Читать онлайн "Птичка"

Начнём с самого начала. С XVII века. С Охотного ряда.

Охотный ряд — это сейчас станция метро, а тогда — самый центр московской торговли. Здесь, у стен Кремля, в самом сердце города, шла жизнь такая густая, что и представить трудно. Здесь торговали всем: мясом, рыбой, дичью, хлебом, овощами, солью, квасом, сбитнем, пирогами. Здесь стояли обжорные ряды, где за копейку можно было съесть целый обед. Здесь стояли харчевые ряды, где торговали припасами. И здесь же — в этом же кипении — стояли ряды, о которых пойдёт речь. Те самые, где продавали дичь и живую птицу, дворовую и певчую.

Определение это не придуманное. Его дал Даль. «Дичь и живая птица, дворовая и певчая». Коротко, точно, как всё у Даля. Прочитаешь — и видишь: куры в клетках, гуси в корзинах, утки под сеткой, а рядом — на жердочках, в маленьких деревянных клетушках — певчие. Чижи. Щеглы. Синицы. Снегири. Соловьи. Малиновки. Канарейки. Все, кто поёт. Все, кто переливается и заливается, кто трепещет крылышком и открывает клювик. Терпкий запах птичьего помёта, пшена, дерева, сена. Шум. Гам. Свист. Пение. И над всем этим — говор, торг, перебранка, шутки, прибаутки.

Вот здесь и родилась «Птичка». Не на Трубной, не в Калитниках. Здесь, в Охотном. В XVII веке. В самой середке московской жизни, между Кремлём и Неглинкой.

Самое интересное, что в середине того же XVII века всю эту торговлю передвинули. Царь Алексей Михайлович — по тем или иным причинам, о которых историки спорят до сих пор — распорядился перенести продовольственные ряды от Кремля. Харчевой. Обжорный. Охотный. Всё это сдвинулось за Неглинку — на площадь рядом с церковью Параскевы Пятницы. Иными словами, власть в очередной раз сказала: рынку здесь не место, будет там. А он возьми — и переехал. И продолжил жить. Теперь уже на новом месте.

Это очень важно для всей дальнейшей истории «Птички».

Потому что с самого начала сложилась определённая закономерность: «Птичку» гоняют — а она возвращается.

Гоняют из Охотного — она переезжает за Неглинку. Гоняют от Кремля — она переезжает на Трубную. Гоняют с Трубной — она переезжает в Калитники. Гоняют из Калитников — она переезжает на «Садовод». И даже там, на «Садоводе», через четверть века к ней продолжают ездить. Триста лет. Четыре больших переноса. И ни один не убил её окончательно.

Вот в этой настойчивости — весь характер «Птички». Она не сдаётся. Она — как та самая птица с Благовещения: пока жива, будет вырываться из клетки.

Теперь от Охотного ряда — к Трубной площади.

В середине XIX века, точнее, в 1840-х годах, торговлю дичью и живой птицей снова передвинули. На сей раз — на Трубную площадь. Отсюда другое её имя — Труба. Под этим именем «Птичку» знали до революции. Не «Птичий рынок», а «Труба». Москвич говорил: «Пойдём на Трубу, посмотрим голубей», — и все понимали, о чём речь.

А название «Птичий рынок» появилось позже, и связывалось оно вот с чем. Существовал на Руси обычай: на праздник Благовещения покупать живых птиц в клетках и тут же отпускать их на волю. Считалось, что это приносит удачу. Купишь чижика — выпустишь его в небо — и весь год тебе будет светло. Так это делали столетиями. Так это делали на Трубной.

И вот здесь — важное.

Пока на Трубной стояли торговцы с клетками, и пока покупатели на Благовещение выпускали птиц в небо, — площадь жила двойной жизнью. С одной стороны — торг, барыш, нажива, грязь, помои, куры под ногами, свиньи в лужах. С другой — чудо. Каждую весну. На рассвете. Десятки, сотни птиц, выпущенных из клеток, взмывали в весеннее небо, садились на крыши, на деревья, на колокольни. Чирикали. Осваивались. Улетали.

