Иногда всё сразу. Это делает отношения не спасением, а механизмом распознавания. Ты подходишь к человеку в надежде получить покой, а получаешь истину. А истина редко бывает комфортной.
М4: Слушай, я всё равно скажу: хуже всех у них не тот, кто стреляет. Хуже всех тот, кто заставляет других жить в своей внутренней мясорубке, даже если делает это ненамеренно. Вот тут у них у всех руки в крови. У всех. Даже у тех, кто никого не трогал.
М3: Спасибо, теперь я ещё и виноват за людей, которых не знаю.
М4: Ты виноват по жизни, расслабься.
М1: Виноваты все. Вот поэтому они и живые. Если бы кто-то из них был чистенький, я бы сразу ушёл. Чистенькие — скучные. А эти хотя бы воняют по-честному.
М2: Не по-честному. По-настоящему. Честность — социальная категория. А у них всё происходит до языка. Они сначала калечат, любят, бегут, стреляют, исчезают, возвращаются. А объясняют уже потом. И почти всегда не теми словами.
М4: Зато я тебе так скажу. Если выбрать, с кем из них зайти в тёмный двор — я бы не взял ни одного. Все проблемные. Но если уж прижмёт, я бы предпочёл, чтобы рядом был тот, кто не убежит. А такие там есть. И это, между прочим, редкость.
М3: Я бы предпочёл, чтобы рядом был таксист и открытая аптека.
М1: А я бы предпочёл бутылку.
М2: А я бы предпочёл не рождаться.
М4: Ну началось, блядь.

Итог от каждого:

М1: Это не потерянное поколение. Это поколение, которое никто не подобрал, когда оно потерялось.
М3: Это группа людей, которые могли бы быть очень счастливы, если бы не были собой. Что, с точки зрения психики, довольно серьёзная проблема.
М4: Они красивые ровно в той степени, в какой ржавый нож красив под фонарём — когда понимаешь, сколько дерьма он уже видел.
М2: Они не сломаны. Они просто существуют в мире, который выдаёт их  глубину за дефект. Отсюда и вся кровь.