Читать онлайн "Дворец князя Гагарина"

Начнём не с дворца. Со слова.

Казнокрад.

Это слово — приговор. Причём приговор до суда. Произносишь — и всё, человек кончен. Неважно, что строил. Неважно, что шлюзы. Неважно, что школу. Неважно, что канал. Неважно, что Полтавскую победу устроил так, что сам Пётр — сам! — выточил ему чарку из орехового капа своими руками. Всё это неважно. Важно одно. Казнокрад. И всё.

Так и запишем. И так и запомним. Как запомнила народная песня. Как записала молва. Как оставила история. Казнокрад.

А дальше — разберёмся. Кто он был. И был ли. И почему через триста лет его имя вывалилось из-под штукатурки «Арагви» — как будто всё это время стояло за стеной и ждало, когда же наконец назовут.

Назвали. Двести четвёртый год. Реставратор в подвале. И — назвали.

Но до этого — ещё триста лет. Пройдём по ним. Медленно. Как идут по старым палатам — с фонарём. Потому что это наш дом. Не его. Не Петра. Не Ладовского. Наш. И мы имеем право знать, что у нас под ногами.

Начнём с человека.

Матвей Петрович Гагарин. Князь. Из древнего ветвистого рода Рюриковичей — через князей Голибесовских, от удельных князей Стародубских. Кровь своя. Кровь старая. Кровь тех, кто был на этих землях задолго до того, как эти земли стали называться этим словом.

Родился — точно неизвестно. Около тысяча шестьсот пятьдесят девятого года. И это уже само по себе говорит о многом. Год рождения не записан. Потому что никому не приходило в голову его записывать. Он был не тот, кого записывают. Он был тот, кто вырастает, а потом — вдруг — оказывается нужен. И тогда уже неважно. Родился ли он в пятьдесят девятом или в пятьдесят восьмом. Важно — что дальше.

Отец — Пётр Афанасьевич Гагарин. Стольник. Воевода. В Нарыме. В Берёзове. То есть в Сибири. Служба. Дальняя. Тяжёлая. Государева. Дед — Афанасий Фёдорович. Тоже стольник. Тоже воевода. Кашира. Псков. Калуга. Томск. Опять Сибирь.

Род Гагариных — служилый. Служба — в Сибири. Испокон. Из поколения в поколение. Судьба. Предопределение. Ты рождаешься с этим. Ты обречён. Тебе дают эту землю — огромную, дальнюю, суровую — как надел. Как долг. Как крест.

Матвей Гагарин продолжит. И тоже отправится в Сибирь. И закончит там. Вернее, начнёт не оттуда. Но имя его навсегда будет связано с этой землёй. С самым дальним краем. С самым холодным краем. С краем, где Россия ещё не Россия — а только становится ею. И он её делает.

С тысяча шестьсот девяносто третьего по тысяча шестьсот девяносто пятый — воевода Нерчинска. Это форпост. Дальний. Пограничный. Китайский. Оттуда торговля с Китаем. Оттуда дипломатия. Оттуда весь восточный край. Нерчинск — это дверь. Одна из немногих. Открытых. На восток.

Что там делал Матвей Петрович — подробно не знаем. Знаем только, что справился. Как справлялись Гагарины — всегда. Собранно. Расчётливо. По-хозяйски. Со своим интересом — но и с государевым. Потому что там, на дальнем краю, разделить их невозможно. Государь далеко. Ты — вот. Ты — здесь. Ты — сам. Твоя власть — вся. Твоя ответственность — вся. И твоё всё — тоже вся. Это закон Сибири. И Гагарин его знает. С рождения. С молоком отца-воеводы.

В начале восемнадцатого века он уже в центре. Руководит гидротехническими работами. Соединяет Волгу и Неву. Соединяет Волгу и Дон — в Тульском крае. Строит шлюзы. До тысяча семьсот седьмого года под его руководством построено двадцать четыре шлюза. Не два. Не десять. Двадцать четыре. Это система. Это сеть. Это великая стройка. Это то, что остаётся. Это то, что потом работает веками. И это не казнокрадство. Это инженерное дело. Не творчество. Творчество — не его слово. Его слово — долг. Работа. То, что надо сделать.

Май тысяча семьсот седьмого года. Матвей Петрович — комендант Москвы. Глава древней столицы. Хозяин. Ответственный. Тот, кто отвечает за город.

Тут же Кремль. Китай-город. Укрепления. Он их укрепляет. Готовит к возможной шведской угрозе. Готовит к тому, что Москва не должна пасть. Никогда. Как не пала. Как её не взяли ни поляки, ни кто. Ни шведы. Потому что у Москвы есть комендант. Есть князь. Есть Матвей Петрович Гагарин.