Это был ритуал. Не светский. Не церковный. Свой, народный. Москва верила: выпустишь птицу — отпустишь грех, примешь благословение, получишь удачу. И это тоже — «Птичка». Не только торговля — но и освобождение. Не только грязь — но и небо.

Пока на Трубной стоял рынок, каждую весну над ней была струйка сизого, шумного, крылатого счастья.

Теперь о том, что там торговали.

На Трубе торговали всем, кроме того, что привозят в магазин. Тут был рынок для живого. Обычная привозка — крупа, сено, овёс, отруби — шла отдельно. Тут — продавали жизнь.

Первое, самое громкое, самое московское — голуби. Голуби на Трубе — это отдельная вселенная. Голубятники приезжали сюда с клетками, с корзинами, с ящиками — все породы, каких только можно вообразить. Турмана. Космачи. Трубачи. Бойные. Дутыши. Статные. Египетские. Тульские. Павлины. Крымские. Морские. Многие породы знали тут наизусть, любили, обсуждали до хрипоты, дрались за них и на них. Голубятники — особая порода москвичей. Они говорили о голубях так, как другие говорят о женщинах, о лошадях или о вине. С восторгом, знанием, обидой, нежностью. Мальчишки, выросшие на Трубе, — становились голубятниками. Вся страсть московских пацанов 1930—1940-х (о которых ниже) начиналась именно здесь, на Трубе, в XIX веке.

Если бы не было Трубы — не было бы и голубиной Москвы.

Второе — птицеловы. Это те, кто ловил и приносил певчих. Щеглы. Чижи. Синицы. Снегири. Соловьи. Малиновки. Дрозды. Жаворонки. Скворцы. Щуры. Ещё десятки пород — летних и зимних, редких и обычных. Птицелов — это профессия. Птицелов — это особая жизнь. Они знали, где какая птица водится, в какое время её ловят, на какую приманку, какие сети, какие ловушки. Они ходили за Волгу, в Мещеру, в Замоскворечье, в Подмосковье — и привозили оттуда маленькие, трепещущие жизни, зашитые в рогожу, в тряпки, в деревянные клетки. Птицелов знал, что такое соловьиное пение. Птицелов знал, что такое «золотая птаха».

И птицелов знал: если птица не поёт — значит, слабая. Значит, не пойдёт. Значит, на выброс.

Третье — рыболовные снасти и аквариумы. Уже тогда. Уже в XIX веке. Уже на Трубе. Тут стояли пять-шесть палаток с рыболовными снастями, тут же — с удочками, леской, крючками, поплавками. И тут же — первые аквариумы с золотыми рыбками.

Ты подумай только. В XIX веке. На Трубной площади. В центре Москвы. Стояли стеклянные шары с золотыми рыбками. Ходили вокруг них мальчишки из Замоскворечья. И начинали мечтать. И этих мальчишек через семьдесят лет врачи будут лечить от нервных болезней — аквариумом. Один раз увидев золотую рыбку на Трубе, человек всю жизнь помнил её. И вот это воспоминание — оно лечило. Потому что аквариумистика, если разобраться, — это не хобби. Это терапия. И началась она здесь.

Четвёртое — собаки. За Трубой шла собачья торговля — борзые, гончие, легавые, мопсы, болонки, дворовые, защитные. Вся Москва покупала собак на Трубе. Собаки для охоты — отдельно. Собаки для двора — отдельно. Собаки для души — отдельно. Борзые, легавые, гончие — это целая культура русской охоты. И Труба была её живой оптовой базой.

Пятое — кошки. И в частности — кошки-мышеловы. Это была специальность. Кошек покупали именно как рабочих животных. Держать кошку в доме просто «для красоты» — это уже XX век. А в XIX веке кошка была сотрудником. Покупалась по критериям: ловкость, скорость, характер. Мышеловов держали в амбарах, в лабазах, в мельницах, в складах. И Труба торговала этим живым оружием.

Шестое — кролики, ежи, свиньи, козы. И кто угодно. Это уже к концу XIX века стало полноценным зоомагазином под открытым небом. В журнале «Природа и охота» в 1890-х годах писали, что на Трубе любой желающий мог приобрести себе «буквально всю живность».

