Плерома

Евангелие от братков. О романе А. Белоусова "Плерома"

Архитектура хаоса и бандитский дзэн.

С первых же страниц романа Белоусов недвусмысленно бросает вызов современному читателю. Весьма лукаво обозначая жанр своего произведения как "эзотерический боевик или мистический триллер", автор на деле предлагает нам нечто куда более тяжеловесное, многослойное и по-хорошему парадоксальное. Взяв за основу внешнюю, коммерчески привлекательную форму массовой литературы — с её непременными криминальными разборками, кровопролитием и поисками пропавшего чемоданчика с неизвестным содержимым, — Белоусов умудряется наполнить этот сугубо криминальный каркас глубочайшим метафизическим содержанием.

Первое, что бросается читателю в глаза, — это изощрённая структурная игра. Разбитый на отдельные, именуемые "Сизигиями" главы текст подаётся в подчеркнуто нелинейном, хаотичном порядке, швыряя читателя от третьего эпизода к восьмому, от второго к шестому. Сознательная деконструкция фабулы — не просто дань постмодернистской моде, не блёклая калька с тарантиновского "Криминального чтива" (отсылок к коему в романе предостаточно), а хитрый авторский приём, превращающий процесс пассивного чтения в "литературный квест". Чтобы сложить картину воедино, осмыслить интригу и причинно-следственные связи, читателю приходится изрядно потрудиться, мысленно восстанавливая хронологию событий.

В центре повествования находится весьма любопытный дуэт: Даос (Сергей Липутин) и Плотник (Юрий Шилов). По своей социальной функции они — обычные "братки" на службе у влиятельного бизнесмена Гынды, который, как и водится в суровых реалиях девяностых, жаждет власти и метит в кресло глаховского мэра. Однако назвать Шилова и Липутина заурядными "малиновыми пиджаками" не получается — слишком уж глубокие и естественные получились у Белоусова персонажи. Этакие "лишние люди" уходящей эпохи, заблудившиеся в поисках Абсолюта интеллектуалы, то и дело перескакивающие с критики кантовских антиномий и иллюзорности материального мира на бытовые житейские темы.

Именно этот контраст между жестокой и зловонной действительностью (затопленные нечистотами подвалы, больничные коридоры и наркоманские притоны) и высотой духовных запросов героев создаёт мощнейшее смысловое напряжение. Герои романа, по сути, выступают квинтэссенцией экзистенциального тупика своего времени. Анализируя их поведение, нельзя не заметить тщательно выписанную психологическую прорисовку механизма рационализации зла.

Даос, увлекающийся восточным мистицизмом и идеями интегральной йоги, использует эзотерическую доктрину как удобный щит, позволяющий ему дистанцироваться от совершаемых им чудовищных и аморальных поступков. Однако акты беспринципного насилия парадоксальным образом органично встраиваются в его личную, искажённую систему ценностей, где человеческая жизнь объявляется всего лишь иллюзией, а смерть — естественным переходом энергии.

Плотник же является его полным антиподом: нервный, сомневающийся, подверженный эмоциональным срывам, он воплощает в себе трагедию мыслящего человека, сломленного абсурдной эпохой. Их бесконечные метафизические споры на фоне криминальных разборок, изматывающих поисков таинственной «Плеромы» и жутких галлюцинаторных видений в мёртвых индустриальных зонах превращают роман в жёсткую, бескомпромиссную притчу о тщетности попыток найти божественный свет, оставаясь по колено в грязи. Этот глубоко трагичный пафос, искусно скрытый за циничными диалогами и сценами физического насилия, возводит произведение на принципиально иной уровень осмысления человеческой деградации.

Метафизика бумажного лабиринта.

Нельзя не отметить и блестящую сатиру на литературно-социальный истеблишмент эпохи становления "дикого капитализма". Линия непризнанного писателя Алексея Николаевича Барского (который, кстати, ещё заглянет к нам в гости со страниц "Киберсанта") полна тонкого, язвительного комизма. Барский (или же сам Белоусов в его лице) рассуждает о векторах развития постмодернизма, о многослойности своих текстов, контрастируя с циничной коммерцией и криминалом, творящимися вокруг. Всё это — великолепный срез той эпохи. "Плерома" — не просто отдельная книга, это литературная "точка сборки" масштабного проекта "Омикроника", части которого предстают в виде глоссария-комментариев в конце книги.

Автор выстраивает сложную литературную матрёшку: вымышленные писатели и реальные факты перемешаны с фейковыми источниками, создавая единое мифологическое пространство. Попытка наладить диалог с читателем через псевдодокументалистику — ход рискованный, но в духе лучших традиций "Хазарского словаря" Павича.