Читать онлайн "Смоленка"

Начнём с того же, с чего и в прошлый раз, — потому что иначе не получится.

С вала.

Потому что Смоленка, как и Сухаревка, родилась из вала. Из той же земли, насыпанной в 1591 году по приказу Бориса Годунова, из того же кольца, охватившего Москву, из той же последней, самой внешней обороны города — Земляного города. Шестнадцать вёрст вала. Ров, заполненный водой. Пятиметровая дубовая крепость поверху. Тридцать четыре выездные башни с воротами, не считая глухих башен. Одна и та же стена — с севера и с запада, от Сухаревских ворот до Смоленских, — но не одна и та же история.

Смоленские ворота стояли на пересечении Арбата и старой Смоленской дороги.

И вот в этом «на пересечении» — всё.

Смоленская дорога — не просто дорога. Это одна из главных артерий русской истории. По ней в Москву привозили провизию, сено, дрова, хлеб, скот, лес, железо. По ней шла торговля с западом. По ней же шли войны. По ней шёл Наполеон на Москву в августе 1812-го. По ней уходил обратно в декабре. По ней гнали пленных, везли раненых, тянулись обозы, ползли беженцы. Смоленская дорога — это не просто путь. Это судьба. Она проходит через всю Россию, от Смоленска до Москвы, и там, где она входит в город, всегда был торг. Потому что дорога — это движение, а движение — это товар.

Арбат — вторая ось. Улица, которая шла от Кремля на запад. Ещё в XVII веке здесь стоял стрелецкий полк, жили ремесленники, селились торговцы, шла тихая городская жизнь. Арбат был дорогой внутрь Москвы, Смоленская — дорогой наружу. Там, где они сходились, у Смоленских ворот, естественным образом возникал рынок: всё, что шло в город или из города, останавливалось здесь, чтобы перегрузиться, продаться, перекупиться, перехватить покупателя. Место было обречено.

Ещё до того, как срыли вал, здесь уже стояли лавки со съестными припасами. Торговля шла перед воротами — и это не случайность. Вал был не только обороной, но и таможенной границей. За валом — город: пошлины, сборы, надзор. Перед валом — предместье: вольнее, дешевле, проще. Торговать перед воротами было выгоднее, чем на городской территории. Вот так и повелось. Стихийно, само собой, по правилу, которое старше любых указов: там, где меньше контроля, там больше торговли.

Возле западных ворот было ещё одно обстоятельство, которого не было у Сухаревки. Рядом, на нынешней Смоленской набережной, лежала дровяная пристань. По Москве-реке сюда приходили дрова и лес. Их выгружали, складывали, продавали — тут же, на берегу, рядом с торгом. Дровяная пристань и Смоленский рынок были связаны, как два конца одной верёвки: с воды — на берег, с берега — на воз, с воза — на рынок. Лес, дрова, сено, лён, пенька, смола — всё, что тяжело, что везут, что само не дойдёт, — шло через Смоленку. Отсюда и второе имя площади: Смоленская-Сенная. Сено. Дрова. То, чем согревается и кормится город.

Так что если Сухаревка родилась на перекрёстке дороги и вала — Троицкой дороги, что шла на север, к Сергиеву Посаду, — то Смоленка родилась на перекрёстке дороги, реки и вала. Три стихии, а не две. Дорога, вода, земля. Это её характер. Это её упорство. Это её мокрое, липкое, тяжёлое основание, из которого она потом выросла.

Теперь — вал.

Вал, как и Сухаревский, был насыпан быстро, дешево, из подручного материала: земля, дерево, вода. И стоял он не вечно — потому что ничего не стоит вечно. Во время Смуты дубовую крепость на Земляном валу сожгли. При первых Романовых вал надсыпали и укрепили частоколом из заострённых брёвен. К XVIII веку он потерял военное значение. Его стали постепенно разбирать и разравнивать. На месте бывшей крепости появлялись улицы и площади. Дорога осталась, вал ушёл.

К 1812 году вал был уже полуразрушен. По нему, как и по Сухаревскому, гуляли. По нему, как и по Сухаревскому, смотрели на Москву. По нему, как и по Сухаревскому, проходили, не задумываясь, что идут по крепости.

А потом пришёл 1812 год.

Смоленка сгорела. Почти всё, что стояло на ней и вокруг, — выгорело. Деревянные лавки, трактиры, постоялые дворы, склады, амбары — всё обратилось в пепел. Каменные здания кое-где уцелели, но сама площадь, покрытая копотью и головешками, лежала мёртвой.

Но — рынок продолжал жить.

Потому что рынок — это не здание. Рынок — это привычка. Пока есть дорога, есть ворота, есть место, где встречаются покупатель и продавец, — рынок существует, даже если он торгует с земли, с ящиков, с подвод, с рук, с колен. Москва сгорела, а Сухаревка встала на пепелище и стала толкучкой. Москва сгорела, а Смоленка — тоже встала. Только если Сухаревка стала толкучкой краденого, то Смоленка — толкучкой всего. Она не имела узкой специализации. Она всегда была шире. Она не собирала только украденное — она собирала всё, чем торгует человек, у которого есть дорога.

Восстановление началось быстро. Москва после Наполеона отстраивалась заново — и отстраивалась не как попало, а по плану. В 1816 году в ходе общей реконструкции города начали убирать последние остатки вала и рва. К 1820-м годам на месте круговых укреплений разбили бульвары: Зубовский, Смоленский, Новинский. Кольцо из земли стало кольцом из деревьев. Вал превратился в Садовое. А Смоленскую-Сенную так и оставили свободной — под рыночную торговлю.

Вот здесь — важная деталь, которая многое объясняет.

Город мог застроить эту площадь. После пожара, когда всё перепланировалось, когда каждое место получало своё назначение, Смоленскую-Сенную можно было отдать под бульвар, под проезжую часть, под казённые здания. Её не отдали. Её оставили пустой — под торг. Не потому, что не знали, что с ней делать. А потому, что знали: здесь всегда торговали, здесь должно торговать дальше. Вал убрали. Ров засыпали. Булыжник положили. Лавки выстроили. А саму стихию — торговлю — сохранили. Сохранили то место, где торг был ещё до того, как его признали торгом.

Это — редкая вещь. Обычно города гасят стихийные рынки: строят на их месте что-то правильное. Москва этого не сделала. Москва оставила Смоленку рынком.

Наверное, потому что Смоленка была нужна.

Как нужна была Сухаревка. Как нужны были все толкучки, которые потом Москва выкорчевала одну за другой. В 1820-м город ещё не считал их чем-то постыдным. Тогда Москва ещё не решала, что ей нужен новый быт, новый порядок, новое лицо — без торга, без рухляди, без толпы, без стихии. Это придёт потом. Позже. В другую эпоху.

А пока — вал срыт, бульвары разбиты, площадь пуста, дорога на месте.

Торг начинается.

Так родилась Смоленка.

Так родилось место, которое не помнит себя самого.