Русла Речи

Чужая

* * *

Сколько ненужной

бессмысленной боли ...

Повторы, повторыmdash;

кругами неволи

означат границы.

Не червь и не птица.

* * *

С чужой ладони

сухих зёрен

некому ловить.

Корней пырея

вспять

не размотать.

* * *

Как шорохи в ночи тихи ...

Здесь крошатся одежды Бога.

Болят ослепшие грехи,

И не переступить порога.

Хоть белой сажею раскрась

Ходы печного дымохода mdash;

Ни взять свободы, ни украсть.

Здесь нет ни выхода ни входа.

* * *

Быть в России mdash;

жить в эмиграции,

дома не покидая.

* * *

Собирать себя mdash;

из чего?

Из каких оклочьев

каких костей?

* * *

И снова быть.

Стирать белье и камни мыть.

* * *

mdash; Тебя зовут Та.

И тот, кто был твой, был Тот,mdash;

сказала мне ведьма, пьющая черный кофе.

* * *

Скрываются мелочи.

Повседневность стыда

ни о чем, сомкнувшая дни.

Я. Ты. Он

никакой и привычный,

сросшийся с тенью.

* * *

Ночью стирала

дюжину куч чужого тряпья.

Последним отжатым предметом

оказались ползунки

пятьдесят шестого размера.

* * *

Спешить по хрупкому мосту,

сбивая камни на лету

живым крылом.

...И не летим, и не идём.

* * *

Мир снегом пел.

Из дурки вереницей

шли белые больные лица,

зрачками подпирая ось зимы.

* * *

Заглянуть в безрыбье реки mdash;

она терпеливо несет

на север жидкую боль,

и на дне её сонных зрачков

высыхает белая соль.

* * *

Тихий свет

несуществующего

Нет

ни ночи ни дня

нет меня

нет

ни вдоха ни выдоха mdash;

отдых

от

* * *

Нет. И не будет. И не было.

Идущим в тени облаков

никогда не дойти до неба.

* * *

Свобода

на кончике черенка

яблока

падающего

* * *

То,

что выше небесного купола,

что ниже плоти земли,

То,

что слышит во мне

и зовет изнутри mdash;

оно знает.

* * *

Заключить мир

с королем шведским

остаться ферзем

на доске в клетку

белую черную

белую черную

на пустой доске

ищу

под сухим дном ладьи

воду

ищу

под водой землю

ищу

под землей небо

ищу

чтобы остановить

заключенье миров

Русла речи

* * *

У Экклезиаста

не было LiveGournal,

и его приютила Библия.

* * *

Еще четверть века mdash;

останутся ленты тредов,

шурщащие немотой.

Живые, поставив точки,

закроют выход и

не больше будут

говорить в них себя.

Еще четверть века mdash;

и пополнится именами

полной взаимности

лента Мёбиуса.

* * *

Жизни скудная малость

и безразмерна усталость.

Никто не родил вопроса,

никто не подал ответmdash;

Напрасно сеялся свет.

Не зародилось словаmdash;

и не явилось эха.

* * *

Что говорить,

когда не о чем

даже молчать?

* * *

Нет голоса

в горле моем mdash;

прячется

зверёнышем уличным

* * *

Изумляет

отвага людей,

говорящих laquo;яraquo; о себе.

* * *

Слишком много слов.

Значений стало больше,

чем вмещающих их людей.

Инфляция смыслов,

размножение оболочек.

Мудрый предупреждал тысячу лет назад:

laquo;Пусть слова ваши будут laquo;Даraquo; и laquo;Нетraquo;.

Ищу тишину,

ни в чем не нуждающуюся.

* * *

Молчи, и увидишь,

как узко пространство слов.

Молчи mdash;

и не коснешься вражды.

И сохранишь берега от воды,

и воду от берегов.

* * *

Там, вовне, в плоти камней

и растений mdash; слова, рожденные не человеком.

Молчат,

отчетливо

сливаясь звучаниями

в хор,

где у каждого mdash; соло,

различаемое в единстве

общего одиночества.

Молчат так давно

и так долго, что

одиночество

стало родиной Бога.

Лишь слова людей

ни живы ни мертвы.

Не молчат, не звучат mdash;

не значат.

Русла рек mdash; русла речи.

Пересохли.

Повернуты вспять.

Остаётся грести

против.