Тысяча семьсот девятый год. Полтавская победа. И Москва празднует. Как Москва празднует. Как умеет. И Гагарин устраивает этот праздник. Устраивает так, что сам Пётр — который не любил пышности, не любил роскоши, не любил старого московского обихода, не любил многого, что любила Москва, — сам Пётр остался доволен. Так доволен, что собственными руками. Своими. Императорскими. Пётр Великий. Изготовил чарку. Из орехового капа. Крепкого. Тёмного. Красивого. И подарил. Князю. Гагарину. Лично. За праздник. За Москву. За службу.

И вот эта чарка важнее, чем любая награда. Потому что она не покупается. Не даётся. Не за деньги. Она за то, что сделал. За то, что угадал. За то, что смог. И Пётр — который никогда не делал этого. Который никогда не тратил времени на ореховый кап. Который — всё-таки сделал. Для Гагарина. И вручил.

Матвей Петрович принял. С достоинством. Как принимают личную награду от государя. Спокойно. Сдержанно. Как князь. Как потомок Рюриковичей. Как человек, знающий себе цену. И недаром. Потому что, приняв, велел сделать золотую оправу. Усеянную дорогими каменьями. Оправа дороже кружки. Оправа великолепнее ручки. Оправа роскошнее подарка. Так не благодарят. Так отвечают. Так показывают. Показывают, что дар государя драгоценен. Показывают, что нет тех денег, которые жалко. Показывают, что Россия велика. Показывают, что если Пётр одарил — то Гагарин достоин. И правильно одарил. И навеки. И сейчас. И по заслугам.

Вот эта чарка — символ. И вот она — в то же время — начало конца. Потому что никто — никто — не должен мириться с тем, что у кого-то золотая оправа. Никто. Даже сам Пётр. Даже сам даритель. Особенно даритель. Особенно Пётр.

Но до этого ещё двенадцать лет. До этого ещё дворец. И прекрасный. И венецианский. И свой.

Тысяча семьсот седьмой год. Год комендантства. Год постройки дворца.

Кто строил? Скорее всего Франческо Фонтана. Итальянский зодчий. Тот самый, что возвёл Меншиковский дворец в Петербурге. Тот самый, что умел по-венециански. Тот самый, кто знал, что такое палаццо. И по этой причине приглашён. Москвой. Князем. И построил.

Что получилось? Венецианское палаццо на Тверской. В Москве. В Белом городе. Дворец. Среди палат. Среди деревянных домов. Среди церквей. Среди всего старого московского мира. Вдруг встал камень. Вдруг поднялась стройка. Вдруг появился дворец.

И это не просто дом. Это вызов. Это манифест. Это заявление. Так Москва ещё не строилась. Не по-старому. Не по-дедовски. А по-новому. По-итальянски. По-европейски. С размахом. С красотой. С мыслью.

И в этом второй подарок Петру. Первый — праздник. Второй — дом. Дом, который доказывает, что Москва может строиться как Европа. Что Москва не только избы. Что Москва тоже палаццо. Что Москва вровень. Не ниже. Вровень.

И тут же третье. Гагарин успел. Успел до тысяча семьсот четырнадцатого года. Потому что в четырнадцатом Пётр запретит каменное строительство по всей России, кроме Петербурга. Запретит до особого разрешения. Запретит на годы. Запретит навсегда.

И вот эта поспешность Гагарина. Эта торопливость. Это вовремя. Она случайность? Или прозорливость? Или чудо? Скорее все три. Потому что дворец этот последний из тех, что ставили на Руси вольным, ещё не стеснённым каменным указом дворянским строительством. Последний. И лучший. И самый роскошный из всех.

Парадное крыло смотрит на Тверскую. Арка. Проездная. Увенчанная княжеской короной. Над короной надпись: «Боже, во имя Твое спаси». Надпись не просто. Надпись молитва. Надпись родовой герб в молитве. Надпись то, что каждый входящий — и входящий так — читает. «Боже, во имя Твое спаси». Не «да будет», не «слава», не «победа». Спаси. Потому что страшно. Потому что судьба. Потому что всякое может быть. И Гагарин это знает. Как знает это любой русский князь. Как знает это и крестьянин у своей избы. Только там крестик. А здесь целая надпись. Каменная. Над короной. Над аркой. Над всей Тверской.

Вот что увидим из гравюры. Из той редчайшей гравюры петровских времён. Единственной, где виден фасад. Единственной, где можно хоть краем глаза. Гравюра как иллюминатор в то время. Смотрим. Видим. И понимаем. Дворец. Настоящий. Среди Москвы. В семьсот седьмом.

А дальше слухи. О том, что внутри. О том, что дороже. О том, что не как у людей. О том, что слишком.

Двери из разных сортов дерева. Разного. Всех. Какие есть.

Мрамор. Хрусталь. Бронза. Серебро. Золото. Всё в покоях. Всё в украшение.

