Читать онлайн "Дом Фамусова"

Есть дома, которые умирают дважды.

Первый раз — когда их сносят. Второй — когда о них перестают говорить. Бывает так, что второй раз страшнее первого. Потому что снос — это минута. А забвение — это десятилетия. Снос — это ковш, лом, пыль, кирпичи, вывезенные на свалку. А забвение — это тишина. Долгая. Ровная. Без даты. Без свидетеля. Без последнего слова.

Дом Фамусова умер дважды. Первый раз — в 1967 году. Второй — уже потом. Когда на его месте встало серое, громадное, неотменимое здание — и когда все привыкли, что так и надо.

Но если у истории есть конец, то у неё должен быть и вход. И вход сюда — не через 1803 год, когда дом построили. И не через 1812-й, когда он уцелел. И не через балы, на которых бывал Пушкин. Вход сюда — через 1967 год. Через редакцию. Через задание. Через молодого журналиста, которого попросили сделать одну простую вещь: опровергнуть двух литераторов.

Начнём оттуда.

1967 год. Молодой Валерий Каджая — выпускник Тбилисского университета — приходит работать в «Известия». Главную, самую крупную, самую государственную газету страны. Редакция даёт ему задание. Задание простое: нужно опровергнуть статьи Ираклия Андроникова и Владимира Солоухина. Людей известных. Уважаемых. Литературных. Тех, чьи голоса что-то значили в московской интеллигентной среде.

А дело вот в чём. «Известиям» давно пора расширяться. Рядом — на Пушкинской площади — стоит неказистый трёхэтажный домик. Вросший в землю. Невидный. Непарадный. В окружении конструктивистского корпуса 1927 года он выглядит случайным обломком другой эпохи. И — вот беда — именно этот домик не даёт «Известиям» строиться.

А какие-то интеллигенты — Андроников, Солоухин — против. Не сносить, говорят. Это «Дом Фамусова». Здесь Пушкин бывал. И Грибоедов. И вообще — должно же на Пушкинской площади остаться хоть что-то, связанное с Пушкиным.

Так поставлен вопрос.

И молодому журналисту поручают с этим разобраться. Разобраться — значит опровергнуть. Опровергнуть — значит доказать, что никакой это не дом Фамусова, что никакого Пушкина там не было, что ценности никакой он не представляет, и что сносить его — давно пора.

Вот такая несложная, в общем-то, задача. Для молодого человека, только-только пришедшего в газету. Возможно — первый его большой материал. Первое настоящее поручение. Первое доказательство, что он достоин места в этой редакции.

И он берётся.

Начинает — с того самого места, с которого начинается любая легенда. С имени. Откуда взялось это название — «Дом Фамусова»? Кто первый его так назвал?

Ответ находится быстро. В 1918 году. Литературовед Николай Пиксанов — крупнейший, может быть, знаток Грибоедова в России — назвал этот дом домом Фамусова. Он — тот, кто первый произнёс вслух это имя. Он — тот, кто вписал дом в литературу.

И — о удача — Пиксанов ещё жив. Ему 89 лет. Он почти не видит. Почти не слышит. И лежит в больнице.

Каджая едет туда. К старику. К человеку, к которому теперь — вот так — сведён весь вопрос. И — ничего. Пиксанов стар. Пиксанов глух. Пиксанов — уже не помнит. Он только советует журналисту одно: возьмите «Грибоедовскую Москву». Мой давний труд. Читайте. Там всё есть.

Каджая берёт. Читает. Внимательно. Долго. И — вот оно — открытие. Ни в одной строчке «Грибоедовской Москвы» — ни разу, ни единым словом — не сказано, что дом Римских-Корсаковых был домом Фамусова. Ни разу. Ни в одной строке.

И журналист — с радостью — обнаруживает, что весь этот «дом Фамусова» — не факт. Не документ. Не архив. А — просто — городская легенда. Народное прозвище. Молва. То, что не имеет подтверждения. То, что живёт в разговорах — и не живёт в источниках.

К тому же — есть возражение и посильнее. Хронология.

Грибоедов приехал в Москву в 1823 году. Половина «Горя от ума» — уже написана. К этому времени главные сцены, главные персонажи, главные ходы — уже существуют. Уже созданы. Уже лежат в бумагах. Значит — не мог Грибоедов, глядя на балы Римских-Корсаковых, «увидеть» Фамусова и его гостей. Значит — не мог «поселить» свою комедию в этот дом. Значит — имени «дом Фамусова» — не следовало быть.

Такова — на первый взгляд — логика. Простая, ясная, удобная.

Но вот что интересно. Всё это — и старик-литературовед, и «Грибоедовская Москва», и хронология, и логика — вся эта история начинается не от начала дома. Она начинается от его конца. От того момента, когда кому-то — в кабинете, наверху, на Свердловской или где там — понадобилось доказать, что дом — не дом. Что имя — не имя. Что Пушкина — не было.

И — доказали.

Но чтобы меняться снами, чтобы жить в чужих лёгких, чтобы держать за руку чужую женщину, чтобы смотреть, как чужие дети — твои дети — играют во дворе, надо было через очень многое пройти.

Впрочем, мы забегаем вперёд.

Мы ещё не рассказали про дом. Про балы. Про Пушкина на полях. Про Софью Грибоедову. Про Сталина в аудитории. Про то, как складывалась эта жизнь — от 1803 года до 1967-го. Мы ещё не прошли по этим залам. Не слышали в них музыку. Не стояли у окон, глядящих на Страстной монастырь.

Мы пока на чердаке всей этой истории. Там, где всё началось с конца. Там, где конец уже известен. Там, где ещё только тикает то самое решение, которое — через годы — станет тем, чем стало.

А история дома — она внизу, в комнатах. Мы туда вернёмся. Просто — не сейчас.

Обложка. Точнее — то, чем стал дом.

Сегодня, если выйдите из метро «Пушкинская», если смотрите на площадь, если ищете глазами то самое старое здание — вы его не найдёте. На его месте — серое. Громадное. Сложное по композиции. Тот самый новый корпус «Известий», возведённый в 1975-м. По проекту группы архитекторов под руководством Юрия Николаевича Шевердяева.

А рядом — стоящее с 1927 года — конструктивистское здание «Известий». По проекту братьев Весниных. Строгое. Монументальное. Уверенное. То, которое — как тогда казалось — должно было «поглотить» старый дом. И поглотило.

Два здания — старое и новое — стоят теперь рядом. Два тома «Известий». В середине — ничего. В середине — как раз то место, где стоял дом.

Этот дом был особняком камергера Александра Яковлевича Римского-Корсакова. Построен в 1803-м. Русский классицизм. Треугольный фронтон. Арки. Высокие окна. Лепной фриз. Предположительно — школа Матвея Казакова. Тот, стоявший у Страстного монастыря, у самого начала Страстной площади, где сейчас — метро «Пушкинская», вход в подземку, выход в сквер, выход в проспект, выход в никуда.

Всё это будет дальше.

А пока — вернёмся к началу.

К человеку, приехавшему в Москву в 1818 году.