* * *

Оказывается, вполне

возможно стоять там,

где привык падать.

Оказывается, легка

пустотой шелуха

и твоя, и чужая.

Оказывается, так

приходит отвердевание

покровов младенческих.

* * *

Сбрасывать.

Сбрасывать

с кожей, с плотью под ней,

выжимать пот из костей,

освобождаясь от скорлупы.

* * *

Не взлетать mdash; подниматься.

Не падать mdash; рождать опору.

Ни неба нет, ни земли

для идущего вглубь.

* * *

Удивительное совершенство mdash;

сполна укомплектованное множество

человеческих несовершенств.

...И как бы развернуть это

так, чтоб всё совпадало

только по дополняющим?

* * *

laquo;Называть вещи своими именамиraquo; mdash;

Назовите мне имена вещей!

...Я называю их,

называю

тишайшим шёпотом мысли

произношу

их содержащие жизнь имена

пытаясь сохранить в них дыхание

чтоб они оставались опорой

и чтоб Землю

больше никто не переворачивал

Полюс холода

* * *

Меня утопил мальчишка

в грязной реке.

Я не помню его лица.

В грязной реке

над глиной над илом

неплыла нежила труба

от берега к берегу под водой

в ней быть может текло оргстекло

завода с другой стороны реки

оргстекло выплавляли зеки

невольники за стеной

под током и проволокой

которых не видел никто никогда и нигде

но они были потому что все знали mdash;

они там есть они делают оргстекло

По трубе можно было пройти

с одного берега на другой

это был невидимый путь

и многие пробирались

раздвигая собой пятна мазута mdash;

дети любят ходить в неположенном месте

недорогами взрослых

Когда тебе четырнадцать лет

ты знаешь как идти под водой

с одного берега на другой

по заводской железной трубе

чтобы не соскользнуть

ни влево ни вправо и дойти

до берега на другой стороне реки

и я прошла бы по этой трубе

но меня утопил мальчишка

и я не помню его лица

* * *

Шестнадцатилетней девушке

был вложен сон в руку

в правую руку

в середину ладони

живым невесомым котёнком

Ладонь сжалась

и тело проснулось

и внутри стало много и горячо

обожгло радостью и предвидением

Вечность назад

мне подарили душу,

опустив её семенем

в спящую мою ладонь

и с тех пор я всё жду

терпеливо жду,

когда вырастет из меня моё дерево

* * *

Одиночество

толкнуло её в постель

в чужую

в общаге

в постель

в скудное жилье человека,

считавшего, что он поэт.

И был выключен свет.

И кровать была далеко.

Кровать была никому не нужна

но она была,

потому что у двоих не было речи

и не нашлось даже молчания.

У них не было ничего, кроме них.

И их самих не было.

А было желание как-то быть:

если не получается по отдельности,

то вдруг

вдруг вдруг вдруг вдруг

сложение двух полупустот

одарят не-пустотой?

Появилась свеча на столе mdash;

ведь мужчина считал, что он поэт.

И он увидел молчащее лицо женщины

Он испугался.

Он тёр глаза.

Невидимое выносило его из комнаты

от свечи, от постели, из ночи

вон в никуда.

Быстрое скомканное:

laquo;Это не ты, не ты...raquo;

* * *

Они не держат друг друга за руки.

Становясь в магический круг,

поворачиваются к центру спиной,

каждый к своей темноте.

В центре не бывает огня, там

яма, в которой нет.

Они как молитву произносят слова проклятий.

Каждое слово mdash; ещё один камень в стену,

сжимающую их крепостным кольцом.

Там, за спиной,mdash; лишь яма,

и могила не станет братской.

Они говорят, говорят, говорят

своим страстным неприкосновенным отчаянием mdash;

всем, что имеют. Иного не нужно,

ведь жизнь измеряется смертью,

достоинство mdash; актами самоумерщвления.

Новая вера

с послушниками и настоятелями,

с теми, которые только учатся

ненавидеть,

и другими, многократно переступившими.

Мастерами небытия, которые знают,

как приблизить

даже ничтожное поражение

к зеву смерти.

Они ненавидят Бога,

не понимая,

что Бог не спускается в ямы

и даже растение тянется вверх.

В круге самоубийц

жизнь mdash; единственный смертный грех,

ванна с дымом крови mdash; нирвана.