Зеркальные потолки. Отражают люстры. Канделябры. Огонь. Свет. Всё. Потолок небо. Потолок целое небо света. Горит. Играет. Смеётся. Отражённое.

Висячие стеклянные пруды с живой рыбой. Под потолком. Рыба плавает над головой. Это аквариум в тысяча семьсот седьмом году. Аквариум на потолке. Кто ещё это видел? В России никто. В Европе редко. В Москве ни у кого. У Гагарина есть.

Наборные полы. Разноцветные. Узорами. «Узорчатые ковры», как писали. Не ковры. Полы. Но как ковры. Такого на Руси не делали. Такого не видывали. Такого запомнили.

Стены мраморные. Не штукатурка. Мрамор. Настоящий. Дорогой. Белый. Розовый. Зелёный. Какой надо. Какой во дворце.

Крылечко белокаменное. По песне парадное. Вход как выход из земли в небо. Ступени. Белый камень. Теперь в песню. Навсегда в песню.

И вот эта песня важнее любых описей. Описи пропали. Описи сгорели. Описи такие, что не сохранили. А песня жива. Песня дошла. И до сих пор. И как пели её в подмосковных сёлах — через сто лет после смерти Гагарина. Через сто с лишним лет. Пели. Помнили. Знали. Знали то, чего мы не знаем. Знали больше, чем мы. И передавали.

«Заедает князь Гагарин наше жалованье». Вот начало. Служебное. Должностное. Тяжёлое. Претензия.

«Он на эти-то на денежки построил себе дом». Обвинение. Прямое. Как донос. Как плач. Как обида.

«Он построил себе дом на Неглинной, на Тверской». Место. Знаем. Тверская. Неглинная. Тут.

«За мучным большим рядóм, потолочек хрустальнóй». Опись. Так. Верно. Поэтично. Точно. Слово в слово. Хрустальный потолок — не это ли зеркальный с игрой? Или подвесной? Или потолок из хрусталя? Может, прямо — хрустальный. Может, подвесной. Поэт понимает.

«А парадное крылечко белокаменное». Вот оно. Парадное. Белое. Крыльцо. Помнит народ.

«Белокаменное, стены мраморные». Поэт снова точно. Точно как в описи. Как в архиве. Как в реальности.

«Стены мраморные, пол-ат лаком наведен». Пол лакирован? Наборный? Как ковёр? Понятно. Как у людей не бывает. Так только тут.

«Как на этом-то полóчке москварецкая вода». Ещё раз. Не лужи. Не мокрое. А вода. Своя. Москворецкая. Помпа. Фонтан. Ведётся по трубам. Приведена в дом. Течёт. Поёт. Играет. Вода в доме. В тысяча семьсот седьмом году. Вода. В доме.

«Москварецкая вода — по фонтану ведена». Фонтан. В доме. На Тверской. Московский фонтан. Первый? Первый — да. Первый, точно. Первый в доме. Первый в Москве — так точно. Фонтан.

«По фонтану ведена, живá рыба пущенá». Живая рыба. Куда пущена? В прудок. В висячий. В стеклянный. Под потолком. В небо. Живая рыба. Над — фонтан. Под — наборный пол. Между — живая рыба. Всё. Картина мира готова.

Вот это дворец. Не по документам. По песне. По живой памяти. По тому, что осталось в народе — когда всё остальное уничтожено.

Потому что человек уничтожен. Бумаги уничтожены. Портреты уничтожены. Дворец не сохранился. Дворец перестроен. Дворец снесён. Дворец врос в фасад другого дома. Дом врос в ресторан. Дворец фасадной кладкой остался. И эту единственную нить подхватил народ. Народ, который не по бумагам — по сердцу. Народ, который через сто с лишним лет пел. Пел о хрустальном потолочке. О белокаменном крылечке. О фонтане. О живой рыбе. Это память. Это то, что не уничтожили. То, что не смогли. То, что даже сквозь два века дошло. Дошло!

И это про дом. Про этот дом. Про Матвея Петровича. Про всё. Про то, что у нас под ногами.

И вот уходит Матвей Петрович. В тысяча семьсот одиннадцатом году — в Сибирь. Уже губернатором. Ещё живым. Ещё полным сил. Ещё вершиной. Делать то, что умеет. Строить. Править. Обустраивать. Созидать.

А дворец стоит. Ждёт. В Москве. На Тверской. Под надписью «Боже, во имя Твое спаси». Как будто знал — не зря просил. Спаси. Спаси. Спаси.

И будет что. Будет. Через десять лет. Через десять лет приедет ещё раз. В Петербург. Не по своей воле. Не в гости.

Но это следующая глава. Следующее — Тобольск. Куда уехал Гагарин. И что он там успел. Что построил. Что оставил. Что в Сибири до сих пор живо.

Потому что если мы про князя — то мы про всё. И про дворец тоже. И про Сибирь тоже. Потому что Сибирь — это его.