Седьмое — корм. Сено, овёс, пшено, крупа, коретра, дафнии, отруби. Корм для птиц, для скота, для аквариумных рыб. В том числе — для циклопов и дафний, за которыми позже «Птичку» будут гонять директивным порядком.

Теперь — про атмосферу.

У Трубы не было постоянных торговых рядов. Только пять-шесть палаток с рыболовными снастями. Всё остальное — на импровизированных прилавках. Из ящиков, из чурок, из дров, из корзин, из чего попало. На сене. На тряпках. На дне перевёрнутого ящика. На подоконнике чьей-то квартиры. На чьих-то коленях. На чьих-то плечах.

Это был рынок без порядка. Не хаос — а именно своё, живое, уличное устройство. Никто не заведовал. Никто не распределял. Никто не платил за место. Кто приходил раньше — вставал в центр. Кто позже — вставал по краю. Кто не умещался — шёл на соседнюю улицу. Торговля была организована только в одном отношении — вокруг неё. Вокруг неё стояла сама Москва.

Шум был нестерпимый. Крики. Свист. Пение. Ржание. Лай. Мычание. Ругань. Прибаутки. Хохот. Плеск. Визг. Мальчишки свистели, голубятники спорили, торговцы зазывали, покупатели приценивались, соловьи заливались. Слышно было издалека. Шум стоял такой, что в конце концов пришлось принимать меры.

Потому что в 1906 году городская управа обнаружила: рынок мешает уличному движению. Этот аргумент будет повторяться. Раз за разом. От Охотного ряда до «Садовода». Сначала — «мешает движению», потом — «не соответствует санитарным нормам», потом — «не способствует благоустройству», потом — «не вписывается в облик города». Формулировки разные. Суть одна: рынок мешает. Рынку — не место. Хотя именно здесь, в этой самой точке, стояла его жизнь.

В 1906 году управa задумалась о переносе. Отложили.

Теперь про соловьиные состязания.

Это была одна из самых удивительных и самых трогательных московских традиций. Певческие соревнования соловьёв. Они устраивались в трактирах рядом с Трубой. Любители соловьиного пения приносили своих птиц, садились за столы, заказывали чай, пиво, что кому по чину, — и слушали. Соловьи пели. Соревновались. Побеждал тот, кто перепел всех.

Особенность соловьиного пения в том, что оно различается по «коленям». По частям песни. Есть «почин», есть «оттолчка», есть «раскат», есть «дроби по нотам», есть «покрышка» и «стукотня». Настоящий знаток соловьиного пения слышал в песне двенадцать-пятнадцать колен. И оценивал: как. В какой последовательности. С какой чистотой. С какой неутомимостью. Соловей, взявшийся работать, — должен работать до конца. Если он перепевает другого — победа его. Если он переходит на неправильную последовательность колен — его дисквалифицируют.

Московские соловьи, по общему признанию, были лучшими. Певчие соловьи в Москве славились на всю Россию. Их специально привозили из Тульской, Тамбовской, Рязанской, Тверской губерний, но лучшими оставались подмосковные, рязанские, московские. Состязания шли часами. Трактир за трактиром. Год за годом. Победители становились знаменитостями. Самых голосистых соловьёв продавали за деньги, которыми можно было купить лошадь.

Москва слушала соловьёв. Москва умела слушать соловьёв. Москва знала, на чём они держатся. И Труба — точнее, трактиры вокруг неё — была столицей этого спорта.

Вот такая была у «Птички» первая жизнь. Пока она была на Трубе.

К началу XX века рядом с ней стояло всё, что Москва считала для себя важным: Охотный ряд, купечество, Цветной бульвар (тогда ещё не бульвар в полном смысле — а площадь с торговлей цветами и семенами), трактиры, лавки, извозчики, театры, студенты, курсистки, чиновники, мастеровые, дворники. И Птичка. Всамделишная. Сермяжная. Московская.

А потом грянул 1917-й.

И всё изменилось.