Перевёрнутый путь,

наслаждение болью.

Когда своя истощается,

есть чужое страдание.

Оно есть всегда,

и им можно питаться.

Пить вместо воды,

дышать вместо воздуха

и гордиться своей ненасытностью,

полагая, что так сострадаешь

другому.

* * *

Ухоженная

и давно не ведающая нужды,

с лицом,

заточенным

под чувственный аппетит,

с телом,

в котором до звона натянута

голодная плоть,

она

жаждет милостыни.

Ищет

снова и снова.

Потому что как только иссякнет

миг подаяния,

её тело, её лицо

и её обескрыленная душа

станут вновь

никому

не видимы.

Идущего мимо

она схватит за руку

и развернет лицом

к своему лицу,

чтобы прекратить

его собственный путь

и стать его тупиком.

Не подают mdash; требует.

Не соглашаются mdash; вымогает.

Взяв mdash; заплачет, что

подали не то, не там, не тогда.

Но ни за что

не вернёт ей ненужного.

Эта женщина

никогда не вернет ничего

и никому не подаст mdash;

её слабость

сильнее силы.

Минус сорок

мамонт последний замерзший

на окраине русского города

где снег вмерз в небо жестяными валами

где воздух железный пахнет космосом без человека

и нет рядом лопаты и нечего разгрести

вечная мерзлота и мамонт последний

замерзающий

смириться с тем что ты мамонт

что холодно там где немамонтам почему-то тепло

что вдыхаешь время одно

а из горла исходит другое которого нет

время мамонтов кончилось

и вечная мерзлота пришла за тобой

смириться

отпустить мышцы к покою

опуститься на мощные когда-то колени

лечь большим телом и выдохнуть

свое бывшее время

пусть оно растворится и само обнаружит приют

дождаться взглядом травы

и это будет подарок прощальный Бога

у него еще можно просить но уже не себе

пусть оживут птахи убитые на лету

дыханием мерзлоты

а миллион лет спустя

когда придет глобальное потепление

и толща земли вытолкнет заново жить

смотреть на себя и плакать

не узнавая

и не хотеть

быть человеком

* * *

Угли шают в печи.

Их мерцанию неубедительно вторит

кувыркающаяся по черноте

геометрия экрана компьютера.

Огрунтованные картоны,

пенсионная кринка с кистями, клубки.

Недоплетённая пара носков вздыхает на клавиатуре mdash;

из спиц на столе построен вигвам.

Ёмкая пустота тишины,

в которой

необходимое уже произошло.

Никто в деревне не знает, что такое компьютер.

Не знает, что внедрилось и это

в чей-то дом на голой окраине.

Знали бы mdash; вынесли вон.

Попытались бы подключить к сериалу,

обозлились бы от неудачи,

отнесли в город и сплавили б за пару бутылок,

с похмелья растащили б поленницу,

а летом бы подпалили хотя бы сарай.

Сидеть, обнимая полено,

перед открытой печью,

куда в струениях дыма

втекает прошедший день.

Искать в углях место,

где огонь многоглазый смотрит

ответно, выпыхивая, чтобы лизнуть

лицо и шевельнуть волосы,

выбившиеся из-под платка.

Юная кошка с плеча человека

созерцает пылающий жар

без страха,

и междометия пламени

тонут в её зрачках.

Всем изношенным любящим сердцем

вздыхает в ногах старая пудель,mdash;

всё еще прекрасная пудель

с черносмородиновыми очами,

полными немоты и признательности,

от которой хочется больше не быть

человеком.

... ....

В печи и около mdash; четверо

поглощённых согревшейся тишиной

молчат Одному

в занесённом ветрами доме.

Быть травой

* * *

Трав, плывущей по ветру

вдоль земли

над землей

под землей

терпеливое многоголосие

шагаю в сапогах

по паузам меж стеблей

в вертикальной своей тишине

* * *

Взгляд

тянет лицо свое за собой

на лету

сквозь трескучую

камасутру стрекоз

* * *

Как странно

касаться травы рукой

волной навстречу волне mdash;

вскипание под ладонью

взаимной растворяющей нежности

* * *

Быть травой

и петь её бесконечную песню

течь водой

лежать не знающим ни жизни ни смерти камнем

небом быть и песком под ним

горой, её лесом, её лосем размашистым в лесу её темном

мхом на стволе

птичьим гнездом, пустым, но перо младенческое хранящим

крылом совы, её бесшумным полетом над полем,

где выкошена трава, отдавшая свои семена

и воде, и небу, горе и лосю

и гнезду, отслужившему срок.

