Читать онлайн "Сухаревка"

Начнём с того, чего давно нет.

Сначала был вал.

В 1592 году, при царе Фёдоре Иоанновиче, Москва обнесла себя последним, самым внешним кольцом укреплений — Земляным городом. Это не была стена вроде Китайгородской или Белого города, с башнями и бойницами, — это был вал. Земляной вал, насыпанный по всему периметру, с рвом перед ним, с деревянным частоколом поверху, с проездными воротами и глухими башнями по линии. Простой, крепкий, честный вал. Земля против пушек. Москва тогда ещё умела строить быстро и дёшево: согнали народ, навалили землю, утоптали, поставили острог, насыпали стрельцам — и готово. За одну зиму построили кольцо, охватившее всю нынешнюю Садовую. Длина — больше шестнадцати вёрст. Вокруг — ров, за рвом — пустошь.

Через полтора века вал обветшал.

К 1783 году деревянные стены сгнили, рвы осыпались, в валах прорезали проезды, а военного значения от всей этой махины давно не осталось. Москва выросла дальше, за пределы кольца, и сама стена оказалась внутри города. Московские власти приказали разобрать обветшалое. Валы ещё стояли, но уже не как укрепление, а как земля. По ним стали прогуливаться. По валу — то есть по гребню бывшего укрепления, — гуляла почтенная публика, и с высоты открывались виды на Замоскворечье, на Сретенку, на башни Кремля, на Марьину рощу. Кто был в Великом Новгороде или в Переславле-Залесском, где древние валы до сих пор стоят и по ним ходят люди, тот легко представит, как это выглядело: земляная спина города, поросшая травой, кое-где обнажённая, с протоптанной дорожкой поверху.

А потом пришёл 1812 год. Всё сгорело.

И вот здесь начинается Сухаревка. Не раньше. Только с этого момента.

Но до неё — о башне. Потому что без башни о рынке говорить нельзя. Сухаревская башня и Сухаревский рынок — это две половины одного места, и они связаны крепче, чем кажется.

Сухарева башня была последней и самой странной из всех московских башен. Поставленная в 1692–1695 годах на месте старых деревянных ворот Земляного города, она не походила ни на одну другую. Не шатёр с ярусами, как у Кремля, а сложная, многоярусная, почти западноевропейская конструкция: нижняя арка для проезда, поверх — палаты, поверх — ярус с часами, поверх — самый верхний, шатровый, с государственным гербом. Это была даже не башня, а ратуша. Внутри — палаты, помещения, а в верхнем ярусе — часы. Огромные, точные, с колоколами. Башня была настолько высока, что с неё видели всю Москву; настолько крепка, что в ней устраивали склады, караульни, а позже — матросскую школу. Название — Сухарева — пошло от стрельца Лукьяна Сухарева, чей полк стоял здесь когда-то; но это народное, фамильярное имя, а официальное было — Троицкая, по Троицкой дороге, что шла через её арку к Сергиеву Посаду и Ярославлю.

Пётр I устроил в ней навигацкую школу. Там преподавал Леонтий Магницкий — тот самый, чья «Арифметика» была знаменитым учебником целое столетие; в школе учили астрономии, геометрии, мореходным наукам. Это была первая в России светская школа. Из её стен вышли будущие офицеры русского флота. Сухарева башня, таким образом, ещё до рынка была местом знания и странности одновременно: часовой механизм, звёздное небо, море, которого в Москве нет, карты, чертежи, ученики — и всё это в самом сердце ям, дорог и стрелецких слобод.

Так что место наше двоякое: под башней — дорога, а поверх — астрономия. И всё вместе — на земляном валу. Ниже — вал, выше — звезда.

А теперь — рынок.

В 1789 году на пустошах слева и справа от Сухаревой башни открылся продовольственный рынок. Это была обычная московская торговля, без всякой чертовщины: мясные ряды, переведённые со Сретенки, зелень, мука, крупа, сено, дрова, живой скот, рыба. Место было удобное: рядом шла большая дорога из Москвы в Сергиев Посад и дальше в Ярославль. Кто ехал по Троицкой дороге, кто вёз обозы, кто возвращался с богомолья — все проходили под аркой Сухаревой башни и заворачивали к рядам. По обе стороны от башни стояли лавки, навесы, сараи. Утро начиналось с торговли, а заканчивалось тем, что по валу гуляли смотреть на закат.

Это была Сухаревка.

Ещё благопристойная. Ещё продовольственная. Уже известная, но ещё не легендарная.

Тридцать лет — с 1789 по 1812 — она росла тихо и без приключений. Мясные ряды стали главными в городе. Появились рыбные, мучные, овощные. По валу прогуливались, у башни встречались, на площади знакомились. По воскресеньям было особенно людно. Кто-то приносил лошадь продавать, кто-то — корову, кто-то — арбуз или яблоки. Постепенно вокруг разрослась слобода — слобода торговых людей, приказчиков, извозчиков, мясников, которые жили близко к торговле и далеко от центра.