* * *

... Как много света посеяно

во тьме престарелой пыли.

... И как неподвижны листья,

недолетевшие до земли.

* * *

После последнего дня

позовет и примет меня

мой недостроенный дом

с просторным еловым крыльцом.

Повеет печным теплом

и раскроется тёс двери.

И в грудь толкнет изнутри:

Войди, человечья птаха.

Войди, и смотри без страха mdash;

там, за границей конца,

ты встретишь себя не из праха

и станешь свет без лица.

* * *

Перед тем, как канат отпустить,

горлом живым припаду

к тропе из глины босой mdash;

пусть земля прижмется к груди

и трава оближет росой.

А потом легко оттолкнусь,

хлопья тела ссыпав земле,

и вернусь в ладони того,

кто меня сотни лет создавал,

кто свою неземную руду

в сотни тысяч душ разорвал

перед тем, как канат отпустить.

След пера

* * *

В безоблачный полдень

на дюне песчаной

кроил себе крылья

ангел печальный.

Сняв мерку с себя

в паденье парящем,

бедняга уверовал:

laquo;Воспарим...

И обрящем!raquo;

* * *

И упало крыло

на земную

твердь,

и стал камень пернат,

а вода mdash;

бела.

И пошло тело

прочь

песню горькую петь

про слова

и дела,

про дела и слова.

laquo;Как велика пустыня

и сыпуч песок...

И как же я отныне

и присно одинок!raquo;

* * *

Из сумерек

выткано бледное тело.

И влажные,

узкие русла сосудов

Луна

напитала солью и болью mdash;

печалью,

толкаемой медленной кровью.

* * *

А легкое перо его

летело дальше

белым семенем.

И небо

всходы поливало

текучим временем.

И след от острия пера

соприкоснулся

лишь едва

с земными мышцами,

родив

смятение теней

в потоке солнечных лучей.

И вязь

серебряных корней

и крон седых

соединит

всепроникающий зенит

со влагой медленных морей.

И Бог перо благословит.

* * *

Вернувшийся Домой

заснёт,

припав к груди Отца,

не зная:

завтра он начнет

себя с конца.

Паривший

рухнет с высоты

о земь лицом.

Искавший тихой простоты

придет купцом.

Убитый

станет убивать,

а плотник mdash; жечь дома.

Затихнет в нищей немоте

тот,

кто творил слова.

И только

ветошная мать

и сын ее, грабарь,

не перестанут мир

копать,

как было это встарь:

на островах чужой беды

между могил

взрыхлять гряды.

Крыло Лилит

* * *

Она умела

Греться водой

посреди зимы,

И была чиста,

Умываясь травой

посреди земли.

И был просторен

Её полет

в донном песке,

И охотно

Текла вода

к земным берегам

в небесной реке.

И ей

Отдавали

звёзды

свой

блистающий мед,

И каждый путь

Щедро

распахивал

единственный

свой поворот.

И в губы её

Цедили

вещие камни

капли парного

подземного молока,

И неслышная

Речь её

была питающа

и глубока.

Но она

Не умела

рождать детей

во плоти.

Но Адаму

Было невмочь

с нею рядом

идти.

* * *

Собирая с ветвей

Росный мир и покой

Двое кормились

Ничьим молоком,

И на пару крыл

Был поделен полёт.

И

никто

из двоих

не знал,

Что

одно

крыло

упадёт.

* * *

Мой испуганный Адам,

Ты не стал вторым крылом,

Убоявшийся летать,

Ты пополз напролом.

Ты вырвал перо

Из моего плеча

И заточил его

До острия меча.

* * *

Я тебя не виню,

Бедный, нищий мой Адам!

Пред тобой река без брода.

Что поделаешь! mdash; свобода

Непосильна для двоих.

Много будет вас, слепых,

Поклонившихся огню.

Мой напуганный Адам,

Я тебя не виню.

* * *

Ты не плачь, мой Адам mdash;

Я тебя усыновлю.

Вышагну из тела бледного

И на землю уроню.

Ты не плач, мой Адам,

Я сестру тебе отдам:

Из тени своей полуденной

Я служанку создам.

Ты не плач, мой Адам,

Не останешься один mdash;

Будешь у тени моей

Раб её и господин.

Ты закроешь ртом ей рот

И войдешь в её живот,

Станешь жить в её плену.

Спеленатый пуповиной,

Будешь знать её одну.

В водах плоти проплывешь

Девять вечностей бездонных

В окруженье рыб безмолвных,mdash;

Может быть, тогда поймешь

Голос истины бездомной.

В столкновениях крови,

В подземелиях земли

Спеленатый пуповиной,

Научись, Адам, любви!

Ты не плачь, мой Адам,

Я тебе не жена mdash;

Ты ничей господин.

Не беда, а вина:

на земле mdash;

ты один,

я на небе mdash;

одна.

* * *

Миллионы имен

у Бога.

За пазухой широкой его

Потоки названий,

обозначающих пламя,

сияние красок спектра,

работу воды и ветра,

рожденье семян и травы.

Означены Божьей речью

Земли терпеливые плечи

прорастание солнца

сквозь сумерки

и первые блики дня.

И было, когда-то было

За Божьей горячей пазухой

имя и для меня.

Но

глухонемым Адамом

мир

переименован.

И не звучит отныне

Животворящее имя.

Евина дочь

* * *

Из ребра творима была mdash;

и что же? Зато не из глины.

Сильны и выносливы всех

моих дочерей спины.

Уверены руки их

и терпеливы лона.

Из кости широкой резаны mdash;

изыманием плоти полны.

Нужна эта сила? Бери.

Сполна, до краев отдам.

Что ж замолчал? ...Эх...

Глиняный ты, Адам.

* * *

Тело крепко, жёлты косы.

Ноги белы, ступни босы.

Зрачки темны,

глаза раскосы.

Из окна в ночь mdash;

Евина дочь.

Что покалечено mdash;

крапивой лечено.

В пыли спицы,

скрипит ступица mdash;

катится колесо

напропалую.

laquo;Кому воды мёртвой?

Ищу живую.

Во мне

захлебнулось время

и никуда не успело.

Во мне

ничего не созрело.

Мои семена сухи,

им бы mdash; к небу.

Не из земли расти mdash;

из нутра моего,

из темноты и небыли.

Во мне умерла вода,

но держит тело mdash;

держит силой.

Забытья у бога

просила mdash;

жива я. Живая mdash;

наполовину.

Дайте воды mdash;

живой, или

сгину ...raquo;

Катится колесо

на своём языке

не в колее mdash;

по сорной траве.

Круто тёсанный обод

травы слагает обок.

* * *

Что за глина меня

родила? mdash;

не сошлись с бытием

дела.

Не ткала, не пряла mdash;

была

посреди терпеливой

тоски ...

Потерявшие

языки

там молчали

колокола.

...Зазвучали они

потом

мелодично, да

не о том.

...Либо плохо лепил

гончар,

либо пил, а не пел ...

И молчал.

Либо обжиг не в той

печи mdash;

холодно,

хоть кричи.

Раскалённый горшок

без щей

в мире сытых собой

вещей mdash;

что в него Господь

наливал?

Для каких вод живых

ваял?..

Где найти ту родную

печь,

Что согреет прямую

речь?

* * *

Я mdash; танец

кипящих в закате

мошек,

И забор

под гулящими пятками

кошек.

Яmdash; колодец

и его тяжкий

ворот,

И вода в нём,

и её испуганный

холод.

Я дерево,

и два листаmdash;

моя крона.

Я камень,

спящий у порога

своего дома.

...Я тот,

кто бросил, и то,

что брошено,

Что несли,

да и кинули

недоношенным,mdash;

Слух луны

утонувшей

в облачном крошеве.

Я то,

что около:

Зрак без ока,

взгляд без тела,

выдох без вдоха,

Язык

без колокола.

Русским бабам

* * *

Бабе Лене в Марьинском

Брехали псы по окраинам зла.

Старуха ведро с молоком несла.

mdash; Кому молока пополам с золой,

Кому льда с водой, полыньи с бедой?

Чугунок да ухват, бревно да хребет mdash;

Мой мужик меня бьёт уже сорок лет,

А когда меня нет, то корову бьет,

Корова боль словно воду пьет.