Просто рынок. Большой, шумный, деловой, честный, скучный.

До 1812 года.

2 сентября 1812 года французы вошли в Москву.

Город выгорел почти полностью. Остались Кремль, кое-где каменные дома, окраины да те кварталы, что не тронул пожар. Ходили слухи, что поджигали по приказу московского главнокомандующего — графа Фёдора Ростопчина. Его потом обвиняли в этом; некоторые готовы были считать поджигателем. Но так или иначе — Москва легла в пепел.

А на её месте остались вещи.

Вещи из сгоревших домов. Вещи из разграбленных квартир. Вещи, которые французы вынесли и не вывезли. Вещи, которые вынесли не французы, а свои. Вещи, которые вынесли французские мародёры у своих же. Вещи, которых никто уже не мог ни найти, ни опознать, ни вернуть.

Рынок возник сам.

В конце 1812 года москвичи стали возвращаться в сгоревший город. Возвращались те, кто успел выехать; шли пешком те, кто бежал; въезжали извозчики, лавочники, приказчики, чиновники. Каждый искал своё. У кого-то сгорел дом, но уцелели вещи, вывезенные на подводе. У кого-то пропало всё, что было. У кого-то — наоборот — оказалось много чужого. А у кого-то просто... ничего не сгорело, и он теперь мог продать то, что взял в чужом доме, пока никто не видел.

И тогда Ростопчин сделал ход, который стоил ему репутации, но который на два века вперёд определил жизнь Сухаревки.

Он издал указ. Вернее — разрешение. И разрешение это было столь щедрое, столь откровенно московское, что его можно поставить рядом с любым законом Соборного уложения — настолько оно точно выражало чью-то — московскую, купеческую, соломонову — логику.

Смысл был таков:

Все вещи, откуда бы они взяты ни были, являются неотъемлемой собственностью того, кто в данный момент ими владеет. Всякий владелец может их продавать — но только один раз в неделю, по воскресеньям, в одном только месте, а именно на площади против Сухаревской башни.

То есть: если ты сейчас держишь вещь — она твоя. Пока — твоя. Продай её в воскресенье на Сухаревке, и никто тебя не тронет. Что было — то прошло. Что взято — то отдано.

Это был не закон, а разрешение жить после пожара. Москва была сожжена, разграблена, обесчещена — и вот город сам себе сказал: ладно. Давайте начнём сначала. Пусть всё сгорит, что сгорело. Пусть всё, что ушло, уйдёт. Продавайте то, что у вас в руках. Только делайте это по воскресеньям и на Сухаревке.

С этого дня Сухаревка стала тем, чем осталась до закрытия. Толкучкой. Рынком краденого. Местом, где всё можно продать и всё можно купить. Мир затеплился вокруг башни.

Именно здесь, вспомним, Пьер Безухов — тот самый толстый, неуклюжий, ищущий подвига Пьер из «Войны и мира» — купил себе пистолет. Мечтал о патриотическом подвиге, хотел застрелить Наполеона, а пистолет взял на Сухаревке. Толстовский герой, прежде чем отправиться в своё знаменитое путешествие по Москве, сделал остановку на рынке у Сухаревой башни. Уже тогда это была толкучка, где можно было купить оружие, не спрашивая документов.

Но Сухаревка не была бы Сухаревкой, если бы она просто превратилась из продовольственного рынка в криминальный. Она превратилась в нечто большее. В явление. В место, где продавали и покупали всё — и в силу этого в место, куда шли все. Нищие и студенты, купцы и воры, коллекционеры и оборванцы, писатели и мазурики, генералы и приказчики, дамы в капорах и девицы под зонтиками. Днём здесь теснилось продовольствие, ночью — товар иного рода. Антиквариат и краденое легли рядом и не ссорились: часто это было одно и то же. Здесь можно было найти что угодно, потому что сюда несло всё, что сгорело, украли, вынесли, купили, потеряли, продали. Ограбленный шёл на Сухаревку искать своё.

И — находил. Не всегда, но находил. В Москве того времени было принято: если у тебя что-то украли, сходи на Сухаревку и посмотри. Может быть, оно там. Может быть, оно там висит на гвозде у Спасских казарм. Может быть, оно там лежит в корзине у торговца рядом с рыбным рядом. Может быть, оно там в руках какого-нибудь мазурика, и можно его выкупить — недорого, потому что вор недорого отдаст: ему быстрее продать, чем держать. Так возвращали вещи. Так прощали. Так мирились.

С этого времени Сухаревка стала дном. Но не только дном — и не столько дном. Она стала чем-то более сложным: местом, где сходились все слои московской жизни, от самых грязных до самых высоких. Ни одна другая точка Москвы этого не давала. Кремль — там духовная и государственная власть, а Сухаревка — там всё остальное, от нищего с сумой до коллекционера с миниатюрой митрополита Филарета.

Так родилась легенда.

Так родилось место, которого нет.