Сочится в траву из вымени боль,

Катается в поле перекатная голь.

Тлеют корни берёз mdash; будет сено седым,

Лес чернеет, глотая собственный дым.

Бревно на хребет, да ухват на горшок mdash;

Русская баба живет хорошо,

Русская баба у всех на слуху mdash;

Всякую муку смолотит в муку.

Зиял под небом обугленный лес.

Старуха брела по Стране Чудес.

...Кому молока пополам с золой,

Льда с водой, полыньи с бедой?

* * *

Валентине Нестеровой

Были твои глазаmdash; в них себя узнавали кошки,

заподвальные-большие-неторопливые,

тягуче ленивые сквозь косые седые пряди дождей,

смывающих советскую пыль с улицы Грига Города Королей.

Они ни хрена не боялисьmdash; ни воды, ни собак, ни людей,

и умывались насухо, восседая копилками,

пятнистыми кувшинами и полосатыми кринками

по серединам луж разливанных и влажных помоек,

по берегам Преголи, по развалинам строек,

не сводя с проходящих прищуренных мудрых очей,mdash;

веско-прыгучие звери калининградских ночей,

не оставлявшие отпечатков

на узких камнях немецкой брусчатки.

Кошки из Зурбагана, знавшие языки всех портов,

смотрели в наши глаза на лучшем из языков.

Были отражения от фонарей Города Королей,

который даже сквозь дни проступал тенямиmdash;

рыцарские доспехи сквозь русско-советскую речь.

Город позволяя шагам победителей течь

по горбам мостовых, вбитых для карет королевских,mdash;

и наши зрачки тонули в их мозаичном блеске.

Был и зелёно-глубокий бархатmdash; всего лишь кусок,

к шее приложенный и просветливший кожу,

и тотчас на прежнее древнее место уложенныйmdash;

выдох до задыханияmdash; laquo;Таня, когда-нибудь... Нет?

Пусть будет такое платье... Пусть оно будет, Таня...raquo;

Но этот лоскут обманет, и через двадцать лет

Валентина его достанет, чтобы отдать сестре

для отделки чужого laquo;будетraquo;.

Были руки, поющие в танце круглые звуки

и музыку линий, просторной амфорой

были бедра, и нераскрытые створы ног

еще не ступили за семейно-простынный порог.

Был на двоих девичник с валютными банками

морского сока густого манго,

был опережающий ритм еще девичьего танго,

стрелявшего по узким стенам хрущёвки без эха

обжигающе жадным смехом, слишком похожим на плач

из будущего, обещавшего Аргентину, мате и мачо.

Раскаленные танцем девичьи плечи

зеркала отражали обратно,

повторяя не слишком слышно и не очень внятно

многократное laquo;пусть оно будет...raquo;

будет... пусть придет и разбудит.

А еще были рыжие пряди барменши с Юкона,

А еще было тело свечиmdash; тепло, бело и полно...

Валентина-Валюша, выслушай и мою душу

она уже народилась из маленькой точки

и набухаетmdash; видишьmdash; единственной почкой,

я уже знаю, подруга, как свечи сгорают

без всякого дыма свою полноту сполна отдавая,

я уже знаю, что значит жить без остатка,

как тянется патока быта ни горько ни сладко,

я понимаю уже, что это значит,

когда дитя-мужчина-алкаш молит молча из-под забора,

и взять вот такого домой, без крови почти и без крова

зная, что только могила была бы ему опорой,

и драться с его судьбой, рожая заново-снова,

не ждать от дитя мужчины, но видеть в мужчине ребёнка,

который не может не станет не будет

топить слепого котенка,

и криком взлетит в потолок над своей головой:

laquo;Валя, прости, я его не могуmdash; это мой, этотmdash; мой!raquo;

...Лечить годами борщами, теплом и телом

и ждать только веры, одной только веры.

* * *

Татьяне Жмайло

Что ж не любишь меня, родной?

Собирайся, пойдем домой.

Там наш кот ждет тебя у крыльца,

там твой сын заболел без отца,

Чей стакан здесь стоит, пустой,

там, где навзничь лежит и твой?

И простыл кусок пирога...

Что ж, зазноба не дорога.

Высыпая пустые листы,

здесь сухие стоят цветы,

и чужая зияет кроватьmdash;

в ней заснуть и больше не встать.

Здесь гадают по цвету волос

и в посуде таится рознь...

...Ты бутылку с собой принес...

Ты ж щетиною весь зарос...

Слышишь?mdash; падая, бьется стекло.

Равнодушием заволокло

эти стены, окно и пол...

Кто ж тебе про меня наплёл?..

Милый мой, нетрезвый, родной

этой девочке быть одной.

Пусть она во сто крат смелейmdash;

здесь в купели не моют детей.

Ничего ты здесь не найдёшь,

только душу в пыль изотрёшь.

В этом доме пахнет тоской.

Что ж молчишь так, тяжелый мой?

Ну какой я тебе конвой...

Собирайся... пошли... со мной...

Осторожней, косяк... дверной...

По тропинке... Держись рукой...

Не люби меня, мой родной,

не люби. Но вернись домой.

* * *

Галине Щекиной

Сестра,

оторвись от кухонного дна.

Чужая и близким, и дальним,

ты, может быть, небу нужна.

Когда небо не слышит тебяmdash;

без тебя остывает земля.

Падай ницmdash; падай вниз,

болью в боль, глиной в глину,

плотью в плоть, грудью в грудь,

чтоб, пустыню расплавив телом,

влагу руслам иссохшим вернуть.

До исподнего выпиты силы

и твоей ненасытной землей.

...что ж так властно теперь мерцает

вдоль тебя, под тобой, над тобой?

Наши души не плачут, а ждут.

И не мы их ведём, а они нас ведут.

* * *

Галине Щекиной

Никто не построит твой дом,

твоего не взрастит за окном,mdash;

сама свою воду носи

и травы свои косиmdash;

строй сама свою землю, сестра.

День за днем, от утра до утра

строй свою говорящую печь,

кирпичи слагая как речь.

Дожди нити протянут в станокmdash;

Заснует по основе утокmdash;

Так сбивается ткань полотна

От гряды до небесного дна.

Строй сама свое небо, сестра.

...Запоет огнем берестаmdash;

вышьет дым покрывало небес.

...Тебе нужно ещё чудес?

* * *

Маме

Под пятой моей хруст, хруст,

снег кругом слеп, пуст.

Выдох mdash; вдох, да и след в след

через ночь mdash; да и в толщу лет.

Иду час, иду день, век.

Кто я? Где? Это я mdash; человек?

Тело? Взгляд? Тропе нет лица,

нет начала и нет конца,

Через кладбище живо прошла mdash;

тихо там. Не мешала, шла mdash;

только шаг за шагом тропа.

Выдох-вдох mdash; и весь мир пропал

за окраину ночи. Пусть.

Мы идем mdash; я и мой хруст,

мы вдвоем mdash; я и мой путь.

А луна запрокинула лик mdash;

Рот поет, а доносит mdash; крик.

Мнится ей: приплывут на зов,

созывающий твердь веков,

души спящих. Но этот плач

породил безымянный палач mdash;

отлив боли, опять прилив.

Лоскут ветра к луне приник mdash;

как гола ты, моя сестра,

как беременна, как проста!

Полынья облаков густа mdash;

как жестока твоя купель!

Ты пуста, ты mdash; весь мир потерь.

Тщетно звать миллиарды лет mdash;

не придут уже, милая, нет.

Души что-то у нас не те mdash;

не летучие к высоте.

Кто же взял да и сунул в клеть?

Одиночество mdash; это смерть.

Я лишь путь. На мне нет лица mdash;

Я движенье к концу от конца.

Я лишь знаю, что где-то mdash; свет,

светит там, где и мира нет.

Замаячит в конце пути.

Но до света mdash; ещё идти.

Знаю mdash; свет гнездится в окне,

маяком оставленный мне.

Мамой держится эта нить mdash;

чтобы мимо не проскочить.

Застучу в живое окно,

через дверь mdash; в жилое тепло.

Мамин взгляд. Пуховой платок.

Кошки рады и ждут итог mdash;

путассу со дна рюкзака.

День-другой mdash; им достанет пока.

Мои валенки встанут в печь

отходить и тепло беречь,

Дом обнимет плечи теплом mdash;

станет ёмко под этим крылом.

Выдох mdash; вдох, да и след во след

через ночь mdash; да и в толщу лет.

Под фуфайкой mdash; холод да пот.

Я дойду до своих ворот.

Путь помечен следами ног

всех спешивших к теплу гнезда.

Упадет под забор звезда mdash;

путь конечен. И вот крыльцо.

Бесконечно mdash; родное лицо.

* * *

Себе

Вязать слова

в снопы травы mdash;

пусть сбудутся потом.

Заварим чай

среди зимы,

мурлыкая с котом.

Чем меньше слов mdash;

тем больше дров,

целительней тепло.

Откроем печь,

заложим щеп,

поставим хлеб в чело.

Пусть с дымом

вынесет ущерб,

чинимый чьим-то злом.

Разбудим кошке

сонных мух mdash;

пусть верует в улов.

Совьём её

волшебный пух

в котёночье гнездо.

И недовязанный носок,

и вышивку крестом mdash;

под стол.

И молча поделить пирог

на душ семейное число.

Чего еще искать и ждать?

Собою свой ковчег питать.

Моим зверям

* * *

Не открывали,

не ждали, не звали.

Вошла незаметно mdash;

быть вместе с нами.

laquo;Не нужно мне

много mdash;

подайте

чуть-чуть,

и я у порога

не задержусь.

Не попрошу

ни денег,

ни хлеба,

мне mdash; ничего,

малого

мне бы,

того,

что не надобно

вашему роду,

что изгоняется

вашей породой,

чего mdash;

вы же знаете mdash;

не существует,

нисколько не весит,

себя не диктует mdash;

душу живу.

Заберу и уйду...raquo;

...Втекла незаметно,

быть может, со снами...

...Или всегда была

в нас,

рядом с нами?

Чакре

Отрывается... растворяется.

...Что оно, невесомое

там и здесь?

...Кто оно есть?

Слезы сами находят дорогу mdash;

куда?..

По коже соль и вода.

И где-нибудь будет опять

наводнение.

Тишина. В ней

смирение.

В ней присутствие

вещего общего.

Совпадение форм и сознаний,

движений, дыханий mdash;

русла жизни

неслышимы и очевидны.

Вызревает душа,

наливаясь виною mdash;

измерением меры.

Пенелопе

Мой маленький зверик,

пушистый и спящий,

сердечком с наперсток

в горсть мне стучащий

так тихо, так стойко

и так невесомо mdash;

ты теплый, ты сонный,

ты есть под рукою,mdash;

я рядом, я рядом,

я рядом с тобою...

Муру

Туда mdash; ведро помоев в руке,

Обратно mdash; той же тропой налегке.

След котом позади бежал, да завис.

mdash; Мура, где запропал? mdash; отзовись!

Что ты, кот, теперь дуром орёшь?

Минус сорок кругом mdash; куда прёшь?

...Кот сугробы метёт голяком,

Блажит матом, истошно вопит,

Да кругами снег боронит:

Лап четыре, а нужно бы пять,

Чтоб четыре разом поджать.

Заземлиться б ему да присесть,

Отжурчать бы благую весть,

Опростаться бы где кипятком,

Да прорваться бы в форточку в дом,

Где теплом верно трудится печь,mdash;

Растянуться б на ней да залечь

До блаженной летней пыли,

До песка, до горячей земли ...

* * *

Солнца диск валится,

красный щит роняя.

Пешая синица

следует до края mdash;

горизонт кормушки

переполнен хлебом.

Будут ей и мушки,

будет мушкам небо.

Травы mdash; несклонимы.

Воздевают пальцы

через снег голимый mdash;

ловят солнца пяльцы.

Вышивать надежду,

ежели ты голый mdash;

хребтина без одежды mdash;

сам в средине поля,mdash;

и лопух тут мистик.

...Такова работа

иссушенных листьев.

* * *

Плывет водой

медовый лист,

и ветер стих.

Бежит грядой

медовый лис

и пишет стих mdash;

за ямкой ямку

точит след

среди головок чеснока.

И коршун сыт,

и свысока

считает кринки

на шестах,

И солнце mdash;

летнее пока.

Окраина моя

пуста

от веса высоты.

Туман вздыхает

до утра,

и не полощутся кусты,

не трутся о ветра.

И мёд

роняют облака

стогам в ответ.

И холода как будто нет.

А тишина

среди полей

о близком будущем молчит:

из-за невидимых дверей

уже грядут,

уже идут

и белый свет,

и белый снег,

и белый стих.